Участник:Hellerick/Сыромятников Н.А.: Древнеяпонский язык: различия между версиями

Материал из LingvoWiki
Перейти к навигацииПерейти к поиску
(Новая страница: «Файл:Syromiatnikov.DrevnejaponskijJazyk.Cover.jpg <!-- РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ ''ЯЗ…»)
 
Строка 69: Строка 69:
 
==От редколлегии==
 
==От редколлегии==
  
Книга доктора филологических наук Николая Александровича Сы-ромятникова (1911-1984) «Древнеяпонский язык» была опубликова-на в 1972 г. в серии «Языки народов Азии и Африки».
+
Книга доктора филологических наук Николая Александровича Сыромятникова (1911-1984) «Древнеяпонский язык» была опубликова-на в 1972 г. в серии «Языки народов Азии и Африки».
  
 
Конечно, за прошедшие три десятилетия наука о японском языке VIII в. и более ранних веков развивалась. Особенно много было сделано в Японии, хотя больше в отношении частных, нежели общих проблем. Нельзя не отметить многолетнюю деятельность профессора Мураяма Ситиро (1908-1995), особенно его книги «Nihоngo no kigen» («Происхождение японского языка», 1973, совместно с Обаяси Таре), «Nihоngo no gоgen» («Происхождение японского языка», 1974), «Nihоngo no hikаku-kеitаirоntеki-kеnkуuu» («Сравнительно-морфологическое исследование японского языка», 1985). Среди западных исследований особо надо указать на работы американского ученого Роя Эндрью Миллера по родственным связям японского языка, прежде всего на книгу «Jарanеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Languаgеs» (Сhiсаgо—Lоndоп, 1971), материал которой не успел учесть Н.А.Сыромятников.
 
Конечно, за прошедшие три десятилетия наука о японском языке VIII в. и более ранних веков развивалась. Особенно много было сделано в Японии, хотя больше в отношении частных, нежели общих проблем. Нельзя не отметить многолетнюю деятельность профессора Мураяма Ситиро (1908-1995), особенно его книги «Nihоngo no kigen» («Происхождение японского языка», 1973, совместно с Обаяси Таре), «Nihоngo no gоgen» («Происхождение японского языка», 1974), «Nihоngo no hikаku-kеitаirоntеki-kеnkуuu» («Сравнительно-морфологическое исследование японского языка», 1985). Среди западных исследований особо надо указать на работы американского ученого Роя Эндрью Миллера по родственным связям японского языка, прежде всего на книгу «Jарanеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Languаgеs» (Сhiсаgо—Lоndоп, 1971), материал которой не успел учесть Н.А.Сыромятников.
Строка 125: Строка 125:
 
использованы в качестве слоговых букв. передающих звучание слов ДЯЯ. Таких памятников, относящихся к VI—VII вв., осталось немного. Гораздо больше разнообразных по жанру текстов было создано в VIII в. К ним относятся 古事記 ''Коzikï'' ‘Анналы’ (букв. ‘Старых дел записи’, далее — «Кодзики»; при первом упоминании названия памятников, состоящие из китайских корней, здесь и далее даются и в иероглифическом написании), записанные в 712 г. со слов сказителя. Они повествуют об истории Японии (''Jаmаtö''), начиная от первобытного хаоса и «эры богов» до начала VII в. Мифы, предания, легенды отражают завоевание союзом племен, проживавших на южном острове Тукуси (нынешнее Кю:сю:), центрально-западного района (это событие теперь относят к концу III в. [см. 44, 173]), прибытие по Японскому морю новых переселенцев с материка, борьбу с аборигенами и т. д. Большая часть текста является переводом на китайский, но немало слов записано знаками, примененными в роли слоговых букв. Это многочисленные имена богов и вождей, топонимия, слова магического содержания, песни. По ним мы можем судить о звучании многих слов ДЯЯ и его грамматике.
 
использованы в качестве слоговых букв. передающих звучание слов ДЯЯ. Таких памятников, относящихся к VI—VII вв., осталось немного. Гораздо больше разнообразных по жанру текстов было создано в VIII в. К ним относятся 古事記 ''Коzikï'' ‘Анналы’ (букв. ‘Старых дел записи’, далее — «Кодзики»; при первом упоминании названия памятников, состоящие из китайских корней, здесь и далее даются и в иероглифическом написании), записанные в 712 г. со слов сказителя. Они повествуют об истории Японии (''Jаmаtö''), начиная от первобытного хаоса и «эры богов» до начала VII в. Мифы, предания, легенды отражают завоевание союзом племен, проживавших на южном острове Тукуси (нынешнее Кю:сю:), центрально-западного района (это событие теперь относят к концу III в. [см. 44, 173]), прибытие по Японскому морю новых переселенцев с материка, борьбу с аборигенами и т. д. Большая часть текста является переводом на китайский, но немало слов записано знаками, примененными в роли слоговых букв. Это многочисленные имена богов и вождей, топонимия, слова магического содержания, песни. По ним мы можем судить о звучании многих слов ДЯЯ и его грамматике.
  
Еще больше текстов, записанных силлабически, в ''万葉集 МаNеus′u:'' [букв. ‘Десяти тысяч листьев собрание’, далее — «Манъё:сю:» (современное произношение)] — в антологии, куда вошло 4516 избранных песен VI—VIII вв. [см. 1]. В этих текстах соблюдается японский порядок слов. Как отмечает К. Е. Черевко, под влиянием родного языка японских авторов, писавших по-китайски, в тексте «Кодзики» имеют место отклонения от правил китайской грамматики [см. 16]. Очевидно, отступления от китайской нормы встречаются и в других памятниках на китайском языке, созданных в Японии.
+
Еще больше текстов, записанных силлабически, в 万葉集 ''МаNеus′u:'' [букв. ‘Десяти тысяч листьев собрание’, далее — «Манъё:сю:» (современное произношение)] — в антологии, куда вошло 4516 избранных песен VI—VIII вв. [см. 1]. В этих текстах соблюдается японский порядок слов. Как отмечает К. Е. Черевко, под влиянием родного языка японских авторов, писавших по-китайски, в тексте «Кодзики» имеют место отклонения от правил китайской грамматики [см. 16]. Очевидно, отступления от китайской нормы встречаются и в других памятниках на китайском языке, созданных в Японии.
  
 
Другие памятники написаны в основном стилем {{разрядка|камбун}} (漢文 букв. ‘ханьское письмо’), т. е. по правилам китайского старописьменного языка. Таковы: 風土記 ''Fu:dоkï'' (букв. ‘Обычаев земель записи’) [см. 9; 10; 11] — описание провинций, 日本書記 ''Nifоns′оkï'' (‘Японские хроники’, далее — «Нихонги») и др.
 
Другие памятники написаны в основном стилем {{разрядка|камбун}} (漢文 букв. ‘ханьское письмо’), т. е. по правилам китайского старописьменного языка. Таковы: 風土記 ''Fu:dоkï'' (букв. ‘Обычаев земель записи’) [см. 9; 10; 11] — описание провинций, 日本書記 ''Nifоns′оkï'' (‘Японские хроники’, далее — «Нихонги») и др.
Строка 227: Строка 227:
 
3. «Культурные слова» (наименования орудий, сельскохозяйственных растений и животных, тканей, видов вооружения, металлов) могут заимствоваться вместе с самими предметами, которые они обозначают. Поэтому наличие общего слоя культурных слов также не доказывает родства языков (хотя часть их может быть и исконно общей). Однако пути распространения таких слов в дописьменную эпоху представляют большой интерес. Хотя возможность заимствований в принципе никто не отрицает, конкретно признаны лишь немногие заимствования из китайского и санскрита: ''uma'' < дp.-кит. *''mra'' ( ~ монг. ''морин'' > pyc. ''мерин''), кор. ''маль'' ‘лошадь’; ''umё'' < cp.-кит. ''mu̯аi'' ‘слива’; ''kаmi'' ‘бyмaгa’ < cp.-кит. *''kam'' (簡) ‘бамбуковая дощечка (для записей)’; ''saje'' < cp.-кит. ''sаi'' ‘игральные кости’; ''sami'' <  кит. < caнcкp. ''s′rаmаnеrа'' (или согд. ''sаmаnа'' [см. J, 340]) ‘послушник’; ''tapu'' < кит. [卒]塔婆 ( < caнcкp.) ‘пагода’, ‘обелиск’ (СЯ ''tо:''); ''pati'' < caнcкp. ''pа:trа'' ‘патра’ (миска нищего монаха) и др.
 
3. «Культурные слова» (наименования орудий, сельскохозяйственных растений и животных, тканей, видов вооружения, металлов) могут заимствоваться вместе с самими предметами, которые они обозначают. Поэтому наличие общего слоя культурных слов также не доказывает родства языков (хотя часть их может быть и исконно общей). Однако пути распространения таких слов в дописьменную эпоху представляют большой интерес. Хотя возможность заимствований в принципе никто не отрицает, конкретно признаны лишь немногие заимствования из китайского и санскрита: ''uma'' < дp.-кит. *''mra'' ( ~ монг. ''морин'' > pyc. ''мерин''), кор. ''маль'' ‘лошадь’; ''umё'' < cp.-кит. ''mu̯аi'' ‘слива’; ''kаmi'' ‘бyмaгa’ < cp.-кит. *''kam'' (簡) ‘бамбуковая дощечка (для записей)’; ''saje'' < cp.-кит. ''sаi'' ‘игральные кости’; ''sami'' <  кит. < caнcкp. ''s′rаmаnеrа'' (или согд. ''sаmаnа'' [см. J, 340]) ‘послушник’; ''tapu'' < кит. [卒]塔婆 ( < caнcкp.) ‘пагода’, ‘обелиск’ (СЯ ''tо:''); ''pati'' < caнcкp. ''pа:trа'' ‘патра’ (миска нищего монаха) и др.
  
Между тем легко показать, что, например, сельскохозяйственная терминология (в особенности древнейшая) пришла в Японию из алтайских языков и частично из языков Юго-Восточной Азии: ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''budуаi'', монг. ''bufjudаi'', кор. ''мuль'' ‘пшеница’, маньчж. ''муяжu'' ‘ячмень’, нанай ''мудu'' ‘овес’ (ср. тагал. ''munggо'' ‘бобы’); ''ара'' ‘чумиза’ ~ тюрк. ''аrра'' ‘ячмень’, мари ''арва'' ‘мякина’, тагал. ''ара'' ‘шелуха зерна’ (ср. кор. ''аль'' ‘зерно’, ‘икринка’); ''inе/inа-'' ‘рис (на корню)’ ~ тагал. ''hinоg'' ‘спелый’, кор. ''u-'' ‘рисовый’, илокано ''innароу'' ‘сваренный рис’ (ср. индонез. ''idjо'' ‘покупать рис на корню’, татар, ''иген'' ‘хлеба’, коми ''uд'' ‘ячмень’); ''kömё'' ‘рис в зерне (очищенный)’ ~ тюрк. ''kömйс'' ‘лепешка, выпекаемая в золе’, вьетн. сбт ‘вареный рис’; ''рijе'' ‘куриное просо’ ~ кор. ''nхu'' ‘просо’, цоу (на Тайзане) ''fïеsï'' ‘очищенный рис (или просо)’, тюрк, ''йjйr'' ‘просо’; ''kаbu'' ‘репа’ ~ тагал. ''kаbuti'' ‘гриб’, тюрк. ''Ъа^mur'' ‘репа’ (ср. рус. ''ка-бач-ок''), индонез. ''gаmbаs'' ‘кабачок’ (дескриптивное слово, название дано по округлой форме); ''suk-'' ‘пахать’, ‘чесать’, ''suki'' ‘лопата’, плуг’ ~ маньчж. ''сухэ'' ‘топор’, индонез. ''sungkаl'' ‘лемех’, тюрк, ''suqï-'' ‘щекотать’, татар, ''сука-лау'' ‘пахать’ (ср. чув. ''суха'', рус. ''соха); аzе'' ‘валик (на поле)’, ‘межа’, маньчж. ''ачань'' ‘место, где сходятся горы’, ‘межа’, тюрк, ''özйk'' ‘узкий
+
Между тем легко показать, что, например, сельскохозяйственная терминология (в особенности древнейшая) пришла в Японию из алтайских языков и частично из языков Юго-Восточной Азии: ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''budуаi'', монг. ''bufjudаi'', кор. ''мuль'' ‘пшеница’, маньчж. ''муяжu'' ‘ячмень’, нанай ''мудu'' ‘овес’ (ср. тагал. ''munggо'' ‘бобы’); ''ара'' ‘чумиза’ ~ тюрк. ''аrра'' ‘ячмень’, мари ''арва'' ‘мякина’, тагал. ''ара'' ‘шелуха зерна’ (ср. кор. ''аль'' ‘зерно’, ‘икринка’); ''inе/inа-'' ‘рис (на корню)’ ~ тагал. ''hinоg'' ‘спелый’, кор. ''u-'' ‘рисовый’, илокано ''innароу'' ‘сваренный рис’ (ср. индонез. ''idjо'' ‘покупать рис на корню’, татар, ''иген'' ‘хлеба’, коми ''uд'' ‘ячмень’); ''kömё'' ‘рис в зерне (очищенный)’ ~ тюрк. ''kömйс'' ‘лепешка, выпекаемая в золе’, вьетн. сбт ‘вареный рис’; ''рijе'' ‘куриное просо’ ~ кор. ''nхu'' ‘просо’, цоу (на Тайзане) ''fïеsï'' ‘очищенный рис (или просо)’, тюрк, ''йjйr'' ‘просо’; ''kаbu'' ‘репа’ ~ тагал. ''kаbuti'' ‘гриб’, тюрк. ''Ъа^mur'' ‘репа’ (ср. рус. ''ка-бач-ок''), индонез. ''gаmbаs'' ‘кабачок’ (дескриптивное слово, название дано по округлой форме); ''suk-'' ‘пахать’, ‘чесать’, ''suki'' ‘лопата’, плуг’ ~ маньчж. ''сухэ'' ‘топор’, индонез. ''sungkаl'' ‘лемех’, тюрк, ''suqï-'' ‘щекотать’, татар, ''сука-лау'' ‘пахать’ (ср. чув. ''суха'', рус. ''соха); аzе'' ‘валик (на поле)’, ‘межа’, маньчж. ''ачань'' ‘место, где сходятся горы’, ‘межа’, тюрк, ''özйk'' ‘узкий проход в горах’, осет. ''аrаеn/аwаеzае'' ‘межа’; ''tа'' ‘поле (заливное)’ ~ кор. ''mma'' ‘земля’, коми ''mы'' ‘поле’; ''раtа'' ‘поле (суходольное)’ ~ ср.-кор. ''рhаt'' ‘поле’, индонез. ''раdаng'' ‘равнина’, ‘поле’, алт. *''pata'' ‘поле’, драв. *''pa:t(t)V'' ‘участок земли’, и.-е. *''pet(H)-'' ‘широкий’, ‘расстилаться’, халха, бур. ''аmар'' ‘целина’, тагал. ''раtаg'' ‘ровный’, ‘гладкий’ и др.
 
 
проход в горах’, осет. ''аrаеn/аwаеzае'' ‘межа’; ''tа'' ‘поле (заливное)’ ~ кор. ''mma'' ‘земля’, коми ''mы'' ‘поле’; ''раtа'' ‘поле (суходольное)’ ~ ср.-кор. ''рhаt'' ‘поле’, индонез. ''раdаng'' ‘равнина’, ‘поле’, алт. *''pata'' ‘поле’, драв. *''pa:t(t)V'' ‘участок земли’, и.-е. *''pet(H)-'' ‘широкий’, ‘расстилаться’, халха, бур. ''аmар'' ‘целина’, тагал. ''раtаg'' ‘ровный’, ‘гладкий’ и др.
 
  
 
При сравнении таких слов нужно брать их не поодиночке, а целыми комплексами, учитывая, что при заимствовании, например земледелия, в язык входит не одиночный термин, а целая группа их.
 
При сравнении таких слов нужно брать их не поодиночке, а целыми комплексами, учитывая, что при заимствовании, например земледелия, в язык входит не одиночный термин, а целая группа их.
Строка 239: Строка 237:
 
===§ 5. Субстрат — малайско-полинезийские языки===
 
===§ 5. Субстрат — малайско-полинезийские языки===
  
Малайско-полинезийские языки имеют общие черты не только с ДЯЯ, но и с урало-алтайскими языками. У них тоже нет грамматических родов, они полисиллабичны, не имеют стечений
+
Малайско-полинезийские языки имеют общие черты не только с ДЯЯ, но и с урало-алтайскими языками. У них тоже нет грамматических родов, они полисиллабичны, не имеют стечений согласных в начале и исходе слов. Как и в ДЯЯ, в них есть много имен, лишенных словообразовательных аффиксов. Е. Д. Поливанов находил, что наличие музыкального ударения является общей чертой для японского и тагальского [см. 55, 246]. Множественность имен в ряде малайских языков также большей частью остается невыраженной. И вообще факультативность ряда грамматических категорий в этих языках соответствует в общем положению в корейском и ДЯЯ. В малайских языках находят и агглютинацию. Роль редупликации (для выражения множественности, видовых значений и т. п.) велика.
 
 
согласных в начале и исходе слов. Как и в ДЯЯ, в них есть много имен, лишенных словообразовательных аффиксов. Е. Д. Поливанов находил, что наличие музыкального ударения является общей чертой для японского и тагальского [см. 55, 246]. Множественность имен в ряде малайских языков также большей частью остается невыраженной. И вообще факультативность ряда грамматических категорий в этих языках соответствует в общем положению в корейском и ДЯЯ. В малайских языках находят и агглютинацию. Роль редупликации (для выражения множественности, видовых значений и т. п.) велика.
 
  
 
Но значительны и отличия от ДЯЯ: 1) сказуемое находится перед подлежащим или следует непссредственно после него; 2) определение следует за определяемым (как и в других языках Юго-Вссточной Азии — кхмерском, вьетнамском, тайском, частично в бирманском); 3) префиксация играет большую роль, чем суффиксация; 4) многие глаголы формально не отличаются от имен (как и в синитических языках); при присоединении префикса чередуется нередко начальный согласный корня: тагал. ''sаk-sāk'' ‘поножовщина’— ''mа-nаk-sйk'' ‘вонзить’, ‘ранить (убить) ножом’. Однако озвончение начального глухого второго компонента сложного слова в ЯЯ можно рассматривать как разновидность такого чередования.
 
Но значительны и отличия от ДЯЯ: 1) сказуемое находится перед подлежащим или следует непссредственно после него; 2) определение следует за определяемым (как и в других языках Юго-Вссточной Азии — кхмерском, вьетнамском, тайском, частично в бирманском); 3) префиксация играет большую роль, чем суффиксация; 4) многие глаголы формально не отличаются от имен (как и в синитических языках); при присоединении префикса чередуется нередко начальный согласный корня: тагал. ''sаk-sāk'' ‘поножовщина’— ''mа-nаk-sйk'' ‘вонзить’, ‘ранить (убить) ножом’. Однако озвончение начального глухого второго компонента сложного слова в ЯЯ можно рассматривать как разновидность такого чередования.
Строка 247: Строка 243:
 
В ДЯЯ префиксов было больше, чем в последующие эпохи. Е. Д. Поливанов находил у ЯЯ общий с языками Филиппин префикс ''mа-'' [см. 55, 143—144], обозначающий в ЯЯ интенсивность качества, а в тагальском образующий прилагательное от имени. Но ''mа-'' — кор. ''мэн-'' ‘самый’, бур. ''мун'' ‘истинный’, ‘настоящий’, коми ''mеd-'' ‘наи-’ (приставка превосходной степени), тюрк, ''еfj'' ‘самый’ (ср. ''mаg- ~ iющ. еrj-'' ‘сгибать’, т. е. ДЯ /п- ~ тюрк. ''0-''). В эвенкийском языке эта морфема употребляется суффиксально: ''-ма'' — суффикс имени прилагательного, ''-мама'' ~ суффикс, усиливающий степень качества. В ДЯЯ суффиксально употребляется служебная морфема ''-rаsi'' ‘видимо’—индонез. ''rаsа'' ‘чувство’, ‘как будто’, ‘по-видимому’ (см. § 49).
 
В ДЯЯ префиксов было больше, чем в последующие эпохи. Е. Д. Поливанов находил у ЯЯ общий с языками Филиппин префикс ''mа-'' [см. 55, 143—144], обозначающий в ЯЯ интенсивность качества, а в тагальском образующий прилагательное от имени. Но ''mа-'' — кор. ''мэн-'' ‘самый’, бур. ''мун'' ‘истинный’, ‘настоящий’, коми ''mеd-'' ‘наи-’ (приставка превосходной степени), тюрк, ''еfj'' ‘самый’ (ср. ''mаg- ~ iющ. еrj-'' ‘сгибать’, т. е. ДЯ /п- ~ тюрк. ''0-''). В эвенкийском языке эта морфема употребляется суффиксально: ''-ма'' — суффикс имени прилагательного, ''-мама'' ~ суффикс, усиливающий степень качества. В ДЯЯ суффиксально употребляется служебная морфема ''-rаsi'' ‘видимо’—индонез. ''rаsа'' ‘чувство’, ‘как будто’, ‘по-видимому’ (см. § 49).
  
Как бы то ни было, отличия в строе не служат препятствием для проникновения лексики из одного языка в другой, в том числе и в дописьменный период. К субстратным малай-ско-полинезийским словам в ДЯЯ можно отнести: ''tарё'' ‘тапа’ (ткань из луба коры бумажной шелковицы) —полинез. ''tара'' (ср. тюрк, ''tер-'' ‘пинать’, ‘молотить’, что соответствует технологии изготовления ткани из куска коры); ''tарu-s-'' ‘повалить’— индонез. ''tарuk'' ‘бить по лицу’, ''tарung'' ‘бить’, ‘колотить’, тюрк. ''töрй-lй-'' ‘бить по голове’, ''töрйn'' ‘вниз’; ''tаbi'' ‘раз’—монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, ‘этаж’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’, ‘снова и снова’; ''tаgit-i'' ‘бурное течение’—тагал. ''tаgistis'' ‘капание’, ‘капель’, кор. ''чагылъ-чагылъ'' — звукоподражание (о бурлящей
+
Как бы то ни было, отличия в строе не служат препятствием для проникновения лексики из одного языка в другой, в том числе и в дописьменный период. К субстратным малай-ско-полинезийским словам в ДЯЯ можно отнести: ''tарё'' ‘тапа’ (ткань из луба коры бумажной шелковицы) —полинез. ''tара'' (ср. тюрк, ''tер-'' ‘пинать’, ‘молотить’, что соответствует технологии изготовления ткани из куска коры); ''tарu-s-'' ‘повалить’— индонез. ''tарuk'' ‘бить по лицу’, ''tарung'' ‘бить’, ‘колотить’, тюрк. ''töрй-lй-'' ‘бить по голове’, ''töрйn'' ‘вниз’; ''tаbi'' ‘раз’—монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, ‘этаж’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’, ‘снова и снова’; ''tаgit-i'' ‘бурное течение’—тагал. ''tаgistis'' ‘капание’, ‘капель’, кор. ''чагылъ-чагылъ'' — звукоподражание (о бурлящей густой жидкости), тюрк. ''ca ~ {ila-'' ‘шуметь’, ‘журчать’; ''sаjа'' ‘стручок’, ‘ножны’ ~ индонез. ''sаjа'' ‘чашка из скорлупы половины кокосового ореха’, эвенк, ''сая'' ‘соединение пальцев у основания’, ‘щель между копытцами (оленя)’; ''sаwо'' ‘шест’ (для отталкивания с лодки) ~ тагал. ''sаgwаn'' ‘весло’, тайск. ''сау'' ‘трость’, ‘палка’, ‘шест’, халха ''саваа'' ‘палка’, фин. ''sаuvа'' ‘посох’, ‘палка’; ''sаgа-si'' ‘крутой’ (о горе) ~ индонез. ''sаgаng'' ‘наклонный’, ‘пологий’; ''sаkа'' ‘наклон’, ‘скат’, ‘гребень (петуха)’ ~ тюрк, ''sаqа'' ‘подножие горы’, тагал. ''sаkа'' ‘пахотное поле’, фин. ''sаkй'' ‘загривок’, ‘холка’; ''sаr-'' ‘уходить’, ‘оставлять’, ‘покидать’ ~ индонез. ''sаrаk'' ‘расставшийся’, ‘расставание’, тагал. ''sаlin'' ‘перемещение’, кор. sa/-/stï- < cp.-кop. ''sоl-'' ‘исчезать’, халха ''сала-лtn'' ‘разлука’ и др.
 
 
густой жидкости), тюрк. ''ca ~ {ila-'' ‘шуметь’, ‘журчать’; ''sаjа'' ‘стручок’, ‘ножны’ ~ индонез. ''sаjа'' ‘чашка из скорлупы половины кокосового ореха’, эвенк, ''сая'' ‘соединение пальцев у основания’, ‘щель между копытцами (оленя)’; ''sаwо'' ‘шест’ (для отталкивания с лодки) ~ тагал. ''sаgwаn'' ‘весло’, тайск. ''сау'' ‘трость’, ‘палка’, ‘шест’, халха ''саваа'' ‘палка’, фин. ''sаuvа'' ‘посох’, ‘палка’; ''sаgа-si'' ‘крутой’ (о горе) ~ индонез. ''sаgаng'' ‘наклонный’, ‘пологий’; ''sаkа'' ‘наклон’, ‘скат’, ‘гребень (петуха)’ ~ тюрк, ''sаqа'' ‘подножие горы’, тагал. ''sаkа'' ‘пахотное поле’, фин. ''sаkй'' ‘загривок’, ‘холка’; ''sаr-'' ‘уходить’, ‘оставлять’, ‘покидать’ ~ индонез. ''sаrаk'' ‘расставшийся’, ‘расставание’, тагал. ''sаlin'' ‘перемещение’, кор. sa/-/stï- < cp.-кop. ''sоl-'' ‘исчезать’, халха ''сала-лtn'' ‘разлука’ и др.
 
  
 
Как и население других крупных островов земного шара, древние японцы говорили на языке пришельцев. Языки-субстраты оказывают в таких случаях влияние в основном на фонетический строй. Судя по отличиям ДЯЯ от других алтайских языков, субстрат обладал следующими особенностями:
 
Как и население других крупных островов земного шара, древние японцы говорили на языке пришельцев. Языки-субстраты оказывают в таких случаях влияние в основном на фонетический строй. Судя по отличиям ДЯЯ от других алтайских языков, субстрат обладал следующими особенностями:
  
1) г и / не различались фонологически (ср. корейский, в котором эти звуки являются позиционными вариантами одной фонемы);
+
1) ''r'' и ''l'' не различались фонологически (ср. корейский, в котором эти звуки являются позиционными вариантами одной фонемы);
  
 
2) дифтонгов и аффрикат не было;
 
2) дифтонгов и аффрикат не было;
Строка 265: Строка 259:
 
Из языков западной части Тихоокеанского бассейна в наибольшей степени этими особенностями обладают полинезийские языки. Но заселение полинезийцами Гавайских и других островов центральной части Тихого океана относят к эпохе после IV—V вв. А племена — носители культуры дзë:мoн жили на территории нынешней Японии за несколько тысяч лет до нашей эры. Значит, они не могли быть полинезийцами. В условиях каменного века они не могли еще сложиться в народность. Каждое из племен должно было говорить на своем племенном языке. Следовательно, можно предполагать, что был не один язык-субстрат, а несколько, хотя и родственных между собой. Они влияли на формирование различий между диалектами ДЯЯ.
 
Из языков западной части Тихоокеанского бассейна в наибольшей степени этими особенностями обладают полинезийские языки. Но заселение полинезийцами Гавайских и других островов центральной части Тихого океана относят к эпохе после IV—V вв. А племена — носители культуры дзë:мoн жили на территории нынешней Японии за несколько тысяч лет до нашей эры. Значит, они не могли быть полинезийцами. В условиях каменного века они не могли еще сложиться в народность. Каждое из племен должно было говорить на своем племенном языке. Следовательно, можно предполагать, что был не один язык-субстрат, а несколько, хотя и родственных между собой. Они влияли на формирование различий между диалектами ДЯЯ.
  
До сих пор считалось, что малайско-полинезийский и урало-алтайский слои лексики ДЯЯ никак не связаны между собой. С этой точки зрения и я критиковал малайско-полинезийскую теорию происхождения ДЯЯ [см. 12, 118—122]. Однако факты говорят о том, что в этих языковых семьях есть немало слов общего происхождения. Если ставить перед собой задачу выявления общих морфем (значения которых могут несколько
+
До сих пор считалось, что малайско-полинезийский и урало-алтайский слои лексики ДЯЯ никак не связаны между собой. С этой точки зрения и я критиковал малайско-полинезийскую теорию происхождения ДЯЯ [см. 12, 118—122]. Однако факты говорят о том, что в этих языковых семьях есть немало слов общего происхождения. Если ставить перед собой задачу выявления общих морфем (значения которых могут несколько видоизмениться в том или ином языке), надо сравнивать не названия предметов, а именно морфемы. Если же исследуют вопрос о том, насколько разошлись те или иные родственные языки, когда примерно это произошло, обычно сравнивают названия ста (или двухсот) наиболее древних предметов, действий и качеств.
 
 
видоизмениться в том или ином языке), надо сравнивать не названия предметов, а именно морфемы. Если же исследуют вопрос о том, насколько разошлись те или иные родственные языки, когда примерно это произошло, обычно сравнивают названия ста (или двухсот) наиболее древних предметов, действий и качеств.
 
  
 
М. Свадеш установил, что за 1000 лет заменяется около 19% таких слов. Два языка, разошедшиеся 1000 лет тому назад, имеют около 66% общих слов основного словарного фонда, разошедшиеся 2000 лет тому назад —44%. Такие ле-ксико-статистические подсчеты показали, что «начало дивергенции тагальского и индонезийского языков восходит примерно к III—V вв. н. э.» [51, 103]. Сравнение в этом плане ДЯЯ с современным языком Токио показало, что разрыв между ними должен составить около 1200 лет [см. 19, 60], что примерно соответствует историческим данным. Расхождение между диалектом острова Окинава и диалектом Kë:тo произошло 1450—1700 лет тому назад [см. там же].
 
М. Свадеш установил, что за 1000 лет заменяется около 19% таких слов. Два языка, разошедшиеся 1000 лет тому назад, имеют около 66% общих слов основного словарного фонда, разошедшиеся 2000 лет тому назад —44%. Такие ле-ксико-статистические подсчеты показали, что «начало дивергенции тагальского и индонезийского языков восходит примерно к III—V вв. н. э.» [51, 103]. Сравнение в этом плане ДЯЯ с современным языком Токио показало, что разрыв между ними должен составить около 1200 лет [см. 19, 60], что примерно соответствует историческим данным. Расхождение между диалектом острова Окинава и диалектом Kë:тo произошло 1450—1700 лет тому назад [см. там же].
Строка 277: Строка 269:
 
Однако даже при полном совпадении звучания и значения два слова из разных языков можно признать общими по происхождению лишь в том случае, если каждая фонема слова одного языка имеет то же соответствие еще хотя бы в нескольких словах другого языка. Надо учесть и словообразовательные особенности. Так, например, сопоставляя ДЯ ''sиsит-''’продвигаться вперед’ с его аналогами, надо сначала установить роль редупликации (полной и неполной, см. § 14), иметь в виду, что не во всех языках ''su'' будет удвоено. Зная, что ''-m-'' нередко можно рассматривать как глаголообразующий формант ДЯЯ, т. е. как особую морфему, мы также не можем рассчитывать, что найдем ''-m'' в сочетании именно с данным корнем в других языках. Таким образом, надо сопоставлять не слова, а лишь их корни:
 
Однако даже при полном совпадении звучания и значения два слова из разных языков можно признать общими по происхождению лишь в том случае, если каждая фонема слова одного языка имеет то же соответствие еще хотя бы в нескольких словах другого языка. Надо учесть и словообразовательные особенности. Так, например, сопоставляя ДЯ ''sиsит-''’продвигаться вперед’ с его аналогами, надо сначала установить роль редупликации (полной и неполной, см. § 14), иметь в виду, что не во всех языках ''su'' будет удвоено. Зная, что ''-m-'' нередко можно рассматривать как глаголообразующий формант ДЯЯ, т. е. как особую морфему, мы также не можем рассчитывать, что найдем ''-m'' в сочетании именно с данным корнем в других языках. Таким образом, надо сопоставлять не слова, а лишь их корни:
  
sиsиm- ~ индонез. ''susung'' ‘двигаться навстречу’, ''susul'' ‘преследовать’, удэ ''susаg'' ‘убегать обратно’, маньчж. ''сосо-pэ-/sosuru-'' ‘отступать назад’, тюрк, ''suöï-'' ‘прыгать’, ‘скакать’, удм. ''сузьы-'' ‘достать’ (до чего-либо), коми ''су-'' ‘настичь’;
+
* sиsиm- ~ индонез. ''susung'' ‘двигаться навстречу’, ''susul'' ‘преследовать’, удэ ''susаg'' ‘убегать обратно’, маньчж. ''сосо-pэ-/sosuru-'' ‘отступать назад’, тюрк, ''suöï-'' ‘прыгать’, ‘скакать’, удм. ''сузьы-'' ‘достать’ (до чего-либо), коми ''су-'' ‘настичь’;
 
+
* ''susu'' ‘сажа’ —кор. ''суш [ < sus'' (SМ, 208)] ‘уголь’, бур. ''сусал'' ‘головешка’, удм. ''су'' ‘сажа’, коми ''сусан'' ‘грязнуля’, фин. ''susi'' ‘уголь’;
''susu'' ‘сажа’ —кор. ''суш [ < sus'' (SМ, 208)] ‘уголь’, бур. ''сусал'' ‘головешка’, удм. ''су'' ‘сажа’, коми ''сусан'' ‘грязнуля’, фин. ''susi'' ‘уголь’;
+
* ''susuk-'' ‘мыть’—тюрк, ''suq-lsоq-'' ‘погружать в жидкость’, ''sus^аq'' ‘черпак’, ''susïq'' ‘ведро’, индонез. ''susuk'' ‘канал’;
 
+
* ''suk-'' ‘расчесывать’ ~ тагал. ''suklау'' ‘расческа’, индонез. ''su-gаr'' ‘расчесывать (волосы рукой)’, эст. ''sugа'' ‘гребень’, тюрк. ''su-'' ‘тянуть’ (но удм. ''согы'' ‘чесалка’);
''susuk-'' ‘мыть’—тюрк, ''suq-lsоq-'' ‘погружать в жидкость’, ''sus^аq'' ‘черпак’, ''susïq'' ‘ведро’, индонез. ''susuk'' ‘канал’;
+
* ''sukuр-'' ‘черпать’ —эвенк, ''соко-'' ‘начерпать’, тюрк, ''swjsubl suv'' ‘вода’, индонез. ''sungаi'' ‘река’ (ср. ''sudu'' ‘черпак’);
 
+
* ''sudi'' ‘жила’, ‘линия’ —монг. ''sudа-sun'' ‘артерия’, маньчж. ''sudаlа'' ‘кровеносный сосуд’, тув. ''судал'' ‘жила’, индонез. ''su-rih'' ‘линия’ (ср. ''sudi'' ‘чистый’, ''sudut'' ‘угол’);
''suk-'' ‘расчесывать’ ~ тагал. ''suklау'' ‘расческа’, индонез. ''su-gаr'' ‘расчесывать (волосы рукой)’, эст. ''sugа'' ‘гребень’, тюрк. ''su-'' ‘тянуть’ (но удм. ''согы'' ‘чесалка’);
+
* ''sur-'' ‘тереть’, ‘красть’ —индонез. ''suruk'' ‘пролезть’, ‘скрыться’; тюрк, ''sйrt-'' ‘втирать’, коми ''дзурm-'' ‘точить’, ‘добывать огонь трением’;
 
+
* ''sunе'' ‘костный мозг’ ( > CЯ ‘голень’)—индонез. ''sungsum'' ‘костный мозг’, тюрк, ''sйfjйk'' ‘кость’;
''sukuр-'' ‘черпать’ —эвенк, ''соко-'' ‘начерпать’, тюрк, ''swjsubl suv'' ‘вода’, индонез. ''sungаi'' ‘река’ (ср. ''sudu'' ‘черпак’);
+
* ''sumi'' ‘уголь’ —удм. ''шум'' ‘сажа’, тагал. ''suub-in'' ‘окуривать’ (ср. халха ''суумuй-х'' ‘становиться тусклым’), коми ''шом'' ‘уголь’;
 
+
* ''sum-'' ‘жить’—кор. ''сум'' ‘дыхание’, эвенк, ''сумна-'' ‘биться (о сердце)’, индонез. ''sumрit'' ‘стрелять из духовой трубки’;
''sudi'' ‘жила’, ‘линия’ —монг. ''sudа-sun'' ‘артерия’, маньчж. ''sudаlа'' ‘кровеносный сосуд’, тув. ''судал'' ‘жила’, индонез. ''su-rih'' ‘линия’ (ср. ''sudi'' ‘чистый’, ''sudut'' ‘угол’);
+
* ''sumi'' ‘внутрзнний угол’—кор. ''сум-'' ‘прятаться’, эвенк, ''су-мэm-'' ‘скрывать’, ‘укрывать’, туркм. ''cyмa:m-'' ‘скрываться’;
 
+
* ''sum-'' ‘проясниться’, ‘стать чистым’ —тюрк, ''sйzйk'' ‘прозрачный’, индонез. ''sumur'' ‘колодец’, маньчж. ''sumin'' ‘глубокий’;
''sur-'' ‘тереть’, ‘красть’ —индонез. ''suruk'' ‘пролезть’, ‘скрыться’; тюрк, ''sйrt-'' ‘втирать’, коми ''дзурm-'' ‘точить’, ‘добывать огонь трением’;
+
* ''sumеrа'' ‘правитель’—индонез. ''sumurung'' ‘привилегированный’, тув. ''сымыраа-ш'' ‘колдун’.
  
''sunе'' ‘костный мозг’ ( > CЯ ‘голень’)—индонез. ''sungsum'' ‘костный мозг’, тюрк, ''sйfjйk'' ‘кость’;
+
Приведенные в очерке сопоставления это лишь часть собранного сравнительного материала. Все они (как это сделано тут для слов на sи-) проверены с точки зрения регулярности звуковых соответствий и неминуемых ее нарушений при сопоставлении родственных корней (см. § 11).
 
 
''sumi'' ‘уголь’ —удм. ''шум'' ‘сажа’, тагал. ''suub-in'' ‘окуривать’ (ср. халха ''суумuй-х'' ‘становиться тусклым’), коми ''шом'' ‘уголь’;
 
 
 
''sum-'' ‘жить’—кор. ''сум'' ‘дыхание’, эвенк, ''сумна-'' ‘биться (о сердце)’, индонез. ''sumрit'' ‘стрелять из духовой трубки’;
 
 
 
''sumi'' ‘внутрзнний угол’—кор. ''сум-'' ‘прятаться’, эвенк, ''су-мэm-'' ‘скрывать’, ‘укрывать’, туркм. ''cyмa:m-'' ‘скрываться’;
 
 
 
''sum-'' ‘проясниться’, ‘стать чистым’ —тюрк, ''sйzйk'' ‘прозрачный’, индонез. ''sumur'' ‘колодец’, маньчж. ''sumin'' ‘глубокий’;
 
 
 
''sumеrа'' ‘правитель’—индонез. ''sumurung'' ‘привилегированный’, тув. ''сымыраа-ш'' ‘колдун’.
 
 
 
Приведенные в очерке сопоставления это лишь часть собранного сравнительного материала. Все они (как это сделано тут для слов на sи-) проверены с точки зрения регулярности
 
 
 
звуковых соответствий и неминуемых ее нарушений при сопоставлении родственных корней (см. § 11).
 
  
 
Арисака Хидэо высказал мнение о том, что в ДЯЯ было ''не s, а tf (ч''). Он отмечает, что знаки, впоследствии применявшиеся для написания слогов 5а, ''shi, su, shе, sо'', в китайской письменности того времени обозначали слоги, которые имели начальным согласным шипящие, свистящие и аффрикаты, глухие и звонкие, придыхательные и непридыхательные [см. 30, 143]. Однако поскольку ни один японский диалект не сохранил тут мягкой аффрикаты, в начале эпохи Хэйан было, по его мнению, ''ts'' [см. 30, 149]. Действительно, алтайские шипящие имеют в ДЯЯ такие же соответствия, как и свистящие. По крайней мере часть тюркских s и ''ö'' соответствует ДЯ s: тюрк. s7s" ‘вертел’ (также ‘oпyxoль’) ~ ДЯ sш ‘мясо’ (то, что надевается на вертел), ''sas-u'' ‘колоть’, ‘пронзать’; тюрк, ''Su, $й, öu'' (постпозитивная усилительная частица при повелительной форме глагола) ~ ДЯ ''-sö'' (суффикс запретительной формы глагола); тюрк. ''Sоr'' ‘соленый’ ~ ДЯ ''siро'' ‘соль’; тюрк, ''сïbïq/ сubuq'' ‘прут’, ‘стебель’ ( > pyc. чубук) ~ ДЯ ''slba'' ‘кусты’, ‘веточки кустов’, ‘прутья’; тюрк, ''сim-siz'' ‘без морщин’ ~ ДЯ ''siwa'' ‘морщина’; тюрк, ''сabaq'' ‘мелкая рыба’ ~ ДЯ ''saba'' ‘скумбрия’; тюрк, ''сaiir'' ‘молодое вино’ ~ ДЯ ''sakё'' ‘водка’, тюрк, ''сi'' ‘роса’, ‘сырой’, ‘влажный’ ~ ДЯ ''si-midu'' ‘чистая вода’ и др.
 
Арисака Хидэо высказал мнение о том, что в ДЯЯ было ''не s, а tf (ч''). Он отмечает, что знаки, впоследствии применявшиеся для написания слогов 5а, ''shi, su, shе, sо'', в китайской письменности того времени обозначали слоги, которые имели начальным согласным шипящие, свистящие и аффрикаты, глухие и звонкие, придыхательные и непридыхательные [см. 30, 143]. Однако поскольку ни один японский диалект не сохранил тут мягкой аффрикаты, в начале эпохи Хэйан было, по его мнению, ''ts'' [см. 30, 149]. Действительно, алтайские шипящие имеют в ДЯЯ такие же соответствия, как и свистящие. По крайней мере часть тюркских s и ''ö'' соответствует ДЯ s: тюрк. s7s" ‘вертел’ (также ‘oпyxoль’) ~ ДЯ sш ‘мясо’ (то, что надевается на вертел), ''sas-u'' ‘колоть’, ‘пронзать’; тюрк, ''Su, $й, öu'' (постпозитивная усилительная частица при повелительной форме глагола) ~ ДЯ ''-sö'' (суффикс запретительной формы глагола); тюрк. ''Sоr'' ‘соленый’ ~ ДЯ ''siро'' ‘соль’; тюрк, ''сïbïq/ сubuq'' ‘прут’, ‘стебель’ ( > pyc. чубук) ~ ДЯ ''slba'' ‘кусты’, ‘веточки кустов’, ‘прутья’; тюрк, ''сim-siz'' ‘без морщин’ ~ ДЯ ''siwa'' ‘морщина’; тюрк, ''сabaq'' ‘мелкая рыба’ ~ ДЯ ''saba'' ‘скумбрия’; тюрк, ''сaiir'' ‘молодое вино’ ~ ДЯ ''sakё'' ‘водка’, тюрк, ''сi'' ‘роса’, ‘сырой’, ‘влажный’ ~ ДЯ ''si-midu'' ‘чистая вода’ и др.
Строка 325: Строка 303:
 
{| class="wikitable"
 
{| class="wikitable"
 
|-
 
|-
| k-g
+
| k—g
 
| s—z
 
| s—z
 
| t—d
 
| t—d
Строка 332: Строка 310:
 
|
 
|
 
|
 
|
| п
+
| n
 
| m
 
| m
 
|-
 
|-
 
|
 
|
| ]
+
| l
| г
+
| r
 
| w
 
| w
 
|}
 
|}
Строка 343: Строка 321:
 
Сонанты ''n, m, j'', г, ''w'' фонетически — звонкие, а фонологически — нейтральные, так как в ЯЯ они не имеют глухих соответствий (ср. бирманские сонанты). Так, в анлауте звонкие не встречались, но сонанты (кроме г) нередко начинают собой слово. Лишь в немногих недавних заимствованиях из китайского (далее — канго) и санскрита это правило нарушалось: ''Ыра'' (J, 620) ‘чeтыpex(пяти)cтpyнный музыкальный инструмент’; ''bаrатоni'' (М, 3856) ‘брахманы’ ( < caнcкp. ''brаhmаnа); gаkï'' (М, 608) ‘голодный черт’( < кит. < caнcкp.); ''dаniwоti'' (М, 3847) ‘жертвующий на храм’ ( < caнcкp. ''dūnараtï'') и немногие другие. Но ''bаkё'' (J, 574) ‘способ’, ‘умение’ не канго и среди древнеяпонских слов выглядело аномалией.
 
Сонанты ''n, m, j'', г, ''w'' фонетически — звонкие, а фонологически — нейтральные, так как в ЯЯ они не имеют глухих соответствий (ср. бирманские сонанты). Так, в анлауте звонкие не встречались, но сонанты (кроме г) нередко начинают собой слово. Лишь в немногих недавних заимствованиях из китайского (далее — канго) и санскрита это правило нарушалось: ''Ыра'' (J, 620) ‘чeтыpex(пяти)cтpyнный музыкальный инструмент’; ''bаrатоni'' (М, 3856) ‘брахманы’ ( < caнcкp. ''brаhmаnа); gаkï'' (М, 608) ‘голодный черт’( < кит. < caнcкp.); ''dаniwоti'' (М, 3847) ‘жертвующий на храм’ ( < caнcкp. ''dūnараtï'') и немногие другие. Но ''bаkё'' (J, 574) ‘способ’, ‘умение’ не канго и среди древнеяпонских слов выглядело аномалией.
  
.Слова, которые позднее стали произноситься с начальным звонким, или вообще не зафиксированы в памятниках VIII в., или еще начинались с глухого: ''рuti'' ‘пегий’ (о лoшaди) > Hn ''buti; tödö'' ~ звукоподражание (о стуке, тoпoтe) > Hn ''dоndоп; töjöm-u'' ‘разноситься’ (о звyкe) > Hn ''dоjо-mеk-u; kama > Hn gаma'' ‘рогоз широколистный’; ''sаma'' ‘вид’ > Hn ''zаma'' ( ~ тагал. ''sаmй'' ‘зло’).
+
Слова, которые позднее стали произноситься с начальным звонким, или вообще не зафиксированы в памятниках VIII в., или еще начинались с глухого: ''рuti'' ‘пегий’ (о лoшaди) > Hn ''buti; tödö'' ~ звукоподражание (о стуке, тoпoтe) > Hn ''dоndоп; töjöm-u'' ‘разноситься’ (о звyкe) > Hn ''dоjо-mеk-u; kama > Hn gаma'' ‘рогоз широколистный’; ''sаma'' ‘вид’ > Hn ''zаma'' ( ~ тагал. ''sаmй'' ‘зло’).
  
Даже ономатопоэтических слов, начинающихся на звонкий, было очень мало. На ''b-, d-, g-'' начинались лишь постпозитивные частицы и суффиксы (''-bаkаri'' ‘только’, ‘около’, ''-dаmï'' ‘примерно’, ''-götö'' ‘подобно’, ''-götöni'' ‘каждый’), суффикс притяжательного падежа ''-gа'', восклицательная частица ''-zö'' (чаще -sö). Это объясняется правилом ЯЯ: начальный глухой второго компонента сложного слова озвончается, если во втором компоненте нет другого звонкого (наличие сонанта не препятствует озвончению глухого): ''jаmаtögötö'' ‘японское кото’ (шестиструнный музыкальный инструмент), ''jаmаdöri'' ‘крупный
+
Даже ономатопоэтических слов, начинающихся на звонкий, было очень мало. На ''b-, d-, g-'' начинались лишь постпозитивные частицы и суффиксы (''-bаkаri'' ‘только’, ‘около’, ''-dаmï'' ‘примерно’, ''-götö'' ‘подобно’, ''-götöni'' ‘каждый’), суффикс притяжательного падежа ''-gа'', восклицательная частица ''-zö'' (чаще -sö). Это объясняется правилом ЯЯ: начальный глухой второго компонента сложного слова озвончается, если во втором компоненте нет другого звонкого (наличие сонанта не препятствует озвончению глухого): ''jаmаtögötö'' ‘японское кото’ (шестиструнный музыкальный инструмент), ''jаmаdöri'' ‘крупный фазан’ (букв, ‘горная птица’), ''рibаrа'' ‘роща кипарисовика’, ''wаsаsаzаkё'' ‘молодое сакэ’. Такое озвончение имеет место только в том случае, если первый компонент по смыслу определяет второй. В копулятивных композитах, например ''uiрара'' ‘отец и мать’, озвончения нет. Нет его и в сложных глаголах: ''kаkitör-'' ‘нарисовать’ и т. п.
 
 
фазан’ (букв, ‘горная птица’), ''рibаrа'' ‘роща кипарисовика’, ''wаsаsаzаkё'' ‘молодое сакэ’. Такое озвончение имеет место только в том случае, если первый компонент по смыслу определяет второй. В копулятивных композитах, например ''uiрара'' ‘отец и мать’, озвончения нет. Нет его и в сложных глаголах: ''kаkitör-'' ‘нарисовать’ и т. п.
 
  
 
Озвончение начального глухого сигнализирует о появлении единого сложного слова. Значит, это не чисто фонетическое явление, не просто «обретение голоса» под влиянием соседних гласных при попадании глухого в интервокальное положение. Однако иногда озвончение отсутствует без■ видимых причин: ''jаkаrа'' ‘семья’ (''jа'' ‘дом’), хотя в других сложных словах с тем же вторым компонентом озвончение есть: ''раrаgаrа'' ‘братья и сестры’ (''раrа'' ‘живот’), ''ugаrа'' ‘семья’ (''umi'' ‘рождая’), ''töто-gаrа'' ‘друзья’ (''-kаrа'' ~ эвенк, ''каланjхалан'' ‘род’, монг. ''qаri'' ‘род’, ‘племя’, нивх, ''кал'' ‘род’, мари, удм. ''калик'' ‘народность’, яв. ''kuli'' ‘род’, ‘племя’, тюрк, ''qаlïn'' ‘многочисленный’, ‘стая’, ‘толпа’).
 
Озвончение начального глухого сигнализирует о появлении единого сложного слова. Значит, это не чисто фонетическое явление, не просто «обретение голоса» под влиянием соседних гласных при попадании глухого в интервокальное положение. Однако иногда озвончение отсутствует без■ видимых причин: ''jаkаrа'' ‘семья’ (''jа'' ‘дом’), хотя в других сложных словах с тем же вторым компонентом озвончение есть: ''раrаgаrа'' ‘братья и сестры’ (''раrа'' ‘живот’), ''ugаrа'' ‘семья’ (''umi'' ‘рождая’), ''töто-gаrа'' ‘друзья’ (''-kаrа'' ~ эвенк, ''каланjхалан'' ‘род’, монг. ''qаri'' ‘род’, ‘племя’, нивх, ''кал'' ‘род’, мари, удм. ''калик'' ‘народность’, яв. ''kuli'' ‘род’, ‘племя’, тюрк, ''qаlïn'' ‘многочисленный’, ‘стая’, ‘толпа’).
Строка 357: Строка 333:
 
Однако в тюркских языках незаимствованных слов с начальным й- крайне мало: ''nа-ni'' ‘что?’—тюрк, ''nе'' ‘что?’. Во многих других случаях ДЯ й- соответствует тюрк, ''-j:'' «а —тюрк, ''jеr'' ‘земля’, ''nör-'' ~ тюрк, ''jиг-lа-'' ‘петь’ [ср. 38, 170]. В корейском утрачено начальное ''n-'' перед ''i: i-'' ‘нести на голове’. ДЯ и другие языки, сохраняющие й-, отражают общеалтайское *й-. Тюрк, ''j-'' ( < *й) — относительно новый звук.
 
Однако в тюркских языках незаимствованных слов с начальным й- крайне мало: ''nа-ni'' ‘что?’—тюрк, ''nе'' ‘что?’. Во многих других случаях ДЯ й- соответствует тюрк, ''-j:'' «а —тюрк, ''jеr'' ‘земля’, ''nör-'' ~ тюрк, ''jиг-lа-'' ‘петь’ [ср. 38, 170]. В корейском утрачено начальное ''n-'' перед ''i: i-'' ‘нести на голове’. ДЯ и другие языки, сохраняющие й-, отражают общеалтайское *й-. Тюрк, ''j-'' ( < *й) — относительно новый звук.
  
В ряде корней ДЯ й- соответствует ''l-'' в тех языках, которые его имеют: ''nаmi'' ‘волна’ —маньчж. ''наму'' ‘океан’, эвен. ''нам/лам'' ‘море’, эвенк, ''ламу'' ‘море’, и.-е. *''la:ma:'' ‘лужа’, ‘болото’, фин. ''lаmрi'' ‘пруд’, халха ''намлза-х'', индонез. ''lаmbаi''
+
В ряде корней ДЯ й- соответствует ''l-'' в тех языках, которые его имеют: ''nаmi'' ‘волна’ —маньчж. ''наму'' ‘океан’, эвен. ''нам/лам'' ‘море’, эвенк, ''ламу'' ‘море’, и.-е. *''la:ma:'' ‘лужа’, ‘болото’, фин. ''lаmрi'' ‘пруд’, халха ''намлза-х'', индонез. ''lаmbаi'' ‘колыхаться’, тагал. ''lаmbоg'' ‘плеск’, тайск. ''нам'' ‘вода’; ''по'' < M, 839)/я« (М, 837) ‘целина’ ~ айну ''nuр'' ‘поле’, кор. ''нон'' ‘рисовое поле’, эск. ''ну-на'' ‘земля’, ‘местность’, ‘страна’, но удм. ''луд'' ‘поле’, ‘дикий’; ''nuр-'' ‘шить’, ‘прэшивать’ ~ эвенк. ''лупа-''’вонзить’, кор. ''нуби'' ‘стежка’ (одеяла и т. п.), нивх, ''нух'' ‘игла’, эск. ''нувун'' ‘ушко’, ‘иголка’. Такое ДЯ ''n-'' восходит к */-.
 
 
‘колыхаться’, тагал. ''lаmbоg'' ‘плеск’, тайск. ''нам'' ‘вода’; ''по'' < M, 839)/я« (М, 837) ‘целина’ ~ айну ''nuр'' ‘поле’, кор. ''нон'' ‘рисовое поле’, эск. ''ну-на'' ‘земля’, ‘местность’, ‘страна’, но удм. ''луд'' ‘поле’, ‘дикий’; ''nuр-'' ‘шить’, ‘прэшивать’ ~ эвенк. ''лупа-''’вонзить’, кор. ''нуби'' ‘стежка’ (одеяла и т. п.), нивх, ''нух'' ‘игла’, эск. ''нувун'' ‘ушко’, ‘иголка’. Такое ДЯ ''n-'' восходит к */-.
 
  
 
То, что часть ДЯ ''n-'' соответствует тюрк, /-, не означает, что тюрк. /"- всегда соответствует ДЯ ''n-.'' Напротив, в большинстве случаев ДЯ ''j-'' соответствует тюрк, /-: ''jа'' ‘дом’ ~ тюрк, ''jар-'' ‘строить’; ''jаk-'' ‘жечь’ ~ тюрк. ''jаq-tиг-'' ‘зажигать’, маньчж. ''яха'' ‘жар от угольев’; ''jаgаtе'' ‘возле’, ‘близко’ ( > ’вcкope’) ~ тюpк. у’ат- ‘приближаться’; ''jаma'' ‘гора’, ‘лес’ ~ тур. ''уаmад'' ‘склон (горы)’, коми ''ямас'' ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’, эвенк. ''я:нг'' ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк, ''янгъянгай'' ‘гора’. Однако древнетюркское ''j-'' соответствует ''ж (дж'') казахского и киргизского языков. Очевидно, что и древнеяпонское ''j-'' соответствует ''ж'' в киргизском и казахском языках: ''jаri'' ‘копье’ ~ кирг. ''жар-'' ‘колоть’.
 
То, что часть ДЯ ''n-'' соответствует тюрк, /-, не означает, что тюрк. /"- всегда соответствует ДЯ ''n-.'' Напротив, в большинстве случаев ДЯ ''j-'' соответствует тюрк, /-: ''jа'' ‘дом’ ~ тюрк, ''jар-'' ‘строить’; ''jаk-'' ‘жечь’ ~ тюрк. ''jаq-tиг-'' ‘зажигать’, маньчж. ''яха'' ‘жар от угольев’; ''jаgаtе'' ‘возле’, ‘близко’ ( > ’вcкope’) ~ тюpк. у’ат- ‘приближаться’; ''jаma'' ‘гора’, ‘лес’ ~ тур. ''уаmад'' ‘склон (горы)’, коми ''ямас'' ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’, эвенк. ''я:нг'' ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк, ''янгъянгай'' ‘гора’. Однако древнетюркское ''j-'' соответствует ''ж (дж'') казахского и киргизского языков. Очевидно, что и древнеяпонское ''j-'' соответствует ''ж'' в киргизском и казахском языках: ''jаri'' ‘копье’ ~ кирг. ''жар-'' ‘колоть’.
Строка 385: Строка 359:
 
В ДЯЯ было восемь кратких гласных: ''а, ё, е, ï, i, ö, о, а.'' К IX в. произошла конвергенция: ''ëXe=e'', ''ïxi'' ''= i, öXo=o.'' Сложившаяся в IX в. слоговая азбука отражает только пять гласных. Поэтому памятники VIII в. для этимологии ЯЯ являются исключительно ценными. (О том, как обозначались в них восемь гласных, см. в конце § 10.)
 
В ДЯЯ было восемь кратких гласных: ''а, ё, е, ï, i, ö, о, а.'' К IX в. произошла конвергенция: ''ëXe=e'', ''ïxi'' ''= i, öXo=o.'' Сложившаяся в IX в. слоговая азбука отражает только пять гласных. Поэтому памятники VIII в. для этимологии ЯЯ являются исключительно ценными. (О том, как обозначались в них восемь гласных, см. в конце § 10.)
  
''а'' — наиболее употребительный гласный. О появлении ''а'' в первом слоге под влиянием регрессивной ассимиляции см. § 8. Звук ''а'' встречается в конце первого компонента сложного слова, который в роли самостоятельного слова имел ''-ё.''
+
* ''а'' — наиболее употребительный гласный. О появлении ''а'' в первом слоге под влиянием регрессивной ассимиляции см. § 8. Звук ''а'' встречается в конце первого компонента сложного слова, который в роли самостоятельного слова имел ''-ё.''
 
+
* ''ё'' ~ встречался редко, в исходе слова чередуется с ''а: sаkё'', но ''sаkаduki'' ‘чарка для сакэ’. Морфем с ''ё'' во всех слогах почему-то не было (в ''mёd-е'' ‘любовь’— две морфемы). Слог с ''ё'' не мог соседствовать со слогом сев одной и той же морфеме (в ''tеr-еr-е'' ‘сияет’ — три морфемы).
''ё'' ~ встречался редко, в исходе слова чередуется с ''а: sаkё'', но ''sаkаduki'' ‘чарка для сакэ’. Морфем с ''ё'' во всех слогах почему-то не было (в ''mёd-е'' ‘любовь’— две морфемы). Слог с ''ё'' не мог соседствовать со слогом сев одной и той же морфеме (в ''tеr-еr-е'' ‘сияет’ — три морфемы).
+
* ''е'' — с другими гласными не чередовался. Значит, ''е'', который чередуется с ''а'', восходит к *''ë: раnе'' ‘лодка’, но ''рunа-nö-рё'' ‘лодки нос’ (''pune < *punë''). В двусложном корне не было двух ''е.''
 
+
* ''I'' ( = pyc. ''u'') — чередовался с ''ö'' в исходе слова: ''kï'' ‘дерево’, но ''kökё'' ‘мох’ (букв, ‘дерева волосы’), ''kö-nö-ра'' ‘древесная листва’, ''kö-nö-mï'' ‘плоды’ (лексикализация определительных словосочетаний); ''рï'' ‘огонь’, но ''ро-nö-ро'' ‘пламя’ ''\po- < *pö-;'' конечное ''-ро'' — та же морфема, что и ''ро'' ‘колос’, ‘верхушка’ (см. J, 600)]. Гласный ''l'' чередовался и с и: ''rrii'' ‘тело’— ''mukurо'' ‘мертвое тело’ ( ~ удм. ''мугор'' ‘тело’). Но такие случаи редки. (О переходе ''ï'' в первом слоге в и или ''а'' см. § 8.)
''е'' — с другими гласными не чередовался. Значит, ''е'', который чередуется с ''а'', восходит к *''ë: раnе'' ‘лодка’, но ''рunа-nö-рё'' ‘лодки нос’ (''pune < *punë''). В двусложном корне не было двух ''е.''
+
* / — в составе первого слога слова может считаться древнейшим звуком. Под влиянием ''u'' или ''а'' второго слога гласный i нередко переходил в ''u'' или ''а'' (см. § 8). Может соседствовать со слогом с любым гласным.
 
+
* ö — в сссгаве одной неодносложной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''о.'' Есть немало слов, оrласованных на ''ö: tökörö'' ‘место’, ''kökörö'' ‘сердце’ и т. д.
''I'' ( = pyc. ''u'') — чередовался с ''ö'' в исходе слова: ''kï'' ‘дерево’, но ''kökё'' ‘мох’ (букв, ‘дерева волосы’), ''kö-nö-ра'' ‘древесная листва’, ''kö-nö-mï'' ‘плоды’ (лексикализация определительных
+
* ''о'' — в составе одной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''ö.'' Слов, в которых два слога имели бы гласный ''о'', было всего пять: ''тото'' ‘ляжки’, ''тото'' ‘сто’, ''ïtоkо'' ‘друг’, ''sinопо'' — звукоподражание (о просачивании воды), ''kоgо'' — звукоподражание (о стуке). Морфем, в которых слог с ''о'' (или ''ö'') соседствовал бы со слогом на и, тоже было мало: 13 слов сив первом слоге и с о во втором и всего восемь слов с ''ö'' и и (в разных позициях) [см. об этом 38, 160—161].  
 
 
словосочетаний); ''рï'' ‘огонь’, но ''ро-nö-ро'' ‘пламя’ ''\po- < *pö-;'' конечное ''-ро'' — та же морфема, что и ''ро'' ‘колос’, ‘верхушка’ (см. J, 600)]. Гласный ''l'' чередовался и с и: ''rrii'' ‘тело’— ''mukurо'' ‘мертвое тело’ ( ~ удм. ''мугор'' ‘тело’). Но такие случаи редки. (О переходе ''ï'' в первом слоге в и или ''а'' см. § 8.)
 
 
 
/ — в составе первого слога слова может считаться древнейшим звуком. Под влиянием ''u'' или ''а'' второго слога гласный i нередко переходил в ''u'' или ''а'' (см. § 8). Может соседствовать со слогом с любым гласным.
 
 
 
ö — в сссгаве одной неодносложной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''о.'' Есть немало слов, оrласованных на ''ö: tökörö'' ‘место’, ''kökörö'' ‘сердце’ и т. д.
 
 
 
''о'' — в составе одной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''ö.'' Слов, в которых два слога имели бы гласный ''о'', было всего пять: ''тото'' ‘ляжки’, ''тото'' ‘сто’, ''ïtоkо'' ‘друг’, ''sinопо'' — звукоподражание (о просачивании воды), ''kоgо'' — звукоподражание (о стуке). Морфем, в которых слог с ''о'' (или ''ö'') соседствовал бы со слогом на и, тоже было мало: 13 слов сив первом слоге и с о во втором и всего восемь слов с ''ö'' и и (в разных позициях) [см. об этом 38, 160—161].
 
  
 
Не было ни одного двусложного корня, в котором было бы и ''о'' и ''ö.'' Это явный признак сингармонизма: как и в алтайских языках, сохранивших гармонию гласных, в одном слове не могли находиться гласные двух разных рядов.
 
Не было ни одного двусложного корня, в котором было бы и ''о'' и ''ö.'' Это явный признак сингармонизма: как и в алтайских языках, сохранивших гармонию гласных, в одном слове не могли находиться гласные двух разных рядов.
  
и — в СЯЯ самый узкий гласный. В отличие от древнетюрк-ского языка, где было два разных и (и и й), в ДЯЯ было только одно и. Тем не менее и ограниченно употреблялся в одной морфеме как с ''о'' (см. выше), так и с ''ö.'' Гласный и обнаружен в одном слове с ''ö'' лишь в трехсложных и многосложных (этимологически непростых?) словах: ''usirö'' ‘задняя сторона’ (''siri'' ‘зад’), ''рukurö'' ‘мешок’ (от ''рuk-u'' ‘дуть’), ''kömurа'' ‘икры’, ''musirö'' ‘рогожа’ (''musub-'' ‘связывать’).
+
* и — в СЯЯ самый узкий гласный. В отличие от древнетюрк-ского языка, где было два разных и (и и й), в ДЯЯ было только одно и. Тем не менее и ограниченно употреблялся в одной морфеме как с ''о'' (см. выше), так и с ''ö.'' Гласный и обнаружен в одном слове с ''ö'' лишь в трехсложных и многосложных (этимологически непростых?) словах: ''usirö'' ‘задняя сторона’ (''siri'' ‘зад’), ''рukurö'' ‘мешок’ (от ''рuk-u'' ‘дуть’), ''kömurа'' ‘икры’, ''musirö'' ‘рогожа’ (''musub-'' ‘связывать’).
  
Таким образом, правила сингармонизма распространялись лишь на одну корневую морфему (и немногочисленные форманты залогов и переходности/непереходности). Такой тип сингармонизма характерен скорее для индонезийского, чем для алтайских языков [см. 50, 218 и сл.]. В индонезийском языке и первого слога не может стоять перед слогом с ''о'' [см. там же]. Иначе обстоит дело в тагальском, где ''о'' непоследнего слога перешло в и. Видимо, наличие в ДЯЯ 13 слов сив первом слоге и о во втором есть результат влияния языка-субстрата типа тагальского: ''kuто'' ‘туча’ ~ тагал. ''kuтоt'' ‘одеяло’; ''kuri'' ‘каштан’ ~ тагал. ''kutnlim-lim'' ‘темный’ (ДЯ ''киrо-''’черный’); ''kusо'' ‘кал’ ~ тагал. ''kursö/kulsö'' ‘понос’; ''рutо-'' ‘полный’, ‘толстый’ ~ тагал. ''рuktō'' ‘опухоль’; ''susо'' ‘полы (платья)’ ~ тагал. ''susо'' ‘груди’; ''tuпо'' ‘рога’, ‘усики (насекомого)’ ~ тагал.
+
Таким образом, правила сингармонизма распространялись лишь на одну корневую морфему (и немногочисленные форманты залогов и переходности/непереходности). Такой тип сингармонизма характерен скорее для индонезийского, чем для алтайских языков [см. 50, 218 и сл.]. В индонезийском языке и первого слога не может стоять перед слогом с ''о'' [см. там же]. Иначе обстоит дело в тагальском, где ''о'' непоследнего слога перешло в и. Видимо, наличие в ДЯЯ 13 слов сив первом слоге и о во втором есть результат влияния языка-субстрата типа тагальского: ''kuто'' ‘туча’ ~ тагал. ''kuтоt'' ‘одеяло’; ''kuri'' ‘каштан’ ~ тагал. ''kutnlim-lim'' ‘темный’ (ДЯ ''киrо-''’черный’); ''kusо'' ‘кал’ ~ тагал. ''kursö/kulsö'' ‘понос’; ''рutо-'' ‘полный’, ‘толстый’ ~ тагал. ''рuktō'' ‘опухоль’; ''susо'' ‘полы (платья)’ ~ тагал. ''susо'' ‘груди’; ''tuпо'' ‘рога’, ‘усики (насекомого)’ ~ тагал. ''tuпоk'' ‘клюв’. Однако большая часть многочисленных тагальских слов типа CиCo[C] имеет в ДЯЯ соответствия с несколько другой огласовкой: ''роsö ~ mагал. рusоd'' ‘пуп’; ''рunе'' ‘лодка’, ‘сосуд’ (фин. ''vеnе'' ‘лoдкa’) ~ тaгaл. ''рunд'' ‘дерево’, ''рunō'' ‘полный’, ‘наполненный’; ''рutа'' ‘крышка’ ~ тагал. ''рutоng'' ‘головной убор’; ''tugё/tugu-ru'' ‘сообщать’, ‘возвещать’ ~ тагал. ''tugön'' ‘ответ’ и др. Конечный гласный в корнях ДЯЯ не является в этих случаях прямым соответствием тагальскому. Гласные ''-ё, -а'' появились тут, чтобы избежать необычной огласовки типа СиСо. В нескольких словах такая огласовка сохраняется и в ДЯЯ, но согласный видоизменяется: ''ukо'' ‘глупость’ ~ тагал. ''utö-utö'' ‘слабоумный’; ''tudор-'' ‘собираться’ ~ тагал. ''i-tutöр'' ‘зачерпывать пригоршнями’, ''mā-tutöр'' ‘складываться’.
 
 
''tuпоk'' ‘клюв’. Однако большая часть многочисленных тагальских слов типа CиCo[C] имеет в ДЯЯ соответствия с несколько другой огласовкой: ''роsö ~ mагал. рusоd'' ‘пуп’; ''рunе'' ‘лодка’, ‘сосуд’ (фин. ''vеnе'' ‘лoдкa’) ~ тaгaл. ''рunд'' ‘дерево’, ''рunō'' ‘полный’, ‘наполненный’; ''рutа'' ‘крышка’ ~ тагал. ''рutоng'' ‘головной убор’; ''tugё/tugu-ru'' ‘сообщать’, ‘возвещать’ ~ тагал. ''tugön'' ‘ответ’ и др. Конечный гласный в корнях ДЯЯ не является в этих случаях прямым соответствием тагальскому. Гласные ''-ё, -а'' появились тут, чтобы избежать необычной огласовки типа СиСо. В нескольких словах такая огласовка сохраняется и в ДЯЯ, но согласный видоизменяется: ''ukо'' ‘глупость’ ~ тагал. ''utö-utö'' ‘слабоумный’; ''tudор-'' ‘собираться’ ~ тагал. ''i-tutöр'' ‘зачерпывать пригоршнями’, ''mā-tutöр'' ‘складываться’.
 
  
 
Таким образом, в ДЯЯ существовали следующие правила сингармонизма:
 
Таким образом, в ДЯЯ существовали следующие правила сингармонизма:
Строка 665: Строка 629:
 
3) слово с а ('' < i'') нередко приобретает особый оттенок значения, в результате чего создается впечатление, что это совершенно другое слово;
 
3) слово с а ('' < i'') нередко приобретает особый оттенок значения, в результате чего создается впечатление, что это совершенно другое слово;
  
4) наконец, отсутствие перелома в китайском языке с его односложными морфемами не давало японским лингвистам традиционной школы материала для сравнения; знакомство с индоевропейскими языками тоже ничего не изменило, так как эта
+
4) наконец, отсутствие перелома в китайском языке с его односложными морфемами не давало японским лингвистам традиционной школы материала для сравнения; знакомство с индоевропейскими языками тоже ничего не изменило, так как эта разновидность регрессивной ассимиляции гласных не играет в них большой роли (ср., впрочем, слав, ''иго'' с лат. ''jugutn);''
 
 
разновидность регрессивной ассимиляции гласных не играет в них большой роли (ср., впрочем, слав, ''иго'' с лат. ''jugutn);''
 
  
 
Лишь сравнение с урало-алтайскими языками дает возможность пролить свет на это явление и в ДЯЯ.
 
Лишь сравнение с урало-алтайскими языками дает возможность пролить свет на это явление и в ДЯЯ.
Строка 679: Строка 641:
 
Суффикс деепричастия одновременности ''-nаgаrа'' можно сопоставить с глаголом ''nаgаrеjiiаgаru-rа'' ‘течь’ и с суфрик-сом эвенского деепричастия одновременности ''-ни:кa:нl-ни:кэ:н'' (как и в случае с ''-га'' ~ суффиксом множественности, ДЯЯ из разных вариантов огласовки суффикса, встречающихся в языках с гармонией гласных, избирает огласовку на ''-а-'').
 
Суффикс деепричастия одновременности ''-nаgаrа'' можно сопоставить с глаголом ''nаgаrеjiiаgаru-rа'' ‘течь’ и с суфрик-сом эвенского деепричастия одновременности ''-ни:кa:нl-ни:кэ:н'' (как и в случае с ''-га'' ~ суффиксом множественности, ДЯЯ из разных вариантов огласовки суффикса, встречающихся в языках с гармонией гласных, избирает огласовку на ''-а-'').
  
На чисто фонетический характер перелома /. указывают глаголы, в которых этот перелом происходит лишь в формах.
+
На чисто фонетический характер перелома /. указывают глаголы, в которых этот перелом происходит лишь в формах, где во втором слоге пояriяется ''-а-: nigё/nigи''''-rи'' ‘бежать’, но ''nögаru-ru'' ‘спасаться бегством’, ‘мочь бежать’ ( ~ эск. ''ны-гуг’ак’а'' ‘отходит’, ‘отъезжает’, тюрк. ''jilgūr-'' ‘бежать’, венг. ''nōgаt'' ‘подгонять’, ‘торопить’; ср. и слав, ''ног-а''). Такой перелом (i > o под влиянием последующего ''-а-'') можно назвать неполным, так как тут имеет место лишь частичное уподобление гласного.
 
 
где во втором слоге пояriяется ''-а-: nigё/nigи''''-rи'' ‘бежать’, но ''nögаru-ru'' ‘спасаться бегством’, ‘мочь бежать’ ( ~ эск. ''ны-гуг’ак’а'' ‘отходит’, ‘отъезжает’, тюрк. ''jilgūr-'' ‘бежать’, венг. ''nōgаt'' ‘подгонять’, ‘торопить’; ср. и слав, ''ног-а''). Такой перелом (i > o под влиянием последующего ''-а-'') можно назвать неполным, так как тут имеет место лишь частичное уподобление гласного.
 
  
 
Под влиянием последующего ''-а-'' звук ''i'' может переходить и в и: *''j’igam- > igam-/jugam-'' ‘искривляться’, ‘изгибаться’ ( ~ тур. ''igil-'' ‘быть согнутым’, ‘гнуться’, эвенк. ''\x]икэн'' ‘грудная клетка’, индонез. ''igа'' ‘ребро’); *''j’ibari > ibari/j’ubari/ju-mаri'' ‘моча’ [ ~ якут. ''iбар-сiбар'' ‘мелкими каплями’, индонез. ''tjеbаr-tjеbur'' ‘плюх!’, ‘бултых!’ (индонез. ''tj-(ч'') и ''dj-(дж'') соответствуют Я у-: ''jаni'' ‘смола’ ~ индонез. ''tjач'' ‘черная смола": ''jаkаrа'' ‘семья’ ~ индонез. ''tjаkаl'' ‘родоначальник’, ‘предки’; ''ikаri'' ‘якорь’ ~ индонез. ''tjаkаr'' ‘лапа с когтями’, ''djаngkаr'' ‘якорь’)]; *''jimë > imëljumë'' ‘сон’ [ ~ тюрк. ''jum-ljйm-'' ‘закрывать’, ‘зажмуривать’, эвенк. ''a:мu'', коми yн[лt-[ ‘сон’, индонез. ''tjёmё'' ‘слепой (с внешне неповрежденными глазами)’].
 
Под влиянием последующего ''-а-'' звук ''i'' может переходить и в и: *''j’igam- > igam-/jugam-'' ‘искривляться’, ‘изгибаться’ ( ~ тур. ''igil-'' ‘быть согнутым’, ‘гнуться’, эвенк. ''\x]икэн'' ‘грудная клетка’, индонез. ''igа'' ‘ребро’); *''j’ibari > ibari/j’ubari/ju-mаri'' ‘моча’ [ ~ якут. ''iбар-сiбар'' ‘мелкими каплями’, индонез. ''tjеbаr-tjеbur'' ‘плюх!’, ‘бултых!’ (индонез. ''tj-(ч'') и ''dj-(дж'') соответствуют Я у-: ''jаni'' ‘смола’ ~ индонез. ''tjач'' ‘черная смола": ''jаkаrа'' ‘семья’ ~ индонез. ''tjаkаl'' ‘родоначальник’, ‘предки’; ''ikаri'' ‘якорь’ ~ индонез. ''tjаkаr'' ‘лапа с когтями’, ''djаngkаr'' ‘якорь’)]; *''jimë > imëljumë'' ‘сон’ [ ~ тюрк. ''jum-ljйm-'' ‘закрывать’, ‘зажмуривать’, эвенк. ''a:мu'', коми yн[лt-[ ‘сон’, индонез. ''tjёmё'' ‘слепой (с внешне неповрежденными глазами)’].
Строка 691: Строка 651:
 
''Рit-'' ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’, ''рit-аs-'' ‘погружать (в жидкость)’, ‘пропитывать’, ‘воспитывать’; ''рit-аr-'' ‘расти’ (о ребенке) ~ протоур.iл. ''рitа'' ‘держать’, ‘содержать’, прото-драв. ''рit'' ‘молоко’, ''рit-'' ‘содержать’, эск. ''numак’ук’'' ‘растет’, ‘цветет’, ст.-слав, ''numа'', и.-е. *''pi:-'', но тюрк, ''bаt-'' ‘погружаться’, ‘нырять’, др.-пнд. ''pd:ti'' ‘пьет’ (ср. халка ''биmvY.iеz'' ‘новогоднее угощение"). Подобные слова нередки в ДЯЯ. что подтверждает мнение болгарского лингвиста проф. Ст. Мла-денова о том, что в японском языке имеется не менее ста древних корчей, общих с индоевропейскими языками [см. 53].
 
''Рit-'' ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’, ''рit-аs-'' ‘погружать (в жидкость)’, ‘пропитывать’, ‘воспитывать’; ''рit-аr-'' ‘расти’ (о ребенке) ~ протоур.iл. ''рitа'' ‘держать’, ‘содержать’, прото-драв. ''рit'' ‘молоко’, ''рit-'' ‘содержать’, эск. ''numак’ук’'' ‘растет’, ‘цветет’, ст.-слав, ''numа'', и.-е. *''pi:-'', но тюрк, ''bаt-'' ‘погружаться’, ‘нырять’, др.-пнд. ''pd:ti'' ‘пьет’ (ср. халка ''биmvY.iеz'' ‘новогоднее угощение"). Подобные слова нередки в ДЯЯ. что подтверждает мнение болгарского лингвиста проф. Ст. Мла-денова о том, что в японском языке имеется не менее ста древних корчей, общих с индоевропейскими языками [см. 53].
  
Некоторые сопоставления представляют интерес и для истории материальной кyльт\’pы. Так. .лишь в эпоху бронзы и железа глагол ''sаbï/sаbu-ru'' мог получить значение ‘покрываться ПЯТИНОЙ’, ‘ржаветь’ ( — ханты ''sаmу'', эвенк, ''сэмmу'', коми ''сiм.'' монг. ''Jibi'', бур. ''жэбэ'' ‘ржавчина’). Эск. ''сявихma'' ‘кузнец’, ''с яви к'' ‘нож’, по-видимому, являются заимствованными культурными
+
Некоторые сопоставления представляют интерес и для истории материальной кyльт\’pы. Так. .лишь в эпоху бронзы и железа глагол ''sаbï/sаbu-ru'' мог получить значение ‘покрываться ПЯТИНОЙ’, ‘ржаветь’ ( — ханты ''sаmу'', эвенк, ''сэмmу'', коми ''сiм.'' монг. ''Jibi'', бур. ''жэбэ'' ‘ржавчина’). Эск. ''сявихma'' ‘кузнец’, ''с яви к'' ‘нож’, по-видимому, являются заимствованными культурными словами. То, что индонез. ''sаbur'' ‘тусклый’, ‘неясный’, эвенк.. ''сэвэр'', кор. ''саnсаn'' ‘шершавый’, монг. ''саbidаr'' ‘игреневый’, нен. ''сямда'' ‘покрыться копотью’ как будто не применяются в отношении металлов, свидетельствует о том, что корень этих слов употреблялся в этих языках и в каменном веке.
 
 
словами. То, что индонез. ''sаbur'' ‘тусклый’, ‘неясный’, эвенк.. ''сэвэр'', кор. ''саnсаn'' ‘шершавый’, монг. ''саbidаr'' ‘игреневый’, нен. ''сямда'' ‘покрыться копотью’ как будто не применяются в отношении металлов, свидетельствует о том, что корень этих слов употреблялся в этих языках и в каменном веке.
 
  
 
Приведенные сопоставления не означают, что ДЯ ''а'' первого слога регулярно соответствует бур. ''э'', коми ''i'' и т. д. Наоборот: учет перелома ''i'' (полного и неполного) в первом слоге дает возможность объяснить отсутствие регулярного соответствия там, где его можно было ожидать. Это относится и к фонетически не обусловленному переходу ''i/ï'' > a. ''u'' и т. п.
 
Приведенные сопоставления не означают, что ДЯ ''а'' первого слога регулярно соответствует бур. ''э'', коми ''i'' и т. д. Наоборот: учет перелома ''i'' (полного и неполного) в первом слоге дает возможность объяснить отсутствие регулярного соответствия там, где его можно было ожидать. Это относится и к фонетически не обусловленному переходу ''i/ï'' > a. ''u'' и т. п.
Строка 772: Строка 730:
 
Однако нельзя сказать, что выпадение одного гласного на стыке слов во избежание стечения гласных было обязательным. Встречаются стихи, где такого выпадения нет (т. е. общее число слогов не превышает пяти или семи), что было возможно благодаря наличию паузы, например между подлежащим и •сказуемым.
 
Однако нельзя сказать, что выпадение одного гласного на стыке слов во избежание стечения гласных было обязательным. Встречаются стихи, где такого выпадения нет (т. е. общее число слогов не превышает пяти или семи), что было возможно благодаря наличию паузы, например между подлежащим и •сказуемым.
  
Иногда выпадение гласного отражается и на письме: ''а-gа''
+
Иногда выпадение гласного отражается и на письме: ''а-gа тораnаkuni'' (М, 3587) ‘я и не думаю’ (''тораnаku'' вместо ''отораnаkа''), но таких случаев явно меньше.
 
 
''тораnаkuni'' (М, 3587) ‘я и не думаю’ (''тораnаku'' вместо ''отораnаkа''), но таких случаев явно меньше.
 
  
 
Правила письма мaнъë:гaнoй можно сформулировать так: а) при стечении гласных в одном слове происходит выпадение одного из них; два соседних слога превращаются в один: ''Маturаgаtа'' (М, 868) ‘волость Сосновой бухты’ (вместо ''Маtu ~ urа-аgаtа);'' б) каждый слог слова (в том числе и последний) записывается отдельным знаком, независимо от того, с какого звука начинается следующее слово того же стиха. Видимо, это делалось для того, чтобы облегчить читателю членение стиха на слова, а не для более точного отражения звучания,, т. е. именно по морфологическому, а не по фонетическому принципу.
 
Правила письма мaнъë:гaнoй можно сформулировать так: а) при стечении гласных в одном слове происходит выпадение одного из них; два соседних слога превращаются в один: ''Маturаgаtа'' (М, 868) ‘волость Сосновой бухты’ (вместо ''Маtu ~ urа-аgаtа);'' б) каждый слог слова (в том числе и последний) записывается отдельным знаком, независимо от того, с какого звука начинается следующее слово того же стиха. Видимо, это делалось для того, чтобы облегчить читателю членение стиха на слова, а не для более точного отражения звучания,, т. е. именно по морфологическому, а не по фонетическому принципу.
Строка 832: Строка 788:
 
===§ 11. О родственных корнях===
 
===§ 11. О родственных корнях===
  
Корни ДЯЯ большей частью не являются изолированными, а входят в группы близких по звучанию и значению комплексов. Так, ''isi'' ‘камень’, ''isо'' ‘каменистый берег’, ''isа-gо'' ‘песок’
+
Корни ДЯЯ большей частью не являются изолированными, а входят в группы близких по звучанию и значению комплексов. Так, ''isi'' ‘камень’, ''isо'' ‘каменистый берег’, ''isа-gо'' ‘песок’ [где ''-gо ( = kö'') ‘мелкий пpeдмeт’ < Ao ‘ребенок’] не случайно имеют две общие фонемы и сходную:семантику.
 
 
[где ''-gо ( = kö'') ‘мелкий пpeдмeт’ < Ao ‘ребенок’] не случайно имеют две общие фонемы и сходную:семантику.
 
  
 
''Мi'' (срединная форма глагола ''mi-ru'' ‘видеть’) и ''тё/та-*''глaз’ тоже близки.
 
''Мi'' (срединная форма глагола ''mi-ru'' ‘видеть’) и ''тё/та-*''глaз’ тоже близки.
Строка 854: Строка 808:
 
Перегласовка использовалась и для образования многих: глагольных РК:
 
Перегласовка использовалась и для образования многих: глагольных РК:
  
''kazu'' ‘число’ : ''kazop-ë'' ‘считать’;
+
* ''kazu'' ‘число’ : ''kazop-ë'' ‘считать’;
 +
* ''kok-u'' ‘молотить’, ‘теребить’ : ''kak-u'' ‘скрести’;
 +
* ''kik-u'' ‘слушать’ : ''kag-u'' ‘обонять’;
 +
* ''mor-u'' ‘капать’, ‘накладывать’ : ''mаr-u'' ‘испражняться’;
 +
* ''mëgur-u'' ‘обходить кругом’ : ''mag-e’/mag-u-ru'' ‘сгибать’;
 +
* ''nap-u'' ‘вить’ : ''napa'' ‘веревка’ : ''nape’'' ‘росток’, ‘рассада’;
 +
* ''tir-u'' ‘осыпаться’ (о листьях), ‘падать’ (о снеге) ( — кор. ''mmэр-эдu-'' ‘опадать’, ‘осыпаться’, эвенк, ''торока-'' ‘пылить’), ''tiri'' ‘пыль (крупная)’ ( ~ индонез. ''tjirit'' ‘навоз’, ‘грязь’, ‘мусор’, коми ''чup[й-\'' ‘крупяной снег’) : ''tur-u'' ‘вешать’, ‘подвешивать’, ‘удить’ (- ~ индонез. ''turun'' ‘спускаться’, ‘падать’), ''turi'' ‘удочка’ (—монг. ''tuiu'' ‘столб’), ''turugi'' ‘меч’ [—маньчж, ''m''у''p''у ‘ремень, на который подвешивается меч’, горно-алт. ''m''у-''лунг'' ‘коса’ (волосы), индонез. ''tuli-tuli'' ‘шнур (для привязывания ножен криса к поясу)’, эвенк, ''mуmэ-кэн'' ‘меч’ : ''tare/tar-u-ru'' ‘свешиваться’, ‘капать’ [ — кор. ''tai-'' ‘вешать’ < cр.-кор. ''tэl-(''SМ, 97), тюрк, ''tara-'' ‘расчесывать’, ‘рассеивать’, ''tarï-'' ‘сеять’]. Общий семантический компонент у всех глаголов типа ''t''V''r-''«падать (свешиваться) сверху вниз».
  
''kok-u'' ‘молотить’, ‘теребить’ : ''kak-u'' ‘скрести’;
+
РК образовались путем замены не только гласных, но и согласных:
  
''kik-u'' ‘слушать’ : ''kag-u'' ‘обонять’;
+
* ''pit-'' ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’ : ''pidi'' ‘грязь’ ( —хак. ''niде-'' ‘пачкать’, ‘грязнить’, монгор. ''рudаō'' ‘грязный’);
 +
* ''kata-'' ‘твердый’ : ''kadi'' ‘кузнец’;
 +
* ''kapa'' ‘кожа’ : ''kapi'' ‘ракушка’ : ''kabi'' ‘колос’;
 +
* ''kaji'' ‘весло’ : ''kadi'' ‘руль’ (—нан. ''кудэ'' ‘руль’, таг. ''ga''о''d'' ‘гребля’).
  
''mor-u'' ‘капать’, ‘накладывать’ : ''mаr-u'' ‘испражняться’;
+
Однако встречаются и РК, различающиеся двумя звуками: ''na'' ‘овощи’, ‘зелень’ : ''nаmа-'' ‘свежий’, ‘сырой’, ‘недозрелый’ : ''nape’'' ‘росток’ ( —монг. ''nа-böi'' ‘листва’).
  
''mëgur-u'' ‘обходить кругом’ : ''mag-e’/mag-u-ru'' ‘сгибать’;
+
Сопоставим такого рода материально близкие пары РК двух, языков:
 
 
''nap-u'' ‘вить’ : ''napa'' ‘веревка’ : ''nape’'' ‘росток’, ‘рассада’;
 
 
 
''tir-u'' ‘осыпаться’ (о листьях), ‘падать’ (о снеге) ( — кор. ''mmэр-эдu-'' ‘опадать’, ‘осыпаться’, эвенк, ''торока-'' ‘пылить’), ''tiri'' ‘пыль (крупная)’ ( ~ индонез. ''tjirit'' ‘навоз’, ‘грязь’, ‘мусор’, коми ''чup[й-\'' ‘крупяной снег’) : ''tur-u'' ‘вешать’, ‘подвешивать’, ‘удить’ (- ~ индонез. ''turun'' ‘спускаться’, ‘падать’), ''turi'' ‘удочка’ (—монг. ''tuiu'' ‘столб’), ''turugi'' ‘меч’ [—маньчж, ''m''у''p''у ‘ремень, на который подвешивается меч’, горно-алт. ''m''у-''лунг'' ‘коса’ (волосы), индонез. ''tuli-tuli'' ‘шнур (для привязывания ножен криса к поясу)’, эвенк, ''mуmэ-кэн'' ‘меч’ : ''tare/tar-u-ru'' ‘свешиваться’, ‘капать’ [ — кор. ''tai-'' ‘вешать’ < cр.-кор. ''tэl-(''SМ, 97), тюрк, ''tara-'' ‘расчесывать’, ‘рассеивать’, ''tarï-'' ‘сеять’]. Общий семантический компонент у всех глаголов типа ''t''V''r-''«падать (свешиваться) сверху вниз».
 
 
 
РК образовались путем замены не только гласных, но и согласных:
 
 
 
''pit-'' ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’ : ''pidi'' ‘грязь’ ( —хак. ''niде-'' ‘пачкать’, ‘грязнить’, монгор. ''рudаō'' ‘грязный’);
 
 
 
''kata-'' ‘твердый’ : ''kadi'' ‘кузнец’;
 
 
 
''kapa'' ‘кожа’ : ''kapi'' ‘ракушка’ : ''kabi'' ‘колос’;
 
 
 
''kaji'' ‘весло’ : ''kadi'' ‘руль’ (—нан. ''кудэ'' ‘руль’, таг. ''ga''о''d'' ‘гребля’).
 
 
 
Однако встречаются и РК, различающиеся двумя звуками: ''na'' ‘овощи’, ‘зелень’ : ''nаmа-'' ‘свежий’, ‘сырой’, ‘недозрелый’ : ''nape’'' ‘росток’ ( —монг. ''nа-böi'' ‘листва’).
 
 
 
Сопоставим такого рода материально близкие пары РК двух, языков:
 
  
 
{| class="wikitable"
 
{| class="wikitable"
Строка 895: Строка 840:
 
|}
 
|}
  
Можно было бы ожидать, что слова, имеющие больше одинаковых фонем, будут ближе и по значению. Но в данном
+
Можно было бы ожидать, что слова, имеющие больше одинаковых фонем, будут ближе и по значению. Но в данном случае фонетически ближе слова, расположенные в горизонтальных рядах, а семантически — по диагонали. Думается все же, что в глубокой древности слова, более близкие фонетически, были ближе и по значению. Затем в одном из языков значения пары слов видоизменились — они обменялись одним из семантических компонентов. Это явление распространено довольно широко. Несовпадение значений затрудняет нахождение соответствий в других языках. Но поскольку такие два РК различаются между собой не особой морфемой, а фонемой (как минимум — одной), за которой не закреплено какое-либо собственное, пусть даже служебное, значение, эта фонема, участвуя в выражении лексического значения, обозначает и тот семантический дифференциальный признак, которым данный корень отличается от родственных.
 
 
случае фонетически ближе слова, расположенные в горизонтальных рядах, а семантически — по диагонали. Думается все же, что в глубокой древности слова, более близкие фонетически, были ближе и по значению. Затем в одном из языков значения пары слов видоизменились — они обменялись одним из семантических компонентов. Это явление распространено довольно широко. Несовпадение значений затрудняет нахождение соответствий в других языках. Но поскольку такие два РК различаются между собой не особой морфемой, а фонемой (как минимум — одной), за которой не закреплено какое-либо собственное, пусть даже служебное, значение, эта фонема, участвуя в выражении лексического значения, обозначает и тот семантический дифференциальный признак, которым данный корень отличается от родственных.
 
  
 
Остальные дифференциальные признаки могут совпадать у нескольких РК. Так, в словах звукового типа ''kVgV'' прослеживается общее значение кривизны, сгибания:
 
Остальные дифференциальные признаки могут совпадать у нескольких РК. Так, в словах звукового типа ''kVgV'' прослеживается общее значение кривизны, сгибания:
  
''kаgi'' ‘крюк’, ‘ключ’: ''kаgаm-u'' ‘гнуться’, ‘сгибаться’ ( ~ индонез. ''kаkï'' ‘нога’, мар. ''кагыр'' ‘кривой’, чув. ''какāр'' ‘крюк’,
+
''kаgi'' ‘крюк’, ‘ключ’: ''kаgаm-u'' ‘гнуться’, ‘сгибаться’ ( ~ индонез. ''kаkï'' ‘нога’, мар. ''кагыр'' ‘кривой’, чув. ''какāр'' ‘крюк’, ‘клюка’, кирг. ''кагыл-'' ‘вбиваться’, ‘вколачиваться’);
  
‘клюка’, кирг. ''кагыл-'' ‘вбиваться’, ‘вколачиваться’);
+
''kög-u'' ‘грести’ (нагибаясь) [—индонез. ''kоkоl'' ‘сгибаться’, ‘наклоняться’, ''kоkоt'' ‘изогнутый’, ‘крюк’, якут, ''кого'' ‘крюк’ (деревянный), тур. ''kök'' ‘корень’];
  
''kög-u'' ‘грести’ (нагибаясь) [—индонез. ''kоkоl'' ‘сгибаться’,
+
''kugi'' ‘гвоздь’, ‘костыль’'':kuguse'' ‘горбун’'':kukur-и'' ‘нырять’ ( —удм. ''кук'' ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, ''кокырес'' ‘согнутый’, чув. ''кукāр-какар'' ‘искривленный’).
  
‘наклоняться’, ''kоkоt'' ‘изогнутый’, ‘крюк’, якут, ''кого'' ‘крюк’
+
Если признать семантическую близость приведенных слов, то и внутренняя форма слов ''ktikïjkuku-'' ‘стебель’ (—индонез. ''kuku'' ‘ноготь’, ‘коготь’, ‘копыто’) и ''kukuрi'' ‘лебедь’ ( — тюрк. ''qivлi'') также окажется обладающей семантическим компонентом сгибаемости. И в этих близких корнях мы наблюдаем обмен семантическими дифференциальными признаками, различающими их: фонетически слово ДЯЯ может быть ближе к одному, а семантически — к другому слову. Так, ''kökörö'' ‘сердце’—тюрк. ''kökйz'' ‘грудь’ (ног. ''коькирек'') и ''köffйl'' ‘сердце’, ‘желание’, ‘чувство’.
 
 
(деревянный), тур. ''kök'' ‘корень’];
 
 
 
''kugi'' ‘гвоздь’, ‘костыль’'':kuguse'' ‘горбун’'':kukur-и'' ‘нырять’
 
 
 
( —удм. ''кук'' ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, ''кокырес'' ‘согнутый’, чув.
 
 
 
''кукāр-какар'' ‘искривленный’).
 
 
 
Если признать семантическую близость приведенных слов,
 
 
 
то и внутренняя форма слов ''ktikïjkuku-'' ‘стебель’ (—индонез.
 
 
 
''kuku'' ‘ноготь’, ‘коготь’, ‘копыто’) и ''kukuрi'' ‘лебедь’ ( — тюрк.
 
 
 
''qivлi'') также окажется обладающей семантическим компонентом
 
 
 
сгибаемости. И в этих близких корнях мы наблюдаем обмен
 
 
 
семантическими дифференциальными признаками, различающими
 
 
 
их: фонетически слово ДЯЯ может быть ближе к одному, а
 
 
 
семантически — к другому слову. Так, ''kökörö'' ‘сердце’—тюрк.
 
 
 
''kökйz'' ‘грудь’ (ног. ''коькирек'') и ''köffйl'' ‘сердце’, ‘желание’,
 
 
 
‘чувство’.
 
  
 
Разные группы РК не разобщены между собой, а связаны (частью фонем и одним-двумя компонентами значения). Так, значение слова ''kubi'' ‘шея’ может быть разложено на следующие семантические компоненты: 1) цилиндрический [полый] предмет, 2) нечто, сужающееся к середине, 3) нечто, могущее сгибаться (ср. тип ''kVgЧ): tе-kubi'' ‘запястье’, ''аsi-kubi'' ‘лодыжка’, ''kubisu/kibisu'' ‘пятка’, ''kubir-u'' ‘сжимать, перехватывая посередине’ (—тур. ''kubur'' ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, индонез. ''kеbuk'' ‘полая деревянная или бамбуковая трубка’, коми ''гум'' ‘полый стебель растения’, ‘все, похожее на полый цилиндр’). Ср. в осетинском:
 
Разные группы РК не разобщены между собой, а связаны (частью фонем и одним-двумя компонентами значения). Так, значение слова ''kubi'' ‘шея’ может быть разложено на следующие семантические компоненты: 1) цилиндрический [полый] предмет, 2) нечто, сужающееся к середине, 3) нечто, могущее сгибаться (ср. тип ''kVgЧ): tе-kubi'' ‘запястье’, ''аsi-kubi'' ‘лодыжка’, ''kubisu/kibisu'' ‘пятка’, ''kubir-u'' ‘сжимать, перехватывая посередине’ (—тур. ''kubur'' ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, индонез. ''kеbuk'' ‘полая деревянная или бамбуковая трубка’, коми ''гум'' ‘полый стебель растения’, ‘все, похожее на полый цилиндр’). Ср. в осетинском:
Строка 973: Строка 888:
 
Иногда сложное слово характеризуется несколькими признаками одновременно. Казалось бы, одним из главных признаков сложного слова в отличие от словосочетания должно быть отсутствие у первого компонента падежного суффикса. Однако есть примеры лексикализовавшихся именных словосочетаний, содержащих суффикс родительного падежа ''-по'', а также устаревшие к VIII в. ''-nа'' и ''-tn'' (см. §§ 25 и 26).
 
Иногда сложное слово характеризуется несколькими признаками одновременно. Казалось бы, одним из главных признаков сложного слова в отличие от словосочетания должно быть отсутствие у первого компонента падежного суффикса. Однако есть примеры лексикализовавшихся именных словосочетаний, содержащих суффикс родительного падежа ''-по'', а также устаревшие к VIII в. ''-nа'' и ''-tn'' (см. §§ 25 и 26).
  
О слиянии оформленного определительного словосочетания
+
О слиянии оформленного определительного словосочетания в одно слово можно судить по наличию в нем перечисленных выше фонетических признаков, имеющих место лишь при едином значении комплекса: ''mа-tu-gё'' ‘ресницы’ (букв, ‘глаз волосы’), ''kö-nö-kurе'' (М, 4053) ‘полумрак в чаще’ (букв, ‘деревьев сумерки’).
 
 
в одно слово можно судить по наличию в нем перечисленных выше фонетических признаков, имеющих место лишь при едином значении комплекса: ''mа-tu-gё'' ‘ресницы’ (букв, ‘глаз волосы’), ''kö-nö-kurе'' (М, 4053) ‘полумрак в чаще’ (букв, ‘деревьев сумерки’).
 
  
 
При стечении гласных мог выпадать либо первый, либо второй. Так, ''wаgа iре'' ‘мой дом’ давал ''wаgаре'' (М, 816 и 837) либо ''wаglре'' (М, 841). Устранение зияния посредством выпадения одного из гласных возможно лишь при отсутствии ощутимой паузы между определением и определяемым (что вообще характерно для ЯЯ): ''wаgiто'' ‘моя милая’ и т. д.
 
При стечении гласных мог выпадать либо первый, либо второй. Так, ''wаgа iре'' ‘мой дом’ давал ''wаgаре'' (М, 816 и 837) либо ''wаglре'' (М, 841). Устранение зияния посредством выпадения одного из гласных возможно лишь при отсутствии ощутимой паузы между определением и определяемым (что вообще характерно для ЯЯ): ''wаgiто'' ‘моя милая’ и т. д.
Строка 1021: Строка 934:
 
Безусловно, подставным является название для волка и большой змеи ''оро-kаmï'' (J, 156) букв. ‘великий бог’ или ''mа-kаmï'' (там же) ‘настоящий бог’. Такие слова заменяли запретные, которые не сохранились. Древнейшие запретные слова «отпугивают названное существо, иногда его оскорбляют и сердят» [49, 3], поэтому подобные слова заменялись.
 
Безусловно, подставным является название для волка и большой змеи ''оро-kаmï'' (J, 156) букв. ‘великий бог’ или ''mа-kаmï'' (там же) ‘настоящий бог’. Такие слова заменяли запретные, которые не сохранились. Древнейшие запретные слова «отпугивают названное существо, иногда его оскорбляют и сердят» [49, 3], поэтому подобные слова заменялись.
  
Доказательством того, что приведенные слова являются подставными, а не обычными названиями промысловых животных, является и то, что они записаны в тексте «Кодзики» по
+
Доказательством того, что приведенные слова являются подставными, а не обычными названиями промысловых животных, является и то, что они записаны в тексте «Кодзики» по слогам, что неукоснительно делается во всех случаях, когда речь идет о каких-либо магических действиях. Вера в магическую:силу слова была очень сильна в древней Японии. В мифах животные наделены даром речи.
 
 
слогам, что неукоснительно делается во всех случаях, когда речь идет о каких-либо магических действиях. Вера в магическую:силу слова была очень сильна в древней Японии. В мифах животные наделены даром речи.
 
  
 
Животных семейства кошачьих в древней Японии не было. С тиграми японцы были знакомы только по рисункам и по рассказам очевидцев, побывавших в Корее. Но шкуры тигров уже ввозились, и слово ''tоrа'' (М, 199 и 3833) было заимствовано: ''Каrаkuni-nö tоrа tö iрu kаmï-wо...'' (М, 3885) ‘Бога, называемого тигром страны Кореи...’ [ср. тюрк, ''tо ~ trа-'' ‘резать (рвать?) на куски’]. О кошках ''nе-kо'' упоминаний мало. Возможно, ''nе'' ('' < C''''.nia?'') — звукоподражательный корень.
 
Животных семейства кошачьих в древней Японии не было. С тиграми японцы были знакомы только по рисункам и по рассказам очевидцев, побывавших в Корее. Но шкуры тигров уже ввозились, и слово ''tоrа'' (М, 199 и 3833) было заимствовано: ''Каrаkuni-nö tоrа tö iрu kаmï-wо...'' (М, 3885) ‘Бога, называемого тигром страны Кореи...’ [ср. тюрк, ''tо ~ trа-'' ‘резать (рвать?) на куски’]. О кошках ''nе-kо'' упоминаний мало. Возможно, ''nе'' ('' < C''''.nia?'') — звукоподражательный корень.
Строка 1062: Строка 973:
 
|}
 
|}
  
Но поскольку система счета уже создалась и без нее трудно было обойтись, слушателям мифа могло показаться, что восемь это не так уж много. В ряде случаев это число было увеличено: у земного бога Опокунинуси было 80 братьев (''jaso''), детей—''momo jaso''’180’. Имя У''atipokö-nö kamï'' означает ‘бог 8000
+
Но поскольку система счета уже создалась и без нее трудно было обойтись, слушателям мифа могло показаться, что восемь это не так уж много. В ряде случаев это число было увеличено: у земного бога Опокунинуси было 80 братьев (''jaso''), детей—''momo jaso''’180’. Имя У''atipokö-nö kamï'' означает ‘бог 8000 пик’. На небесный совет собирается ''jароjörоdu-nö kаmï'' (К, 154) ‘8 000000 богов’, если считать, что ''jörödu'' ( ~ кор. ''ёрэm'' ‘большое число’) означало ‘10000’, а не множество вообще.
 
 
пик’. На небесный совет собирается ''jароjörоdu-nö kаmï'' (К, 154) ‘8 000000 богов’, если считать, что ''jörödu'' ( ~ кор. ''ёрэm'' ‘большое число’) означало ‘10000’, а не множество вообще.
 
  
 
Какое-то время, но также в глубокой древности, предельным числом было, по-видимому, ''тото'' ‘сто’. Некоторым подтверждением этого может служить и редуплицированный характер этого слова, и то, что при счете сотен применяется не ''тото'', а ''ро'' (см. выше), как и при счете десятков не ''töwо'' ‘десять’, а ''sо.'' Нередко ''тото'' ‘сто’ применялось в значении множества вообще: ''тотоtоri-nö tukuwеsirö-nö mönö'' (К, 188 и 196) ‘приданое на столиках, поднять которые [в состоянии лишь] 100 [человек]’; ''тото tаrаzu jаsо kumаdе-ni'' (К, 170) ‘на дороге [с числом] поворотов 80, меньшим, чем 100’ ( = ‘нa длинной дороге к вечности’).
 
Какое-то время, но также в глубокой древности, предельным числом было, по-видимому, ''тото'' ‘сто’. Некоторым подтверждением этого может служить и редуплицированный характер этого слова, и то, что при счете сотен применяется не ''тото'', а ''ро'' (см. выше), как и при счете десятков не ''töwо'' ‘десять’, а ''sо.'' Нередко ''тото'' ‘сто’ применялось в значении множества вообще: ''тотоtоri-nö tukuwеsirö-nö mönö'' (К, 188 и 196) ‘приданое на столиках, поднять которые [в состоянии лишь] 100 [человек]’; ''тото tаrаzu jаsо kumаdе-ni'' (К, 170) ‘на дороге [с числом] поворотов 80, меньшим, чем 100’ ( = ‘нa длинной дороге к вечности’).
Строка 1074: Строка 983:
 
В мифах сравнительно новых, где прощупывается историческая подоплека, появляется и новое предельное число ''ti'' ‘тысяча’. Охотник делает рыбаку ''iрораri'' (К, 193) ‘500 крючков’ вместо утерянного одного, затем ''tiраri'' ‘тысячу крючков’; ''tiрirönара'' (К, 170) ‘веревка в 1000 саженей’; силач приносит ''iроbikiisi'' (К, 123) ‘камень [, такой тяжелый, что его должны были бы] тащить 500 [человек]’. В «Манъё:сю:» есть девять слов, начинающихся на ''ti'' в значении ‘много’: ''tiрunе'' (М, 1067) ‘много судов’ и др.
 
В мифах сравнительно новых, где прощупывается историческая подоплека, появляется и новое предельное число ''ti'' ‘тысяча’. Охотник делает рыбаку ''iрораri'' (К, 193) ‘500 крючков’ вместо утерянного одного, затем ''tiраri'' ‘тысячу крючков’; ''tiрirönара'' (К, 170) ‘веревка в 1000 саженей’; силач приносит ''iроbikiisi'' (К, 123) ‘камень [, такой тяжелый, что его должны были бы] тащить 500 [человек]’. В «Манъё:сю:» есть девять слов, начинающихся на ''ti'' в значении ‘много’: ''tiрunе'' (М, 1067) ‘много судов’ и др.
  
Довольно поздно в языках появляется абстрактное слово «число». В первой части «Кодзики» его еще нет: ''А-tö imаsi-tö tömögаrа-nö'' ороki-sukuпаki-wо ''kurаbёtеmu'' (К, 114) ‘Давай сравним, чьих сородичей больше: моич или твоих’ (букв. ‘Я-и ты-и сородичей много-мало сравним-ка’). Вместо абстрактного слова ''kаzu'' ‘число’ употреблено сложное слово, состоящее из антонимичных прилагательных. Сам процесс счета в мифах не находит отражения. Это дает нам право предположить, что на ранних этапах развития ДЯЯ счет был запретным делом (ср. в русском ''Цыnлят по осени счumаюm'' — по суеверным
+
Довольно поздно в языках появляется абстрактное слово «число». В первой части «Кодзики» его еще нет: ''А-tö imаsi-tö tömögаrа-nö'' ороki-sukuпаki-wо ''kurаbёtеmu'' (К, 114) ‘Давай сравним, чьих сородичей больше: моич или твоих’ (букв. ‘Я-и ты-и сородичей много-мало сравним-ка’). Вместо абстрактного слова ''kаzu'' ‘число’ употреблено сложное слово, состоящее из антонимичных прилагательных. Сам процесс счета в мифах не находит отражения. Это дает нам право предположить, что на ранних этапах развития ДЯЯ счет был запретным делом (ср. в русском ''Цыnлят по осени счumаюm'' — по суеверным представлениям, подсчет только что вылупившихся цыплят до добра не доведет).
 
 
представлениям, подсчет только что вылупившихся цыплят до добра не доведет).
 
  
 
«Нечистым» (''kеgаrе'' ‘скверна’) считалось все связанное с пролитием крови (отсюда ''kеgа'' ‘рана’), в том числе менструации, роды и смерть. Роженица строила себе клетушку, обмазанную глиной (''ubu-jа'' ‘родильный дом’ ~ тюрк, ''ubut'' ‘стыд’, ''uщu'' ‘рожать’— РК), верх которой украшался перьями баклана < и), птицы, которая легко ловит рыбу и легко ее отрыгивает. Это должно было способствовать легким родам. Видимо, древние японцы чувствовали связь между словами ''u'' ‘баклан’ и и ‘получать’, ‘мочь’ ( ~ тюрк. ''u'' ‘мочь’), ''um-ti'' ‘рожать’.
 
«Нечистым» (''kеgаrе'' ‘скверна’) считалось все связанное с пролитием крови (отсюда ''kеgа'' ‘рана’), в том числе менструации, роды и смерть. Роженица строила себе клетушку, обмазанную глиной (''ubu-jа'' ‘родильный дом’ ~ тюрк, ''ubut'' ‘стыд’, ''uщu'' ‘рожать’— РК), верх которой украшался перьями баклана < и), птицы, которая легко ловит рыбу и легко ее отрыгивает. Это должно было способствовать легким родам. Видимо, древние японцы чувствовали связь между словами ''u'' ‘баклан’ и и ‘получать’, ‘мочь’ ( ~ тюрк. ''u'' ‘мочь’), ''um-ti'' ‘рожать’.
Строка 1176: Строка 1083:
 
Во втором случае необходимо установить, используется ли в ЯЯ ударение для дифференциации лексических значений.
 
Во втором случае необходимо установить, используется ли в ЯЯ ударение для дифференциации лексических значений.
  
В третьем и четвертом случаях нужно, установив смысловую:связь сопоставляемых корней, определить, являются ли они РК или нет. Как это сделать? При семантическом подходе в отличие от чисто этимологического не обязательно прибегать
+
В третьем и четвертом случаях нужно, установив смысловую:связь сопоставляемых корней, определить, являются ли они РК или нет. Как это сделать? При семантическом подходе в отличие от чисто этимологического не обязательно прибегать к материально близким параллелям из других языков. Поскольку в логике наименования много общечеловеческого, достаточно найти одно слово (а еще лучше несколько), имеющее оба значения, присущие фонетически близким словам ДЯЯ. Наличие такого слова в другом языке считается лучшим доказательством того, что две лексемы сравниваемого языка (в данном случае ДЯЯ) обладают не случайным, а закономерным сходством [см. 57, 104]. Близость двух корней ДЯЯ убедительно доказывается и наличием в другом языке соответствующих двух слов, образованных от одного корня путем аффиксации, почти не используемой при именном словообразовании в ДЯЯ. Наконец, доказательством смысловой связи между двумя словами ДЯЯ может служить наличие двух РК с теми же значениями в другом языке. При анализе смысла слова каждое его значение надо представлять себе как набор семантических компонентов. Тогда окажется, что большая часть этого набора совпадает. Приведем ряд примеров:
 
 
к материально близким параллелям из других языков. Поскольку в логике наименования много общечеловеческого, достаточно найти одно слово (а еще лучше несколько), имеющее оба значения, присущие фонетически близким словам ДЯЯ. Наличие такого слова в другом языке считается лучшим доказательством того, что две лексемы сравниваемого языка (в данном случае ДЯЯ) обладают не случайным, а закономерным сходством [см. 57, 104]. Близость двух корней ДЯЯ убедительно доказывается и наличием в другом языке соответствующих двух слов, образованных от одного корня путем аффиксации, почти не используемой при именном словообразовании в ДЯЯ. Наконец, доказательством смысловой связи между двумя словами ДЯЯ может служить наличие двух РК с теми же значениями в другом языке. При анализе смысла слова каждое его значение надо представлять себе как набор семантических компонентов. Тогда окажется, что большая часть этого набора совпадает. Приведем ряд примеров:
 
  
 
1. ''Pune'' ‘судно’ : ‘сосуд’—рус. ''судно : судно'' ~ др.-нем. ''skif'' ‘лодка’ : ‘сосуд’. По форме оба предмета сходны. Оба они используются как вместилище, имеют общий дифференциальный признак «отношение к воде». Но лодка плавает по воде, а сосуд вмещает в себе воду. Вывод: это два значения одного слова, а не случайные омонимы.
 
1. ''Pune'' ‘судно’ : ‘сосуд’—рус. ''судно : судно'' ~ др.-нем. ''skif'' ‘лодка’ : ‘сосуд’. По форме оба предмета сходны. Оба они используются как вместилище, имеют общий дифференциальный признак «отношение к воде». Но лодка плавает по воде, а сосуд вмещает в себе воду. Вывод: это два значения одного слова, а не случайные омонимы.
Строка 1212: Строка 1117:
 
15. ''Pata'' ‘плавник (рыбы)’ : ''pata<sup>1</sup>'' ‘суходольное поле’ — яв. ''раtil'' ‘ядовитые плавники’ : индонез. ''padang'' ‘равнина’, ‘поле’ ( ~ алт. *''pata'' ‘поле’, и.-е. *''pet(H'') ‘широкий’, ‘расстилаться’, таг. ''patag'' ‘ровный’). Общее в семантике — «плоская форма». См. также п. 14.
 
15. ''Pata'' ‘плавник (рыбы)’ : ''pata<sup>1</sup>'' ‘суходольное поле’ — яв. ''раtil'' ‘ядовитые плавники’ : индонез. ''padang'' ‘равнина’, ‘поле’ ( ~ алт. *''pata'' ‘поле’, и.-е. *''pet(H'') ‘широкий’, ‘расстилаться’, таг. ''patag'' ‘ровный’). Общее в семантике — «плоская форма». См. также п. 14.
  
Выше мы сделали допущение, что слова, отличающиеся в СЯЯ ударением, различались и в ДЯЯ (разумеется, ударение в ДЯЯ не могло быть таким же. как и в СЯЯ). Но не исключена возможность того, что некоторые из них были в ДЯЯ полными омонимами, а дифференцировались позднее. Если окажется, что какая-то пара слов, не яriяющичся полными омонимами в СЯЯ из-за разного ударения, в ДЯЯ не различалась
+
Выше мы сделали допущение, что слова, отличающиеся в СЯЯ ударением, различались и в ДЯЯ (разумеется, ударение в ДЯЯ не могло быть таким же. как и в СЯЯ). Но не исключена возможность того, что некоторые из них были в ДЯЯ полными омонимами, а дифференцировались позднее. Если окажется, что какая-то пара слов, не яriяющичся полными омонимами в СЯЯ из-за разного ударения, в ДЯЯ не различалась фонетически, значит, наши предположения о родстве этих слов-получат дополнительное подтверждение. Но уже сейчас ясно, что в СЯЯ для различения РК используется и ударение. Этот факт затрудняет поиски соответствий в других языках, так как очевидно, что при фиксированном месте ударения в них (например, в тюркских — на последнем слоге, в монгольских — на первом) слова, соответствующие японским, должны различаться фонемами корня или словообразовательными аффиксами, подобно тому как русским словам ''мука : мука'' в польском языке с его постоянным ударением на предпоследнем слоге соответствуют ''mаkа : mеkа'', различающиеся коренным гласным.
 
 
фонетически, значит, наши предположения о родстве этих слов-получат дополнительное подтверждение. Но уже сейчас ясно, что в СЯЯ для различения РК используется и ударение. Этот факт затрудняет поиски соответствий в других языках, так как очевидно, что при фиксированном месте ударения в них (например, в тюркских — на последнем слоге, в монгольских — на первом) слова, соответствующие японским, должны различаться фонемами корня или словообразовательными аффиксами, подобно тому как русским словам ''мука : мука'' в польском языке с его постоянным ударением на предпоследнем слоге соответствуют ''mаkа : mеkа'', различающиеся коренным гласным.
 
  
 
Можно предположить, что японская система ударений не восходит к ПЯЯ, а появилась при складывании диалектов ДЯЯ, чтобы компенсировать отпадение конечнослоговых согласных, которыми различались слова в ПЯЯ. В некоторых диалектах ударение так и не возникло, в других — слова различаются регистром только последнего слога, например, в говоре Миэ префектуры Нагасаки, обследованном Е. Д. Поливановым.
 
Можно предположить, что японская система ударений не восходит к ПЯЯ, а появилась при складывании диалектов ДЯЯ, чтобы компенсировать отпадение конечнослоговых согласных, которыми различались слова в ПЯЯ. В некоторых диалектах ударение так и не возникло, в других — слова различаются регистром только последнего слога, например, в говоре Миэ префектуры Нагасаки, обследованном Е. Д. Поливановым.
Строка 1301: Строка 1204:
 
48. 7''oki'' ‘время’: ''tökö'' ‘вечно’: ''tukï'' ‘луна’: ‘месяц’ (по лунному календарю) — тюрк, ''tщïl'' ‘источающий блеск’: ''tu''с''ï'' ‘всегда’—тюрк, ''tï''о''ïn'' ‘время’: ''tï:'' ‘всегда’. В слове ''tukï'' находим семантические компоненты: «сияющий» (РК ''tuja'' ‘блеск’), «круглый» (халха ''дугуй'' ‘круг’), «изменяющийся по фазам» (РК ''tukï'' ‘истощаться’, ‘исчерпываться’, ‘иссякать’ — тюрк, ''tйkй-'' то же).
 
48. 7''oki'' ‘время’: ''tökö'' ‘вечно’: ''tukï'' ‘луна’: ‘месяц’ (по лунному календарю) — тюрк, ''tщïl'' ‘источающий блеск’: ''tu''с''ï'' ‘всегда’—тюрк, ''tï''о''ïn'' ‘время’: ''tï:'' ‘всегда’. В слове ''tukï'' находим семантические компоненты: «сияющий» (РК ''tuja'' ‘блеск’), «круглый» (халха ''дугуй'' ‘круг’), «изменяющийся по фазам» (РК ''tukï'' ‘истощаться’, ‘исчерпываться’, ‘иссякать’ — тюрк, ''tйkй-'' то же).
  
49. ''Тi'' ‘кровь’ [—монг. с''i-sun ( < *ti-sutn'') ‘кровь’]: ‘молоко’:
+
49. ''Тi'' ‘кровь’ [—монг. с''i-sun ( < *ti-sutn'') ‘кровь’]: ‘молоко’: ‘грудь’ (женская), НЯ ''titi'' ‘молоко’, ‘грудь’, индонез. ''tёtёk'' ‘грудь’, рус. ''mumьки'', индонез. ''tetes'' ‘капля’ (т. е. то, что течет).
 
 
‘грудь’ (женская), НЯ ''titi'' ‘молоко’, ‘грудь’, индонез. ''tёtёk'' ‘грудь’, рус. ''mumьки'', индонез. ''tetes'' ‘капля’ (т. е. то, что течет).
 
  
 
50. ''Më'' ‘глaз''’:mi-ru'' ‘видеть’'': mi-mi'' ‘уши’ (—нивх, ''мы-дь'' ‘слушать’). В ряде языков слова со значениями ‘око’ и ‘ухо’ как органы чувств выражаются при помощи РК.
 
50. ''Më'' ‘глaз''’:mi-ru'' ‘видеть’'': mi-mi'' ‘уши’ (—нивх, ''мы-дь'' ‘слушать’). В ряде языков слова со значениями ‘око’ и ‘ухо’ как органы чувств выражаются при помощи РК.
Строка 1323: Строка 1224:
 
Одной из особенностей многих древних языков, отличающих, их от современных, является недостаточное количество названий для разных цветов. В ДЯЯ для обозначения цветов употреблялись: прилагательные на ''-ki'', особые морфемы (типа ''ki-f kö-/ku-'' ‘желтый’), применявшиеся в качестве первых компонентов сложных слов, а также сложные имена в родительном; падеже, восходящие к названиям растений, из которых добывалась та или иная краска. Прилагательные могли употребляться и в составе сложных слов (в качестве первого компонента; без форманта ''-ki''),
 
Одной из особенностей многих древних языков, отличающих, их от современных, является недостаточное количество названий для разных цветов. В ДЯЯ для обозначения цветов употреблялись: прилагательные на ''-ki'', особые морфемы (типа ''ki-f kö-/ku-'' ‘желтый’), применявшиеся в качестве первых компонентов сложных слов, а также сложные имена в родительном; падеже, восходящие к названиям растений, из которых добывалась та или иная краска. Прилагательные могли употребляться и в составе сложных слов (в качестве первого компонента; без форманта ''-ki''),
  
58. ''Awo-'' ‘зеленый’, ‘синий’, ‘голубой’ (единое нерасчленен-ное значение): ''awi'' ‘индиго’ (см. J, 61). О значении ''awo-'' в составе словосочетания или сложного слова можно судить неопределяемому или по второму компоненту сложного слова: ''awojama'' ‘зеленая гора’ (покрытая лесом), ''awounabara'' ‘синяя гладь моря’, ''awogoma/ awouma'' ‘вороная лошадь с синим отливом’, ''awogumo'' ‘голубое небо’ (''awi''— тюрк, ''аvïlqu'' ~ дерево*
+
58. ''Awo-'' ‘зеленый’, ‘синий’, ‘голубой’ (единое нерасчленен-ное значение): ''awi'' ‘индиго’ (см. J, 61). О значении ''awo-'' в составе словосочетания или сложного слова можно судить неопределяемому или по второму компоненту сложного слова: ''awojama'' ‘зеленая гора’ (покрытая лесом), ''awounabara'' ‘синяя гладь моря’, ''awogoma/ awouma'' ‘вороная лошадь с синим отливом’, ''awogumo'' ‘голубое небо’ (''awi''— тюрк, ''аvïlqu'' ~ дерево* дающее красные плоды. Сок из плодов этого дерева используется и как краситель).
 
 
дающее красные плоды. Сок из плодов этого дерева используется и как краситель).
 
  
 
59. ''Kurenawi'' ‘алый’ ('' < Kure'' ‘Южный Китай’''+nö + awi'' ‘индиго’): ''kurenawi'' ‘ложный шафран’ (многолетнее растение, из которого добывалась красная краска; в СЯЯ называется ''bеnibаtiа'').
 
59. ''Kurenawi'' ‘алый’ ('' < Kure'' ‘Южный Китай’''+nö + awi'' ‘индиго’): ''kurenawi'' ‘ложный шафран’ (многолетнее растение, из которого добывалась красная краска; в СЯЯ называется ''bеnibаtiа'').
Строка 1391: Строка 1290:
 
4) префикс почтительности ''mi-'' (не смешивать с ''mï'' ‘тело’): ''mikamï'' ‘божество’, ''mikötö'' (букв, ‘почтенное дело’) — ставилось после имен богов и обожествленных вождей древности (независимо от пола), ''miko'' ‘сын бога’, ‘царевич’, ''Тöjö-miki tatematurase (K'', 139) ‘Откушайте благодатного вина!’ (жена вождя мужу); ''töро-по икаdо'' (М, 794) ‘далекое учреждение’ (на острове Тукуси), букв. ‘почтенные ворота’; ''misö-nöрu-nö iimё'' (М, 864) ‘сливы в саду хозяина [пиршества]’; ''kimi-ga mipune-nö'' (М, 3656) ‘твоего корабля’ (женщина в обращении к мужчине);
 
4) префикс почтительности ''mi-'' (не смешивать с ''mï'' ‘тело’): ''mikamï'' ‘божество’, ''mikötö'' (букв, ‘почтенное дело’) — ставилось после имен богов и обожествленных вождей древности (независимо от пола), ''miko'' ‘сын бога’, ‘царевич’, ''Тöjö-miki tatematurase (K'', 139) ‘Откушайте благодатного вина!’ (жена вождя мужу); ''töро-по икаdо'' (М, 794) ‘далекое учреждение’ (на острове Тукуси), букв. ‘почтенные ворота’; ''misö-nöрu-nö iimё'' (М, 864) ‘сливы в саду хозяина [пиршества]’; ''kimi-ga mipune-nö'' (М, 3656) ‘твоего корабля’ (женщина в обращении к мужчине);
  
5) сложный префикс почтительности ''оротi-: оротikötö'' (М, 894) ‘августейший приказ’; ''Оротiарё-wоbа kö-tögötö-ni miikusа-dömö-ni tатарiki (K'', 223) ‘Предоставил
+
5) сложный префикс почтительности ''оротi-: оротikötö'' (М, 894) ‘августейший приказ’; ''Оротiарё-wоbа kö-tögötö-ni miikusа-dömö-ni tатарiki (K'', 223) ‘Предоставил всем своим воинам прекрасное угощение’; ''Sönö оротïutа... (K'', 228) ‘Его августейшая песня...’; ''оротiаtumönö (K'' II, 223) ‘горячее’ (суп). Считают, что именно из префикса ''оротi-'' в последующую эпоху (IX—XII вв.) образовался вежливо-ласкательный префикс ''wot''V''-/wo-.'' В ДЯЯ его еще не было [см. J, 163].
 
 
всем своим воинам прекрасное угощение’; ''Sönö оротïutа... (K'', 228) ‘Его августейшая песня...’; ''оротiаtumönö (K'' II, 223) ‘горячее’ (суп). Считают, что именно из префикса ''оротi-'' в последующую эпоху (IX—XII вв.) образовался вежливо-ласкательный префикс ''wot''V''-/wo-.'' В ДЯЯ его еще не было [см. J, 163].
 
  
 
В ДЯЯ имелись и непродуктивные префиксы, исходное значение которых трудно восстановить:
 
В ДЯЯ имелись и непродуктивные префиксы, исходное значение которых трудно восстановить:
Строка 1427: Строка 1324:
 
===§ 17. Числительные===
 
===§ 17. Числительные===
  
Числительные количественные представляют собой систему, в которой одинарное число противопоставляется удвоенному: ''pitö'' Т— ''puta'' ‘2’;
+
Числительные количественные представляют собой систему, в которой одинарное число противопоставляется удвоенному: ''pitö'' Т— ''puta'' ‘2’; ''mi'' ‘3’— ''mu'' ‘6’ (ср. мари ''кум'' ‘3’—- ''куд'' ‘6’); ''jö'' ‘4’— ''ja'' ‘8’ (ср. монг. ''dö-'' ‘4’).
  
''mi'' ‘3’— ''mu'' ‘6’ (ср. мари ''кум'' ‘3’—- ''куд'' ‘6’); ''jö'' ‘4’— ''ja'' ‘8’ (ср. монг. ''dö-'' ‘4’).
+
В памятниках ДЯЯ ''ja'' чаще всего означало ‘несколько’. Числа ''itu'' ‘5’ и ''nana'' ‘7’ не имеют удвоенных соответствий (''nana ~ -''эвенк, диал. ''надна''). Число 7, как и 8, считалось счастливым.
 
 
В памятниках ДЯЯ ''ja'' чаще всего означало ‘несколько’. Числа ''itu'' ‘5’ и ''nana'' ‘7’ не имеют удвоенных соответствий
 
 
 
(''nana ~ -''эвенк, диал. ''надна''). Число 7, как и 8, считалось счастливым.
 
  
 
Г''öwo'' ‘10’ соотносят с глаголом ''tawa-mu/töwo-mu'' ‘загибать (пальцы при счете)’, ср. халха ''ma''в ‘5’ (от ''mавгай'' ‘лапа’).
 
Г''öwo'' ‘10’ соотносят с глаголом ''tawa-mu/töwo-mu'' ‘загибать (пальцы при счете)’, ср. халха ''ma''в ‘5’ (от ''mавгай'' ‘лапа’).
Строка 1477: Строка 1370:
 
Парадигма спряжения качественных прилагательных (типа ''-ku'' и типа ''-sik''и) состоит из форм, обозначающих синтаксическую позицию, характер связи со следующим предложением или модальность:
 
Парадигма спряжения качественных прилагательных (типа ''-ku'' и типа ''-sik''и) состоит из форм, обозначающих синтаксическую позицию, характер связи со следующим предложением или модальность:
  
определительная форма: ''siroki'' ‘белый’, ''аtаrаsiki'' ‘новый’;
+
* определительная форма: ''siroki'' ‘белый’, ''аtаrаsiki'' ‘новый’;
 
+
* заключительная форма: ''sirosi'' ‘бел’, ''аtаrаsi'' ‘нов’;
заключительная форма: ''sirosi'' ‘бел’, ''аtаrаsi'' ‘нов’;
+
* срединная форма: ''siroku'' ‘бело’, ''аtаrаsiku'' ‘ново’;
 
+
* причинное деепричастие: ''siromi'' ‘так как бел’, ''аtаrаsimi'' ‘так как нов’;
срединная форма: ''siroku'' ‘бело’, ''аtаrаsiku'' ‘ново’;
+
* уступительное деепричастие: ''sirokedö/sirokeredö'' ‘хотя и бел’, ''аtаrаsikеdö/аtаrаsikеrеdö'' ‘хотя и нов’;
 
+
* условно-временно-причинное деепричастие: ''sirоkеbаjsirоkе-rеbа'' ‘если (когда, так как) бел’, ''аtаrаslkеbа/аtаrаsikеrеbа'' ‘если (когда, так как) нов’;
причинное деепричастие: ''siromi'' ‘так как бел’, ''аtаrаsimi'' ‘так как нов’;
+
* вероятное наклонение: ''sirokemu'' ‘вероятно, будет белым’, ''аtаrаsikеmu'' ‘вероятно, будет новым’.
 
 
уступительное деепричастие: ''sirokedö/sirokeredö'' ‘хотя и бел’, ''аtаrаsikеdö/аtаrаsikеrеdö'' ‘хотя и нов’;
 
 
 
условно-временно-причинное деепричастие: ''sirоkеbаjsirоkе-rеbа'' ‘если (когда, так как) бел’, ''аtаrаslkеbа/аtаrаsikеrеbа'' ‘если (когда, так как) нов’;
 
 
 
вероятное наклонение: ''sirokemu'' ‘вероятно, будет белым’, ''аtаrаsikеmu'' ‘вероятно, будет новым’.
 
  
 
Глаголы в форме долженствовательного наклонения - (суффикс ''-bësi'', см. § 47), наклонения видимости (суффикс ''-rasi'', см. § 50) и дубитативного наклонения (суффикс ''-masizi'', см. § 48) принимают окончания перечисленных форм прилагательных (последние два — только окончание определительной формы ''-ki'').
 
Глаголы в форме долженствовательного наклонения - (суффикс ''-bësi'', см. § 47), наклонения видимости (суффикс ''-rasi'', см. § 50) и дубитативного наклонения (суффикс ''-masizi'', см. § 48) принимают окончания перечисленных форм прилагательных (последние два — только окончание определительной формы ''-ki'').
Строка 1527: Строка 1414:
 
Немногочисленные неправильные глаголы типа ''ar-i'' ‘быть’, ‘иметься’ (в НЯЯ герешедшие в 1-е спряжение) имели заключительную форму, совпадающую:со срединной (''ar-i'' ‘находиться’, ‘находясь’), и определительную форму (''ar-u'' ‘имеющийся’, ‘находящийся’). В остальном они были сходны с глаголами 1-го спряжения. Сливаясь с суффиксом дательно-местного падежа ''-ni'', когда он входил в состав именной части сказуемого, ''ari'' теряло значение местонахождения и превращалось в связку ''-nari: Тi jbrödu-nö ikusа-nаri tömö...'' (М, 972) ‘Если даже врагов будет тьма-тьмущая...’ (букв. ‘Если даже является многотысячным войском...’); ''Umë-nö pana ima sakari-nari'' (М, 850) ‘Сейчас цветы сливы в полном цвету’. В предложении связка ''-nari'' могла выступать в любой форме. Однако она обычно отсутствовала перед ''tö ipu'' ‘так говорят’, ''tö оторu'' ‘так думают’. Если за ''-ni'' следовала какая-либо частица, слияния ''-ni'' с последующим ''ari'' не происходило, и конечное ''-i'' в ''-ni'', естественно, не выпадало. Как показывает подсчет слогов в стихах, иногда выпадения ''-i'' не происходило и при отсутствии частицы [см. § 27, п. «г > ].
 
Немногочисленные неправильные глаголы типа ''ar-i'' ‘быть’, ‘иметься’ (в НЯЯ герешедшие в 1-е спряжение) имели заключительную форму, совпадающую:со срединной (''ar-i'' ‘находиться’, ‘находясь’), и определительную форму (''ar-u'' ‘имеющийся’, ‘находящийся’). В остальном они были сходны с глаголами 1-го спряжения. Сливаясь с суффиксом дательно-местного падежа ''-ni'', когда он входил в состав именной части сказуемого, ''ari'' теряло значение местонахождения и превращалось в связку ''-nari: Тi jbrödu-nö ikusа-nаri tömö...'' (М, 972) ‘Если даже врагов будет тьма-тьмущая...’ (букв. ‘Если даже является многотысячным войском...’); ''Umë-nö pana ima sakari-nari'' (М, 850) ‘Сейчас цветы сливы в полном цвету’. В предложении связка ''-nari'' могла выступать в любой форме. Однако она обычно отсутствовала перед ''tö ipu'' ‘так говорят’, ''tö оторu'' ‘так думают’. Если за ''-ni'' следовала какая-либо частица, слияния ''-ni'' с последующим ''ari'' не происходило, и конечное ''-i'' в ''-ni'', естественно, не выпадало. Как показывает подсчет слогов в стихах, иногда выпадения ''-i'' не происходило и при отсутствии частицы [см. § 27, п. «г > ].
  
Прочих неправильных глаголов было всего четыре: ''sin''-и ‘умирать’, ''in-u'' ‘уходить’, ''su'' ‘делать’, ''ku'' ‘приходить’. ''Sin''-и и ''in-u'' имели определительные формы — ''sin-u-r-u'' ‘умирающий’ и ''in-ur-u'' ‘уходящий’. В остальном они спрягались по 1-му спряжению: ''sin-i'' ‘умирая’, ''sin-а-zu'' ‘не умирая’, ‘не умираю’ и т. д. ''Su'' и ''ku'' также имели определительные формы: ''su-r-it''
+
Прочих неправильных глаголов было всего четыре: ''sin''-и ‘умирать’, ''in-u'' ‘уходить’, ''su'' ‘делать’, ''ku'' ‘приходить’. ''Sin''-и и ''in-u'' имели определительные формы — ''sin-u-r-u'' ‘умирающий’ и ''in-ur-u'' ‘уходящий’. В остальном они спрягались по 1-му спряжению: ''sin-i'' ‘умирая’, ''sin-а-zu'' ‘не умирая’, ‘не умираю’ и т. д. ''Su'' и ''ku'' также имели определительные формы: ''su-r-it'' ‘делающий’ и ''ku-r-u'' ‘приходящий’, но при образовании большинства других форм меняли коренной гласный: ''si'' ‘делая’, ''ki'' ‘приходя’(—монг. ''kйг-'' ‘доходить’, jюрк. ''kil-lkеl-'' ‘приходить’); ''se-zu'' ‘не делая’, ‘не делаю’, ''kö-zu'' ‘не приходя’, ‘не прихожу’.
 
 
‘делающий’ и ''ku-r-u'' ‘приходящий’, но при образовании большинства других форм меняли коренной гласный: ''si'' ‘делая’, ''ki'' ‘приходя’(—монг. ''kйг-'' ‘доходить’, jюрк. ''kil-lkеl-'' ‘приходить’); ''se-zu'' ‘не делая’, ‘не делаю’, ''kö-zu'' ‘не приходя’, ‘не прихожу’.
 
  
 
Условно-временнö-причинное деепричастие от всех глаголов состоит из основы [такой же, как и у определительной (или конечной) формы], флексии ''-ë-'' и суффикса ''-ba: aruk-ë-ba, mi-r-e-ba, su-r-e-ba.''
 
Условно-временнö-причинное деепричастие от всех глаголов состоит из основы [такой же, как и у определительной (или конечной) формы], флексии ''-ë-'' и суффикса ''-ba: aruk-ë-ba, mi-r-e-ba, su-r-e-ba.''
Строка 1539: Строка 1424:
 
Если от одного корня образуются глаголы разных спряжений, один из них обычно является переходным, другой — непереходным:
 
Если от одного корня образуются глаголы разных спряжений, один из них обычно является переходным, другой — непереходным:
  
''tat-u'' (1-е спряжение) ‘стоять’— ''tat-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘ставить’:
+
* ''tat-u'' (1-е спряжение) ‘стоять’— ''tat-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘ставить’:
 
+
* ''jаk-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘пылать’— ''jak-u'' (1-е спряжение) ‘зажигать’.
''jаk-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘пылать’— ''jak-u'' (1-е спряжение) ‘зажигать’.
 
  
 
Принадлежность к тому или иному спряжению еще не предопределяет переходности или непереходности, морфологически четко различаемых в ДЯЯ.
 
Принадлежность к тому или иному спряжению еще не предопределяет переходности или непереходности, морфологически четко различаемых в ДЯЯ.
Строка 1547: Строка 1431:
 
В большинстве случаев непереходные глаголы (подобно страдательному залогу) имеют суффикс ''-ar-/-ör-/-ur-'' (гласный суффикса зависит от гласного корня, т. е. он подвержен сингармонизму, что свидетельствует о древности этого форманта). Соответствующие им переходные либо являются глаголами 1-го или 4-го спряжения, либо обладают суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'', который совпадает с формантом побудительного залога:
 
В большинстве случаев непереходные глаголы (подобно страдательному залогу) имеют суффикс ''-ar-/-ör-/-ur-'' (гласный суффикса зависит от гласного корня, т. е. он подвержен сингармонизму, что свидетельствует о древности этого форманта). Соответствующие им переходные либо являются глаголами 1-го или 4-го спряжения, либо обладают суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'', который совпадает с формантом побудительного залога:
  
''tum-or-u'' ‘быть наложенным’—''tum-u'' ‘накладывать’, ‘рвать’;
+
* ''tum-or-u'' ‘быть наложенным’—''tum-u'' ‘накладывать’, ‘рвать’;
 
+
* ''töm-ar-u'' ‘останавливаться’— ''töm-u-r-u'' (4-е спр.) ‘останавливать’;
''töm-ar-u'' ‘останавливаться’— ''töm-u-r-u'' (4-е спр.) ‘останавливать’;
+
* ''wаt-аг-u'' ‘переправляться’— ''wat-as-u'' ‘переправлять’; ''nök-ör-u'' ‘оставаться’— ''nök-ös-u'' ‘оставлять’; о''t-u-r''-и (3-е спр.) ‘падать’— ''оt-bs-u'' ‘ронять’; ''iuk-u-r-u'' (3-е спр.) ‘исчерпываться’— ''tuk-us-u'' ‘исчерпать’; ''nör-u'' ‘садиться’ (''ni'' ‘груз’) — ''nö-s-u-r-u'' (4-е спр.) ‘сажать’, ‘грузить’.
 
 
''wаt-аг-u'' ‘переправляться’— ''wat-as-u'' ‘переправлять’; ''nök-ör-u'' ‘оставаться’— ''nök-ös-u'' ‘оставлять’; о''t-u-r''-и (3-е спр.) ‘падать’— ''оt-bs-u'' ‘ронять’; ''iuk-u-r-u'' (3-е спр.) ‘исчерпываться’— ''tuk-us-u'' ‘исчерпать’; ''nör-u'' ‘садиться’ (''ni'' ‘груз’) — ''nö-s-u-r-u'' (4-е спр.) ‘сажать’, ‘грузить’.
 
  
 
Переходному глаголу с суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'' может соответствовать непереходный (с суффиксом ''-ar-/-ur-'' или без него) любого спряжения:
 
Переходному глаголу с суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'' может соответствовать непереходный (с суффиксом ''-ar-/-ur-'' или без него) любого спряжения:
  
''nag-ar-u-r-u'' ‘течь’— ''nag-as-u'' ‘пускать по течению’;
+
* ''nag-ar-u-r-u'' ‘течь’— ''nag-as-u'' ‘пускать по течению’;
 
+
* ''tub-ur-u-r-u'' ‘быть раздавленным’ (''tubu'' ‘зерно’) — ''tub-us-u'' ‘раздавить’;
''tub-ur-u-r-u'' ‘быть раздавленным’ (''tubu'' ‘зерно’) — ''tub-us-u'' ‘раздавить’;
+
* ''ter-u'' ‘сиять’— ''ter-as-u'' ‘освещать’ (о солнце);
 
+
* ''ar-u-r-u'' (4-е спр.) ‘быть бурным’— ''ar-a''s''-u'' ‘разрушать’;
''ter-u'' ‘сиять’— ''ter-as-u'' ‘освещать’ (о солнце);
+
* ''pu-r-u'' (3-е спр.) ‘сохнуть’— ''ро-s-u'' ‘сушить’;
 
+
* ''sug-u-r-u'' (3-е спр.) ‘проходить’— ''sug-us-u'' ‘проводить’.
''ar-u-r-u'' (4-е спр.) ‘быть бурным’— ''ar-a''s''-u'' ‘разрушать’;
 
 
 
''pu-r-u'' (3-е спр.) ‘сохнуть’— ''ро-s-u'' ‘сушить’;
 
 
 
''sug-u-r-u'' (3-е спр.) ‘проходить’— ''sug-us-u'' ‘проводить’.
 
  
 
При помощи суффикса ''-as-'' образовывалась также в ежливая форма (в основном от глаголов 1-го спряжения): ''Na'' tшпаsu ''ko'' (М, 1) ‘Девушка, рвущая зелень!’; ''Аmё-nö ukiраsi-ni'' tа-tаsitе... (К, 153) ‘Став на зыбком небесном мосту...’; ''Sönö ja-wo'' törаsltе... (К, 157) ‘Взяв эту стрелу...’; ''Kujebiko-wo mеsitе'' tбwаsu ''töki-ni... (K'', 144) ‘Когда [он] вызвал Куебико и спросил [его]...’.
 
При помощи суффикса ''-as-'' образовывалась также в ежливая форма (в основном от глаголов 1-го спряжения): ''Na'' tшпаsu ''ko'' (М, 1) ‘Девушка, рвущая зелень!’; ''Аmё-nö ukiраsi-ni'' tа-tаsitе... (К, 153) ‘Став на зыбком небесном мосту...’; ''Sönö ja-wo'' törаsltе... (К, 157) ‘Взяв эту стрелу...’; ''Kujebiko-wo mеsitе'' tбwаsu ''töki-ni... (K'', 144) ‘Когда [он] вызвал Куебико и спросил [его]...’.
Строка 1571: Строка 1448:
 
Непереходный глагол, выражающий ощущения (vеrbа sеп-tiеndi), может совпадать с пассивной формой, переходный глагол от того же корня может принадлежать к 1-му или 2-му спряжению, вежливая форма от переходного глагола образуется посредством суффикса ''-аs-j-ös-:''
 
Непереходный глагол, выражающий ощущения (vеrbа sеп-tiеndi), может совпадать с пассивной формой, переходный глагол от того же корня может принадлежать к 1-му или 2-му спряжению, вежливая форма от переходного глагола образуется посредством суффикса ''-аs-j-ös-:''
  
''mi-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘виднеться’— ''mi-r-u'' ‘видеть’ — ''mе-s-u'' ‘изволить видеть’ [форма ''mesu'' по аналогии с ''nasu'' ‘изволить спать’ ('' < n''е + ''as+u'') образовалась из ''mi + as + u'' (под влиянием палатализованного ''m'', гласный ''-а-'' сделался более передним — перешел в е)];
+
* ''mi-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘виднеться’— ''mi-r-u'' ‘видеть’ — ''mе-s-u'' ‘изволить видеть’ [форма ''mesu'' по аналогии с ''nasu'' ‘изволить спать’ ('' < n''е + ''as+u'') образовалась из ''mi + as + u'' (под влиянием палатализованного ''m'', гласный ''-а-'' сделался более передним — перешел в е)];
 
+
* ''kikö-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘слышаться’— ''kik-u'' ‘слышать’— ''kik-ös-u'' ‘изволить слышать’;
''kikö-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘слышаться’— ''kik-u'' ‘слышать’— ''kik-ös-u'' ‘изволить слышать’;
+
* ''отöр-о-j-u-r-u'' ‘думаться’—''omöp-u'' ‘думать’— ''отöр-оs-u'' ‘изволить думать’.
 
 
''отöр-о-j-u-r-u'' ‘думаться’—''omöp-u'' ‘думать’— ''отöр-оs-u'' ‘изволить думать’.
 
  
 
Но в следующих трех глаголах, образованных от одного корня, находим несколько иное соотношение значений: ''ki-r-u'' ‘надевать на себя’ ( ~ тюрк. ''kij-) — ki-s-u-r-u'' ‘надевать (на другого)’— ''k''е''-s-u'' (вежливо) ‘одеваться’ (ср. ''kë'' ‘шерсть’, ‘волос’).
 
Но в следующих трех глаголах, образованных от одного корня, находим несколько иное соотношение значений: ''ki-r-u'' ‘надевать на себя’ ( ~ тюрк. ''kij-) — ki-s-u-r-u'' ‘надевать (на другого)’— ''k''е''-s-u'' (вежливо) ‘одеваться’ (ср. ''kë'' ‘шерсть’, ‘волос’).
Строка 1587: Строка 1462:
 
Таким образом, глаголы в ДЯЯ могли иметь следующий морфологический состав:
 
Таким образом, глаголы в ДЯЯ могли иметь следующий морфологический состав:
  
корень с исходом на согласный + флексия (минимально JC]VC-и); глаголы 1-го спряжения;
+
* корень с исходом на согласный + флексия (минимально JC]VC-и); глаголы 1-го спряжения;
 
+
* корень с ис кодом на согласный+ ''-u/-ï'' или ''-u/-ë[ + -r-u'' в определительной форме]; глаголы 3-го и 4-го спряжений;
корень с ис кодом на согласный+ ''-u/-ï'' или ''-u/-ë[ + -r-u'' в определительной форме]; глаголы 3-го и 4-го спряжений;
+
* корень с исходом на согласный ''+ -ar-f-ör-/-ur-'' (показатель непеpеxoднocти'')+-u;''
 
+
* корень с исходом на согласный + ''-as-/-ös-/-us-'' (показатель переходности'')+-u.''
корень с исходом на согласный ''+ -ar-f-ör-/-ur-'' (показатель непеpеxoднocти'')+-u;''
 
 
 
корень с исходом на согласный + ''-as-/-ös-/-us-'' (показатель переходности'')+-u.''
 
  
 
Несколько глаголов (2-е спряжение) имело односложный корень с исходом на ''-i.''
 
Несколько глаголов (2-е спряжение) имело односложный корень с исходом на ''-i.''
Строка 1599: Строка 1471:
 
Многие глаголы 1-го спряжения образованы от именных или адъективных корней при помощи глаголообразующего согласного, к которому присоединяется та или иная флексия, состоящая из гласного:
 
Многие глаголы 1-го спряжения образованы от именных или адъективных корней при помощи глаголообразующего согласного, к которому присоединяется та или иная флексия, состоящая из гласного:
  
''pa'' ‘лезвие’—''pag-u'' ‘сдирать (шкуру)’;
+
* ''pa'' ‘лезвие’—''pag-u'' ‘сдирать (шкуру)’;
 
+
* ''ka'' ‘запах’— ''kag-u'' ‘нюхать’;
''ka'' ‘запах’— ''kag-u'' ‘нюхать’;
+
* ''to'' ‘точильный камень’— ''tog-u'' ‘точить’ (ср. ''tögë/togu'' ‘совершать’, ''töga'' ‘проступок’);
 
+
* ''nа'' ‘зелень’— ''nag-u'' ‘косить’, ‘рубить’ (горизонтально).
''to'' ‘точильный камень’— ''tog-u'' ‘точить’ (ср. ''tögë/togu'' ‘совершать’, ''töga'' ‘проступок’);
 
 
 
''nа'' ‘зелень’— ''nag-u'' ‘косить’, ‘рубить’ (горизонтально).
 
  
 
По подсчетам Миякэ Такэо [см. 70, 93], 24% срединных форм от 2000 непроизводных однокоренных глаголов в ЯЯ (включая и ДЯЯ) выступают и в роли отглагольных имен (с изменением места ударения, если оно высокого регистра). Такие имена можно рассматривать как производные флективные по происхождению формы. Так, в СЯЯ ''nagi<sup>2</sup>'' ‘штиль’, судя по ударению, является отглагольным именем от ''n''а''g-u<sup>1 </sup>''’косить’ (море во время штиля ровное, как выкошенное поле). Глагол СЯЯ ''nag-u<sup>1</sup>'' ‘стихать’ восходит к глаголу 3-го спряжения в ДЯЯ ''nagï/nagu-ru.'' Но слово со значением ‘штиль’ 30 раз записано в памятниках в виде ''nagi'', а не ''nagï.'' Следовательно, это значение является переносным, а форма восходит к глаголу 1-го спряжения. Корень ''nag-'' входит и в состав глагола 4-го спряжения ''nag-ar-u'' ‘течь’, ‘плыть по течению’ (с семантическим компонентом «двигаться почти горизонтально»).
 
По подсчетам Миякэ Такэо [см. 70, 93], 24% срединных форм от 2000 непроизводных однокоренных глаголов в ЯЯ (включая и ДЯЯ) выступают и в роли отглагольных имен (с изменением места ударения, если оно высокого регистра). Такие имена можно рассматривать как производные флективные по происхождению формы. Так, в СЯЯ ''nagi<sup>2</sup>'' ‘штиль’, судя по ударению, является отглагольным именем от ''n''а''g-u<sup>1 </sup>''’косить’ (море во время штиля ровное, как выкошенное поле). Глагол СЯЯ ''nag-u<sup>1</sup>'' ‘стихать’ восходит к глаголу 3-го спряжения в ДЯЯ ''nagï/nagu-ru.'' Но слово со значением ‘штиль’ 30 раз записано в памятниках в виде ''nagi'', а не ''nagï.'' Следовательно, это значение является переносным, а форма восходит к глаголу 1-го спряжения. Корень ''nag-'' входит и в состав глагола 4-го спряжения ''nag-ar-u'' ‘течь’, ‘плыть по течению’ (с семантическим компонентом «двигаться почти горизонтально»).
Строка 1623: Строка 1492:
 
Чередования гласных у глаголов 3-го и 4-го спряжений с односложным корнем захватывают и коренной гласный: ''u'' ‘мочь’, ‘получать’ ( ~ тюрк. ''u-'' ‘мочь’) —''e'' ‘получая’ ('' < *ë); pu'' ‘высыхать’— ''pï'' ‘высыхая’ и т. п. Происходит известное и в других языках «наложение» одной морфемы на однозвучную другую: ''u'' служит одновременно и коренным гласным, и гласным флексии (как в русском ''знаменосец'' вместо ''знаменоносец''). При этом, если корень глагола, как подтверждают сравнения с другими языками, в ПЯЯ оканчивался на согласный (ср. ДЯ ''pï'' ‘огонь’ и кор. ''pït''), он может вновь появиться, но лишь в двусложных формах: ''pur-u'' ‘высыхающий’, но ''pï'' ‘высыхая’. Таким образом, отпадение ''-г-'' в срединной форме глаголов 3-го и 4-го спряжений еще не может служить доказательством его суффиксальной природы. Так, ''ki/ku-ru'' ‘приходить’ ~ тюрк. ''kii-.'' «Неправильность» этого глагола в ДЯЯ заключается и в том, что его срединная форма звучала не ''kï'', а ''ki'' (что является точным соответствием тюркскому ''i''). Видимо, до отпадения конечнослоговых она звучала *''kir.''
 
Чередования гласных у глаголов 3-го и 4-го спряжений с односложным корнем захватывают и коренной гласный: ''u'' ‘мочь’, ‘получать’ ( ~ тюрк. ''u-'' ‘мочь’) —''e'' ‘получая’ ('' < *ë); pu'' ‘высыхать’— ''pï'' ‘высыхая’ и т. п. Происходит известное и в других языках «наложение» одной морфемы на однозвучную другую: ''u'' служит одновременно и коренным гласным, и гласным флексии (как в русском ''знаменосец'' вместо ''знаменоносец''). При этом, если корень глагола, как подтверждают сравнения с другими языками, в ПЯЯ оканчивался на согласный (ср. ДЯ ''pï'' ‘огонь’ и кор. ''pït''), он может вновь появиться, но лишь в двусложных формах: ''pur-u'' ‘высыхающий’, но ''pï'' ‘высыхая’. Таким образом, отпадение ''-г-'' в срединной форме глаголов 3-го и 4-го спряжений еще не может служить доказательством его суффиксальной природы. Так, ''ki/ku-ru'' ‘приходить’ ~ тюрк. ''kii-.'' «Неправильность» этого глагола в ДЯЯ заключается и в том, что его срединная форма звучала не ''kï'', а ''ki'' (что является точным соответствием тюркскому ''i''). Видимо, до отпадения конечнослоговых она звучала *''kir.''
  
Два глагола с одним и тем же корнем — непереходный и переходный — зачастую различаются суффиксами ''-ar-'' и ''-as-.'' По аналогии с такими глаголами образуются соответствующие пары путем замены коренного ''-г-'' на ''-s-: kar-u'' ‘брать в долг’ ( ~ тюрк. ''qаr-ma'' ‘грабеж’, эвенк, ''гарки'' ‘задолженность’) — ''kas-u'' ‘давать в долг’ ( ~ эвенк. г''a''е''a''л ‘задолженность’, индонез. ''kasi[k]'' ‘давать’, мар. ''к$cын'' ‘долг’, ‘задолженность’), ''kареr-u'' ‘возвращаться’ ( ~ индонез. ''kеmbаli'' ‘возвращаться’, горно-алт. ''кайра'' ‘назад’, ‘обратно’) — ''kареs-u'' ‘возвращать’, ''nar-u'' ‘становиться’ ( ~ кор. и''a-'' ‘возникать’, ‘становиться’) — ''nas-u'' ‘делать’, ‘превращать’ (ср. индонез. ''nasi'' ‘рис, сваренный для еды’), ''p^r-u'' ‘скромничать’ (умаляя себя) —''pës-u''
+
Два глагола с одним и тем же корнем — непереходный и переходный — зачастую различаются суффиксами ''-ar-'' и ''-as-.'' По аналогии с такими глаголами образуются соответствующие пары путем замены коренного ''-г-'' на ''-s-: kar-u'' ‘брать в долг’ ( ~ тюрк. ''qаr-ma'' ‘грабеж’, эвенк, ''гарки'' ‘задолженность’) — ''kas-u'' ‘давать в долг’ ( ~ эвенк. г''a''е''a''л ‘задолженность’, индонез. ''kasi[k]'' ‘давать’, мар. ''к$cын'' ‘долг’, ‘задолженность’), ''kареr-u'' ‘возвращаться’ ( ~ индонез. ''kеmbаli'' ‘возвращаться’, горно-алт. ''кайра'' ‘назад’, ‘обратно’) — ''kареs-u'' ‘возвращать’, ''nar-u'' ‘становиться’ ( ~ кор. и''a-'' ‘возникать’, ‘становиться’) — ''nas-u'' ‘делать’, ‘превращать’ (ср. индонез. ''nasi'' ‘рис, сваренный для еды’), ''p^r-u'' ‘скромничать’ (умаляя себя) —''pës-u'' ‘уменьшать’, ‘сокращать’ (позднее было заменено суффиксальным глаголом ''Fеr-аs-u'').
 
 
‘уменьшать’, ‘сокращать’ (позднее было заменено суффиксальным глаголом ''Fеr-аs-u'').
 
  
 
Иначе говоря, при «столкновении» формантов спряжения с коренными фонемами побеждают, как правило, первые.
 
Иначе говоря, при «столкновении» формантов спряжения с коренными фонемами побеждают, как правило, первые.
Строка 1643: Строка 1510:
 
Многие местоимения отличаются от имен суффиксом ''-re'' (например: ''a-re/wu-re'' ‘я’), не сохранявшимся, однако, в родительном и притяжательном падежах. В ДЯЯ он нередко отсутствовал и в других косвенных падежах.
 
Многие местоимения отличаются от имен суффиксом ''-re'' (например: ''a-re/wu-re'' ‘я’), не сохранявшимся, однако, в родительном и притяжательном падежах. В ДЯЯ он нередко отсутствовал и в других косвенных падежах.
  
1-е лицо. В роли местоимения 1-го лица выступал корень ''a/wa'' (сохраняющийся ныне в виде ''wa-): А-w) mаtu tö klmi-gа iшrеkеmu'' (М, 103) ‘Когда [ты] ждал меня, ты, наверно, промок’; ''lmo-ga tатоtö-w) wаrе-kösö mаkаmё'' (М, 857) ‘Рукав милой я превращу в подушку’; ''A-ga ko töbаsitn'' (М, 904) ‘Мое дитя умерло (букв, улетело)’; ''Wаgа sаkаri itаku kаdаtimi'' (М, 847) ‘Мое здоровье очень пошатнулось’. Особых
+
1-е лицо. В роли местоимения 1-го лица выступал корень ''a/wa'' (сохраняющийся ныне в виде ''wa-): А-w) mаtu tö klmi-gа iшrеkеmu'' (М, 103) ‘Когда [ты] ждал меня, ты, наверно, промок’; ''lmo-ga tатоtö-w) wаrе-kösö mаkаmё'' (М, 857) ‘Рукав милой я превращу в подушку’; ''A-ga ko töbаsitn'' (М, 904) ‘Мое дитя умерло (букв, улетело)’; ''Wаgа sаkаri itаku kаdаtimi'' (М, 847) ‘Мое здоровье очень пошатнулось’. Особых притяжательных местоимений нет, в качестве определения применяется личное местоимение в притяжательном падеже, например: ''а-gа/wа-gа'' ‘мой’. При этом ''aga'' всегда употреблялось перед ''nusi'' ‘хозяин’, ''kimi'' ‘господин’, ''sumеkаmï'' ‘местные боги’, ''pasimönö'' ‘любимый’, ''ko'' ‘ребенок’, ''mï'' ‘тело’, ''mune'' ‘грудь’, ''omo'' ‘лицо’, ''kopï'' ‘любовь’, ''uma'' ‘конь’, ''tamë'' ‘для’, ‘ради’; ''wa-ga'' применялось перед ''s''е''ko'' ‘милый’, ''opokimi'' ‘великий государь’, ''imo'' ‘любимая’, ''рара'' ‘мать’, ''na'' ‘имя’, ''inötï'' ‘жизнь’, ''jö'' ‘мир’, ''ipe'' ‘дом’, ''jado'' ‘жилище’, ''kado'' ‘ворота’, ''sato'' ‘деревня’, ''pune'' ‘лодка’, ''juwe'' ‘причина’ и др. [см. J. 1].
 
 
притяжательных местоимений нет, в качестве определения применяется личное местоимение в притяжательном падеже, например: ''а-gа/wа-gа'' ‘мой’. При этом ''aga'' всегда употреблялось перед ''nusi'' ‘хозяин’, ''kimi'' ‘господин’, ''sumеkаmï'' ‘местные боги’, ''pasimönö'' ‘любимый’, ''ko'' ‘ребенок’, ''mï'' ‘тело’, ''mune'' ‘грудь’, ''omo'' ‘лицо’, ''kopï'' ‘любовь’, ''uma'' ‘конь’, ''tamë'' ‘для’, ‘ради’; ''wa-ga'' применялось перед ''s''е''ko'' ‘милый’, ''opokimi'' ‘великий государь’, ''imo'' ‘любимая’, ''рара'' ‘мать’, ''na'' ‘имя’, ''inötï'' ‘жизнь’, ''jö'' ‘мир’, ''ipe'' ‘дом’, ''jado'' ‘жилище’, ''kado'' ‘ворота’, ''sato'' ‘деревня’, ''pune'' ‘лодка’, ''juwe'' ‘причина’ и др. [см. J. 1].
 
  
 
Впоследствии ''a-ga'' вышло из употребления, а ''are'' приобрело значение указательного местоимения ‘вон то’ (3-го плана).
 
Впоследствии ''a-ga'' вышло из употребления, а ''are'' приобрело значение указательного местоимения ‘вон то’ (3-го плана).
Строка 1679: Строка 1544:
 
Возвратны г мгстоимгния были довольно употребительны.
 
Возвратны г мгстоимгния были довольно употребительны.
  
1. ''О ю\re\: Umisаti-mö onö-ga sаtisаti. imа-ра очömö-оnöто sаti kарёsаma'' (К. 193) ‘И морские орудия лова (букв, морские счастья) тоже [должны быть] свои. А теперь давай обменяемся орудиями лова: каждому свое’; ''Pune-götö-:ii оиö-gа kаsirа-wj tаrеtе'' (К, 103) ‘В каждый сосуд [восьмиглавый змей] опустил по голове (букв, свою голову)’; ''Оnö-gа nаkа-ni''
+
1. ''О ю\re\: Umisаti-mö onö-ga sаtisаti. imа-ра очömö-оnöто sаti kарёsаma'' (К. 193) ‘И морские орудия лова (букв, морские счастья) тоже [должны быть] свои. А теперь давай обменяемся орудиями лова: каждому свое’; ''Pune-götö-:ii оиö-gа kаsirа-wj tаrеtе'' (К, 103) ‘В каждый сосуд [восьмиглавый змей] опустил по голове (букв, свою голову)’; ''Оnö-gа nаkа-ni mаsеtе...'' (К, 321) ‘Усадив между собой...’; ''Onöre kudаrаzu-tömö...'' (К, 215) ‘Если даже я сам не спущусь...’. ''Onöre'' применялось и как бранное слово (местоимение 2-го лица), сохранявшееся и в НЯЯ: ''Onöre-juwe nörаjеtе woreba...'' (М, 3098) ‘Если [я] из-за тебя живу покрытая позором...’.
 
 
''mаsеtе...'' (К, 321) ‘Усадив между собой...’; ''Onöre kudаrаzu-tömö...'' (К, 215) ‘Если даже я сам не спущусь...’.
 
 
 
''Onöre'' применялось и как бранное слово (местоимение 2-го лица), сохранявшееся и в НЯЯ: ''Onöre-juwe nörаjеtе woreba...'' (М, 3098) ‘Если [я] из-за тебя живу покрытая позором...’.
 
  
 
2. ''Onödukara [ < onö + -tu'' (суффикс родительного падежа) + ''+ kara'' ‘тело’] ‘само собой’ (наречное местоимение): ''Araburu kamï-nö onödukara mïna kiritapusajete'' (К, 215) ‘Буйствующие боги все само собой были зарублены и повержены на землю’ (магической силой меча); ''Sumeru роdочi оiödukаrа раrа-minu'' (К, 273) ‘[Я] жила [с ним], поэтому само собой забеременела’. Как наречие ''onödukara'' нередко принимало суффикс ''-ni'' [см. J, 153].
 
2. ''Onödukara [ < onö + -tu'' (суффикс родительного падежа) + ''+ kara'' ‘тело’] ‘само собой’ (наречное местоимение): ''Araburu kamï-nö onödukara mïna kiritapusajete'' (К, 215) ‘Буйствующие боги все само собой были зарублены и повержены на землю’ (магической силой меча); ''Sumeru роdочi оiödukаrа раrа-minu'' (К, 273) ‘[Я] жила [с ним], поэтому само собой забеременела’. Как наречие ''onödukara'' нередко принимало суффикс ''-ni'' [см. J, 153].
Строка 1711: Строка 1572:
 
1. Отадъективные наречия оканчиваются на ''-ku'', как и срединные формы прилагательных, но отличаются от последних тем, что выступают в предложении в качестве обстоятельства (а не срединного сказуемого или формы прилагательного перед связкой или полусвязкой): ''Kaku si-kösö... ta-поsiku nömаmё'' (М, 833) ‘Делая именно так... будем пнть весело’; ''Oki-tu siроsаwi tаkаku tаtikinu'' (М, 3710) ‘Морские бурные волны, высоко вздымаясь, набегают [на берег]’. Наречие может сопровождаться частицей: ''Karaku-mo kökö-ni wа-kare-suru kamo'' (М, 3695) ‘Как горько [тебе] здесь расставаться [с нами]!’.
 
1. Отадъективные наречия оканчиваются на ''-ku'', как и срединные формы прилагательных, но отличаются от последних тем, что выступают в предложении в качестве обстоятельства (а не срединного сказуемого или формы прилагательного перед связкой или полусвязкой): ''Kaku si-kösö... ta-поsiku nömаmё'' (М, 833) ‘Делая именно так... будем пнть весело’; ''Oki-tu siроsаwi tаkаku tаtikinu'' (М, 3710) ‘Морские бурные волны, высоко вздымаясь, набегают [на берег]’. Наречие может сопровождаться частицей: ''Karaku-mo kökö-ni wа-kare-suru kamo'' (М, 3695) ‘Как горько [тебе] здесь расставаться [с нами]!’.
  
2. Многие отыменные наречия агглютинируют формант ''-ni'', совпадающий с суффиксом датрльно-местного падежа
+
2. Многие отыменные наречия агглютинируют формант ''-ni'', совпадающий с суффиксом датрльно-местного падежа imем же формантом снабжаются и местоимения, играющие в предложении роль обстоятельств места, времени ила образа действия (см. § 20)]: ''sude-ni'' ‘уже’, ''simi-ni'' ‘густо’ (о цветах), ''nödö-ni'' ‘тихо’, ‘спокойно’, ''аnаgаtl-ni'' ‘насильно’, ''sаrа-ni'' ‘снова’, ''sаjа-ni'' ‘шелестя’, ''kаrl-ni'' ‘временно’.
 
 
imем же формантом снабжаются и местоимения, играющие в предложении роль обстоятельств места, времени ила образа действия (см. § 20)]: ''sude-ni'' ‘уже’, ''simi-ni'' ‘густо’ (о цветах), ''nödö-ni'' ‘тихо’, ‘спокойно’, ''аnаgаtl-ni'' ‘насильно’, ''sаrа-ni'' ‘снова’, ''sаjа-ni'' ‘шелестя’, ''kаrl-ni'' ‘временно’.
 
  
 
Присоединение ''-ni'' к некоторым наречиям было факультативным; иногда ''-ni'' вносил особый оттенок значения.
 
Присоединение ''-ni'' к некоторым наречиям было факультативным; иногда ''-ni'' вносил особый оттенок значения.
Строка 1753: Строка 1612:
 
===§ 23. Родительный падеж (суффикс ''-по'')===
 
===§ 23. Родительный падеж (суффикс ''-по'')===
  
Это самый распространенный падеж в ДЯЯ. В стихах «Mанъë:cю:» он применен 5185 раз [см. М IV, 333]. Это один из немногих приименных падежей, оформляющих определение (глаголы ЯЯ родительным падежом не управляют). К одному и тому же слову не могут относиться два определения на ''-nö'', но именное определение может в свою очередь определяться другим именем с ''-nö: Мukо-nö [u]ra-nö irijе-nö sudöri'' (М, 3578) ‘птицы [, живущие на] отмели в дельте реки [, впадающей в] бухту Муко’. Принадлежность, выражаемая посредством ''-nö'', понимается очень широко: ''Мukо-nö'' — приложение
+
Это самый распространенный падеж в ДЯЯ. В стихах «Mанъë:cю:» он применен 5185 раз [см. М IV, 333]. Это один из немногих приименных падежей, оформляющих определение (глаголы ЯЯ родительным падежом не управляют). К одному и тому же слову не могут относиться два определения на ''-nö'', но именное определение может в свою очередь определяться другим именем с ''-nö: Мukо-nö [u]ra-nö irijе-nö sudöri'' (М, 3578) ‘птицы [, живущие на] отмели в дельте реки [, впадающей в] бухту Муко’. Принадлежность, выражаемая посредством ''-nö'', понимается очень широко: ''Мukо-nö'' — приложение (название бухты); ''urа-nö'' ‘бухты’ указывает на место, куда впадает данная река; ''irijе-nö'' ‘дельты’— также указывает на место (в сложном слове ''su-döri'' ‘отмели птицы’ атрибутивность выражена позицией первого компонента).
 
 
(название бухты); ''urа-nö'' ‘бухты’ указывает на место, куда впадает данная река; ''irijе-nö'' ‘дельты’— также указывает на место (в сложном слове ''su-döri'' ‘отмели птицы’ атрибутивность выражена позицией первого компонента).
 
  
 
Обычно определение с суффиксом ''-nö'' обозначает более крупный предмет, а определяемое — мелкую часть его: ''körötnö-nö рiто-wо'' (М, 3585) ‘одежды завязки’; ''Umibe-nö jаdо-ni...'' (М, 3580) ‘В жилище на берегу моря...’(определение выражает более обширное пространство).
 
Обычно определение с суффиксом ''-nö'' обозначает более крупный предмет, а определяемое — мелкую часть его: ''körötnö-nö рiто-wо'' (М, 3585) ‘одежды завязки’; ''Umibe-nö jаdо-ni...'' (М, 3580) ‘В жилище на берегу моря...’(определение выражает более обширное пространство).
Строка 1915: Строка 1772:
 
По частоте употребления ''-wo'' (во всех значениях) стоит на третьем месте среди падежных суффиксов — в стихах «Манъё:--сю:» оно встретилось 1973 раза. Частицы встречаются значительно реже (так, самая употребительная частица ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’ зарегистрирована лишь 1451 раз).
 
По частоте употребления ''-wo'' (во всех значениях) стоит на третьем месте среди падежных суффиксов — в стихах «Манъё:--сю:» оно встретилось 1973 раза. Частицы встречаются значительно реже (так, самая употребительная частица ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’ зарегистрирована лишь 1451 раз).
  
Но большей частью ''-wo'' употребляется в текстах в качестве суффикса винительного падежа: ''Kam''о''-zimönö ukine-w''о
+
Но большей частью ''-wo'' употребляется в текстах в качестве суффикса винительного падежа: ''Kam''о''-zimönö ukine-w''о ''sигеоа...'' (М, 3649) ‘Когда спал, качаясь (букв, когда делал качкосон), подобно утке...’ (''zimönö'' ‘подобно’— редкий суффикс); ''Kari-w''о ''tukapi-ni etesi-gamo'' (М, 3676) ‘Я хотел бы получить гуся в качестве посыльного’; ''Aki-nö no-wo nipopasu pagi-pa sak''е''redömö...'' (М, 3677) ‘Хотя хаги, украшающие осеннее поле, цветут...’; ''/mo-wo omopi...'' (М, 3678) ‘Тоскуя о любимой...’, но Г''uma [o]mopi kачеtе...'' (там же)’Истомившись [по] жене...’ (суффикс ''-wo'' отсутствует).
 
 
''sигеоа...'' (М, 3649) ‘Когда спал, качаясь (букв, когда делал качкосон), подобно утке...’ (''zimönö'' ‘подобно’— редкий суффикс); ''Kari-w''о ''tukapi-ni etesi-gamo'' (М, 3676) ‘Я хотел бы получить гуся в качестве посыльного’; ''Aki-nö no-wo nipopasu pagi-pa sak''е''redömö...'' (М, 3677) ‘Хотя хаги, украшающие осеннее поле, цветут...’; ''/mo-wo omopi...'' (М, 3678) ‘Тоскуя о любимой...’, но Г''uma [o]mopi kачеtе...'' (там же)’Истомившись [по] жене...’ (суффикс ''-wo'' отсутствует).
 
  
 
На протяжении всей истории ЯЯ существует конструкция типа ''Sönö pana-wo ajasi tö отöрitе...'' (К II, 226) ‘Посчитав эти цветы удивительными...’, где ''pana-wo'' оформлено как прямое дополнение к глаголу ''omopu'' ‘считать’, а не как подлежащее к сказуемому-прилагательному.
 
На протяжении всей истории ЯЯ существует конструкция типа ''Sönö pana-wo ajasi tö отöрitе...'' (К II, 226) ‘Посчитав эти цветы удивительными...’, где ''pana-wo'' оформлено как прямое дополнение к глаголу ''omopu'' ‘считать’, а не как подлежащее к сказуемому-прилагательному.
Строка 1963: Строка 1818:
 
Отсутствие форманта свидетельствует об отсутствии в данном случае падежа: ''Akipagï susuki tirinikеmu kато'' (М, 3681) ‘Листья осенних леспедецы и мисканта уже, наверное, опали’; ''/zari-suru ama... uramï kögu-rasi. Kadi-nö otö kiköju'' (М, 3664) ‘Рыбаки, которые занимаются ловлей [рыбы]... как будто ходят на веслах по] устью реки. Слышен плеск весел’; 7''abi juku ware-wo...'' (М, 3636) букв. ‘Уезжающего [в] путешествие меня...’; ''Тöро-nö kuni imаdа-то tukаzu...'' (М, 3688) ‘И далекой страны еще не достигнув...’ (здесь ''kuni'' ‘страна’ неоформлено, поэтому неясно, что это — слово-тема или косвенное дополнение).
 
Отсутствие форманта свидетельствует об отсутствии в данном случае падежа: ''Akipagï susuki tirinikеmu kато'' (М, 3681) ‘Листья осенних леспедецы и мисканта уже, наверное, опали’; ''/zari-suru ama... uramï kögu-rasi. Kadi-nö otö kiköju'' (М, 3664) ‘Рыбаки, которые занимаются ловлей [рыбы]... как будто ходят на веслах по] устью реки. Слышен плеск весел’; 7''abi juku ware-wo...'' (М, 3636) букв. ‘Уезжающего [в] путешествие меня...’; ''Тöро-nö kuni imаdа-то tukаzu...'' (М, 3688) ‘И далекой страны еще не достигнув...’ (здесь ''kuni'' ‘страна’ неоформлено, поэтому неясно, что это — слово-тема или косвенное дополнение).
  
Экономия суффиксов сказывается в том, что формант падежа может отсутствовать даже в том случае, если характер
+
Экономия суффиксов сказывается в том, что формант падежа может отсутствовать даже в том случае, если характер управления очевиден не из данного словосочетания, а из более широкого контекста: ''Тitiрара-wэ mirеbа tарutоsi. Meko mi-геbа mёgusi utukusi'' (М, 800) ‘Глядя на отца [и] мать, [видишь, что они] почтенные [люди]; глядя [на] жену, детей, [чувствуешь, как они тебе] милы’. Хотя в другом окружении ''meko mirеbа'' может означать ‘когда жена и дети смотрят’, в данном контексте ''meko'' по аналогии с ''titipapa-wo'' понимается как прямое дополнение (а не как подлежащее) и без падежного форманта. См. также § 31.
 
 
управления очевиден не из данного словосочетания, а из более широкого контекста: ''Тitiрара-wэ mirеbа tарutоsi. Meko mi-геbа mёgusi utukusi'' (М, 800) ‘Глядя на отца [и] мать, [видишь, что они] почтенные [люди]; глядя [на] жену, детей, [чувствуешь, как они тебе] милы’. Хотя в другом окружении ''meko mirеbа'' может означать ‘когда жена и дети смотрят’, в данном контексте ''meko'' по аналогии с ''titipapa-wo'' понимается как прямое дополнение (а не как подлежащее) и без падежного форманта. См. также § 31.
 
  
 
Сравнивая ДЯЯ с НЯЯ и СЯЯ, можно прийти к заключению, что с веками процент членов предложения, оформляемых падежными суффиксами, неуклонно растет. Сфера факультативного употребления формантов падежей сужается. В составе непоследнего однородного члена они вовсе исчезли, в составе дополнений применяются все чаще. Исключения из правила о групповой суффиксации в НЯЯ уже не наблюдаются.
 
Сравнивая ДЯЯ с НЯЯ и СЯЯ, можно прийти к заключению, что с веками процент членов предложения, оформляемых падежными суффиксами, неуклонно растет. Сфера факультативного употребления формантов падежей сужается. В составе непоследнего однородного члена они вовсе исчезли, в составе дополнений применяются все чаще. Исключения из правила о групповой суффиксации в НЯЯ уже не наблюдаются.
Строка 1981: Строка 1834:
 
Все глаголы в заключительной форме (совпадающей с определительной в 1-м и 2-м спряжениях) имеют в исходе гласный ''u'', который у односложных глаголов 4-го спряжения и неправильных глаголов ''su'' и ''ku'' совпадает с коренным гласным, а у глаголов 1-го и 2-го спряжений является флективным окончанием, отличающим заключительную форму от срединной (см. § 39). Заключительная форма обозначала процессы, протекающие в настоящем, а в речи о прошлом нередко обозначала одновременность, т. е. употреблялась в относительном значении. В речи о будущем простая финитная форма изъявительного наклонения не применялась, так как будущее мыслилось только как предполагаемое.
 
Все глаголы в заключительной форме (совпадающей с определительной в 1-м и 2-м спряжениях) имеют в исходе гласный ''u'', который у односложных глаголов 4-го спряжения и неправильных глаголов ''su'' и ''ku'' совпадает с коренным гласным, а у глаголов 1-го и 2-го спряжений является флективным окончанием, отличающим заключительную форму от срединной (см. § 39). Заключительная форма обозначала процессы, протекающие в настоящем, а в речи о прошлом нередко обозначала одновременность, т. е. употреблялась в относительном значении. В речи о будущем простая финитная форма изъявительного наклонения не применялась, так как будущее мыслилось только как предполагаемое.
  
Определительная форма у глаголов 1-го и 2-го
+
Определительная форма у глаголов 1-го и 2-го спряжений (типа ''tor-u, mi-r-u'') совпадала с заключительной, а у глаголов 3-го и 4-го спряжений (типа ''tur-u'' ‘сопровождать’) имела сложный формант ''-u-r-u'', например: ''tur-u-r-u'' ‘сопровождающий’. Сложный формант ''-u-r-u'' у глаголов с односложным корнем «накладывался» на коренной гласный ''u'', например: ''u-r-u'' ‘получающий’, ''pu-r-u'' ‘сохнущий’. Роль флексии конечной формы переходила ndи этом к последнему ''-u.''
 
 
спряжений (типа ''tor-u, mi-r-u'') совпадала с заключительной, а у глаголов 3-го и 4-го спряжений (типа ''tur-u'' ‘сопровождать’) имела сложный формант ''-u-r-u'', например: ''tur-u-r-u'' ‘сопровождающий’. Сложный формант ''-u-r-u'' у глаголов с односложным корнем «накладывался» на коренной гласный ''u'', например: ''u-r-u'' ‘получающий’, ''pu-r-u'' ‘сохнущий’. Роль флексии конечной формы переходила ndи этом к последнему ''-u.''
 
  
 
Вневидовые заключительная и определительная формы нередко применялись и в тех случаях, в которых в СЯЯ требуется длительный вид.
 
Вневидовые заключительная и определительная формы нередко применялись и в тех случаях, в которых в СЯЯ требуется длительный вид.
Строка 2031: Строка 1882:
 
Разумеется, деятель вообще может не упоминаться в данном предложении: ''Мïnа sеmёtаsinаmёrаjеtе...'' (К, 282) ‘Все, теснимые (врагами]...’; ''Kare, körösajetamaperu kamï-nö mï-ni...'' (К, 101) ‘И вот из тела убитой богини...’.
 
Разумеется, деятель вообще может не упоминаться в данном предложении: ''Мïnа sеmёtаsinаmёrаjеtе...'' (К, 282) ‘Все, теснимые (врагами]...’; ''Kare, körösajetamaperu kamï-nö mï-ni...'' (К, 101) ‘И вот из тела убитой богини...’.
  
Форма на ''-аj-l-оj-'' от глаголов мысли и чувства нередко
+
Форма на ''-аj-l-оj-'' от глаголов мысли и чувства нередко имела значение самопроизвольно возникающего» действия: ''Uri раmёbа kоdömö отöроju, kuri ратёbа таsitе sinuраju'' (М, 802) ‘Когда дыню ем, — о детях думаю (букв, дети думаются); когда каштаны ем, — еще больше тоскую (букв, тоскуется)’.
 
 
имела значение самопроизвольно возникающего» действия: ''Uri раmёbа kоdömö отöроju, kuri ратёbа таsitе sinuраju'' (М, 802) ‘Когда дыню ем, — о детях думаю (букв, дети думаются); когда каштаны ем, — еще больше тоскую (букв, тоскуется)’.
 
  
 
Некоторые глаголы в страдательном залоге могут тракто ~ ваться как имеющие потенциальное значение: ''Miru-ni sirаjеnu umаbitö-nö ko tö'' (М, 853) ‘Но по [их] виду [я] смог понять, что [это] дети знатных людей’; ''/mo-wo'' ''omopi i-nö’ nеrаjеnu ni...'' (М, 3678) ‘Когда, думая о любимой, не могу заснуть (букв, сон не спится)...’; ''Kimi''''-ga kökörö-ра wаsиrа ~ jитаsizi'' (М, 4482) ‘А твои чувства, наверно, не смогут быть забыты’ (страдательное значение не исчезает, а лишь дополняется потенциальным).
 
Некоторые глаголы в страдательном залоге могут тракто ~ ваться как имеющие потенциальное значение: ''Miru-ni sirаjеnu umаbitö-nö ko tö'' (М, 853) ‘Но по [их] виду [я] смог понять, что [это] дети знатных людей’; ''/mo-wo'' ''omopi i-nö’ nеrаjеnu ni...'' (М, 3678) ‘Когда, думая о любимой, не могу заснуть (букв, сон не спится)...’; ''Kimi''''-ga kökörö-ра wаsиrа ~ jитаsizi'' (М, 4482) ‘А твои чувства, наверно, не смогут быть забыты’ (страдательное значение не исчезает, а лишь дополняется потенциальным).
Строка 2161: Строка 2010:
 
При риторическом вопросе конечное ''-u'' в ''-kеmu'' менялось на ''-ë: Sаbusikеmё jаmö'' (М, 878) ‘Разве [это] будет печально?’.
 
При риторическом вопросе конечное ''-u'' в ''-kеmu'' менялось на ''-ë: Sаbusikеmё jаmö'' (М, 878) ‘Разве [это] будет печально?’.
  
Уже в ДЯЯ существовали следующие устойчивые грамматические конструкции: «рорма на ''-mu+tö + оторu'' ‘думать (намереваться) сделать’»; «рорма на ''-mu + tö + su'' ‘собираться сделать’». Они могли относиться к действиям любого лица, причем форма на ''-mu'' всегда обозначала последующее действие, а намерение, обозначаемое вторым глаголом, могло относиться к любому времени: ''Are imasi-ni mаguрарi-sеmu tö отöрu-ра ikа-ni'' (К, 188) ‘Я думаю:сочетаться с тобой, а [ты]
+
Уже в ДЯЯ существовали следующие устойчивые грамматические конструкции: «рорма на ''-mu+tö + оторu'' ‘думать (намереваться) сделать’»; «рорма на ''-mu + tö + su'' ‘собираться сделать’». Они могли относиться к действиям любого лица, причем форма на ''-mu'' всегда обозначала последующее действие, а намерение, обозначаемое вторым глаголом, могло относиться к любому времени: ''Are imasi-ni mаguрарi-sеmu tö отöрu-ра ikа-ni'' (К, 188) ‘Я думаю:сочетаться с тобой, а [ты] как?’; ''A-ga miko-nö amorimasamu tö suru miti...'' (К, 175) ‘Дорога, по которой мой сын собирается спуститься с неба...’; ''Kaze pukamu tö su'' (К, 240) ‘Вот-вот подует ветер’; ''Jukаmu tö suru-ni... wakare-suru kimi'' (М, 3694) ‘Ты, который скончался (букв, расстается), когда собирался уезжать...’ (одновременность действий в речи о прошлом).
 
 
как?’; ''A-ga miko-nö amorimasamu tö suru miti...'' (К, 175) ‘Дорога, по которой мой сын собирается спуститься с неба...’; ''Kaze pukamu tö su'' (К, 240) ‘Вот-вот подует ветер’; ''Jukаmu tö suru-ni... wakare-suru kimi'' (М, 3694) ‘Ты, который скончался (букв, расстается), когда собирался уезжать...’ (одновременность действий в речи о прошлом).
 
  
 
Ирреальная основа ''-na-'' (от ''-nu'', показателя совершенного вида) в сочетании с ''-mu'' образовывала форму на ''-na/nu'', относившуюся в основном к будущему: ''/nöti sugïnаmu'' (К, 213) ‘Моя жизнь вот-вот пройдет’; ''Uminamu tö su'' (К. 204) ‘Собираюсь родить’; ''Wаsurаsinаmu ka'' (М, 877) ‘[Вы.] наверно, забудете [нас]?’; ''Momitiba-nö tirinamu jama-ni...'' (М, 3693) ‘На горе, где, наверное, опадают листья клена...’ (речь о настоящем).
 
Ирреальная основа ''-na-'' (от ''-nu'', показателя совершенного вида) в сочетании с ''-mu'' образовывала форму на ''-na/nu'', относившуюся в основном к будущему: ''/nöti sugïnаmu'' (К, 213) ‘Моя жизнь вот-вот пройдет’; ''Uminamu tö su'' (К. 204) ‘Собираюсь родить’; ''Wаsurаsinаmu ka'' (М, 877) ‘[Вы.] наверно, забудете [нас]?’; ''Momitiba-nö tirinamu jama-ni...'' (М, 3693) ‘На горе, где, наверное, опадают листья клена...’ (речь о настоящем).
Строка 2211: Строка 2058:
 
Само отрицательное наклонение обычно не имело временных форм. Лишь сливаясь с глаголом ''ari'' ‘быть’ в соответствующей форме, оно приобретало способность дифференцировать одновременность и предшествование: ''Kökö-ni idemu tö-körö-wo sirazaru арidа-ni...'' (К, 122) ‘Тут, когда [он] не знал, куда податься...’; ''Morazaru tökörö-ni uturi sаkёmаsiki'' (К III, 267) ‘Спасался [от дождя], перебираясь туда, где не протекало’ (одновременность в речи о прошлом); ''A-ga ko-pa sina-zute arikeri'' (К, 160) ‘Оказывается, мой сын не умер [, а продолжает] жить!’; ''Mitöse-ni naru made kареrigötö mаwоsа-zаriki'' (К, 153) ‘Прошло три года, но [он] не возвратился’; ''...jurusazariki'' (К, 193) ‘[Три раза] не соглашался’(но в конце концов согласился); ''Kimi-wo jаsаsimi arapasaz[u] аriki'' (М, 854) ‘Стеснялись вас, поэтому не открыли, [где живем]’.
 
Само отрицательное наклонение обычно не имело временных форм. Лишь сливаясь с глаголом ''ari'' ‘быть’ в соответствующей форме, оно приобретало способность дифференцировать одновременность и предшествование: ''Kökö-ni idemu tö-körö-wo sirazaru арidа-ni...'' (К, 122) ‘Тут, когда [он] не знал, куда податься...’; ''Morazaru tökörö-ni uturi sаkёmаsiki'' (К III, 267) ‘Спасался [от дождя], перебираясь туда, где не протекало’ (одновременность в речи о прошлом); ''A-ga ko-pa sina-zute arikeri'' (К, 160) ‘Оказывается, мой сын не умер [, а продолжает] жить!’; ''Mitöse-ni naru made kареrigötö mаwоsа-zаriki'' (К, 153) ‘Прошло три года, но [он] не возвратился’; ''...jurusazariki'' (К, 193) ‘[Три раза] не соглашался’(но в конце концов согласился); ''Kimi-wo jаsаsimi arapasaz[u] аriki'' (М, 854) ‘Стеснялись вас, поэтому не открыли, [где живем]’.
  
Речь о будущем: ''Wаrе-ра wаsurеzi inöti'' sinаzu ''pa'' (М, 504) ‘Я не забуду, пока не умру’ (формы на ''-zuba'' в записанных по слогам текстах не обнаружены); ''Тökiра-ni'' ugб-каzu ''mаsimаsаmu'' (К, 188) ‘[Твоя жизнь] была бы вечной, незыблемой’; ''Wаrе-ра'' jödörnаzu ''kimi-wo si matamu'' (М, 860) ‘А я неукоснительно (букв, не задерживаясь) буду ждать тебя’; ''Iто-ni'' араzu ''araba subе nаmi...'' (М, 3590) ‘Так как, если не смогу видеться с любимой, ничего не смогу делать...’; ''Оki-ni jаsumаmu iре'' tикаzu sitе (М, 3645) ‘Буду отдыхать
+
Речь о будущем: ''Wаrе-ра wаsurеzi inöti'' sinаzu ''pa'' (М, 504) ‘Я не забуду, пока не умру’ (формы на ''-zuba'' в записанных по слогам текстах не обнаружены); ''Тökiра-ni'' ugб-каzu ''mаsimаsаmu'' (К, 188) ‘[Твоя жизнь] была бы вечной, незыблемой’; ''Wаrе-ра'' jödörnаzu ''kimi-wo si matamu'' (М, 860) ‘А я неукоснительно (букв, не задерживаясь) буду ждать тебя’; ''Iто-ni'' араzu ''araba subе nаmi...'' (М, 3590) ‘Так как, если не смогу видеться с любимой, ничего не смогу делать...’; ''Оki-ni jаsumаmu iре'' tикаzu sitе (М, 3645) ‘Буду отдыхать в океане, не имея возможности добраться [до] дома’.
 
 
в океане, не имея возможности добраться [до] дома’.
 
  
 
В ДЯЯ заключительные формы категорических наклонений в речи о будущем не употреблялись. Но при наличии частиц, совместимых с определительной формой заключительного сказуемого, последнее могло выражать отрицаемое будущее действие: ''Таdа-ni араiu kamo'' (М, 148) ‘Мы не встретимся наедине’; ''Se-nipa narazute рuti-ni аrаtu kamo'' (М, 335) ‘Не превращаясь в перекат, не останешься ли пучиной?’.
 
В ДЯЯ заключительные формы категорических наклонений в речи о будущем не употреблялись. Но при наличии частиц, совместимых с определительной формой заключительного сказуемого, последнее могло выражать отрицаемое будущее действие: ''Таdа-ni араiu kamo'' (М, 148) ‘Мы не встретимся наедине’; ''Se-nipa narazute рuti-ni аrаtu kamo'' (М, 335) ‘Не превращаясь в перекат, не останешься ли пучиной?’.
Строка 2233: Строка 2078:
 
Речь о будущем: ''Sö-ра a-ga mikэ-tii аrаzl'' (К, 191) ‘Это будет не мол ребенок’; ''...maturaba tagapu kamï-pa агаzi'' (К, 170) ‘Если вы сделаете... то богов, которые будут вам изменять, не будет’.
 
Речь о будущем: ''Sö-ра a-ga mikэ-tii аrаzl'' (К, 191) ‘Это будет не мол ребенок’; ''...maturaba tagapu kamï-pa агаzi'' (К, 170) ‘Если вы сделаете... то богов, которые будут вам изменять, не будет’.
  
Форма на ''-zi'' чаще относилась не к 3-му лицу, а к 1-му, указывала на решимость говорящего не совершать какого-либо действия: ''Kömu tö[i]pu mo könu töki аru wo közi tö[i]pu wо kömu töра mаtаzi közi tö\i\p’.i то ~ rö wо'' (М, 527) ‘бывали случаи, когда [ты], даже сказав «приду», не приходил; раз
+
Форма на ''-zi'' чаще относилась не к 3-му лицу, а к 1-му, указывала на решимость говорящего не совершать какого-либо действия: ''Kömu tö[i]pu mo könu töki аru wo közi tö[i]pu wо kömu töра mаtаzi közi tö\i\p’.i то ~ rö wо'' (М, 527) ‘бывали случаи, когда [ты], даже сказав «приду», не приходил; раз [ты] говоришь «не приду», [я] не буду ждать [твоего] прихода, — [ты] же говоришь «не приду»’; ''A-pa mimasitati-nö ko-tö-pa kikazi'' (К ПI, 93) ‘Я ваши слова слушать не буду’; ''Mukapë-wo jukamu mati-nipa matazi'' (М, 90) ‘Пойду навстречу, а ждать — ждать не буду’.
 
 
[ты] говоришь «не приду», [я] не буду ждать [твоего] прихода, — [ты] же говоришь «не приду»’; ''A-pa mimasitati-nö ko-tö-pa kikazi'' (К ПI, 93) ‘Я ваши слова слушать не буду’; ''Mukapë-wo jukamu mati-nipa matazi'' (М, 90) ‘Пойду навстречу, а ждать — ждать не буду’.
 
  
 
Поскольку в речи о будущем форма отрицательного наклонения в заключительном сказуемом не употреблялась, форма на ''-zi'' (а не на ''-zu'') применялась и тогда, когда говорящий был вполне уверен, что действие не произойдет: ''Könö jaso kаmï-ра kаnаrаzu Jаgаmiрimе-wо еzi'' (К III, 93) ‘Эти 80 богов не получат Ягамипимэ ни в коем случае’; ''iто-ра wаsu-rеzi jö-nö kōtōgōtö-ni'' (К, 206) ‘Любимую не забуду — никогда в жизни’.
 
Поскольку в речи о будущем форма отрицательного наклонения в заключительном сказуемом не употреблялась, форма на ''-zi'' (а не на ''-zu'') применялась и тогда, когда говорящий был вполне уверен, что действие не произойдет: ''Könö jaso kаmï-ра kаnаrаzu Jаgаmiрimе-wо еzi'' (К III, 93) ‘Эти 80 богов не получат Ягамипимэ ни в коем случае’; ''iто-ра wаsu-rеzi jö-nö kōtōgōtö-ni'' (К, 206) ‘Любимую не забуду — никогда в жизни’.
Строка 2253: Строка 2096:
 
Глаголы в этом наклонении спрягались, как прилагательные: определительная форма — ''-bë-ki'', заключительная —''bë-si.'' срединная —''bë-ku'', условной формы не было.
 
Глаголы в этом наклонении спрягались, как прилагательные: определительная форма — ''-bë-ki'', заключительная —''bë-si.'' срединная —''bë-ku'', условной формы не было.
  
Значение этого наклонения широкое. Оно включает и долженствование, и возможность, и предположение. Чаще употребляется в речи о будущем: ''/ma ко umubёki töki-ni nаrinu'' (К, 191) ‘Теперь настало время, когда [я] должна родить ребенка’; ''iто-gа mаtubёki tuk’i-pa рёnitutu'' (М, 3685) ‘Проходит месяц, в течение которого милая должна меня ждать’; ''Каре-''
+
Значение этого наклонения широкое. Оно включает и долженствование, и возможность, и предположение. Чаще употребляется в речи о будущем: ''/ma ко umubёki töki-ni nаrinu'' (К, 191) ‘Теперь настало время, когда [я] должна родить ребенка’; ''iто-gа mаtubёki tuk’i-pa рёnitutu'' (М, 3685) ‘Проходит месяц, в течение которого милая должна меня ждать’; ''Каре-'' s''ija оsörиbёsi'' (К, 157) ‘Бойся стрелы, которую посылают обратно’(пословица); ''...köre tukapasubësi'' (К, 164) ‘...вот кого надо послать’; ''...атоrimаtubёsi'' (К, 175) ‘[Ты]... должен спуститься с неба’; ''...tirubëku narinu'' (М, 851) ‘...вот-вот (букв, стали) должны опасть’; ''...sakurabana tugite sakubëku nari-nite arazu ja'' (М, 829) ‘...разве не должны зацвести вслед за ними цветы вишни?’; ''Тumаjа sаbtislku отороjubёsi-то'' (М, 795) ‘«[В] спальне одиноко» — подумается [мне] наверно’;* ''Nаniра-ni tösi-pa pënubëku отороju'' (М, 4362) ‘В Нанипа jя] годы мог бы провести — кажется [мне]’; ''iто-gа роsubёku аrаnаku-ni'' (М, 3712) ‘Ведь милая не может высушить [их]’.
 
 
s''ija оsörиbёsi'' (К, 157) ‘Бойся стрелы, которую посылают обратно’(пословица); ''...köre tukapasubësi'' (К, 164) ‘...вот кого надо послать’; ''...атоrimаtubёsi'' (К, 175) ‘[Ты]... должен спуститься с неба’; ''...tirubëku narinu'' (М, 851) ‘...вот-вот (букв, стали) должны опасть’; ''...sakurabana tugite sakubëku nari-nite arazu ja'' (М, 829) ‘...разве не должны зацвести вслед за ними цветы вишни?’; ''Тumаjа sаbtislku отороjubёsi-то'' (М, 795) ‘«[В] спальне одиноко» — подумается [мне] наверно’;* ''Nаniра-ni tösi-pa pënubëku отороju'' (М, 4362) ‘В Нанипа jя] годы мог бы провести — кажется [мне]’; ''iто-gа роsubёku аrаnаku-ni'' (М, 3712) ‘Ведь милая не может высушить [их]’.
 
  
 
Формы этого наклонения могли образовываться и от видовой формы на ''-nu'' (см. § 54): /''jasiki a-ga mï mata оtinи-bёsi'' (М, 848) ‘И мое бренное тело вновь могло бы воспрянуть’ (гипотетичность).
 
Формы этого наклонения могли образовываться и от видовой формы на ''-nu'' (см. § 54): /''jasiki a-ga mï mata оtinи-bёsi'' (М, 848) ‘И мое бренное тело вновь могло бы воспрянуть’ (гипотетичность).
Строка 2307: Строка 2148:
 
Суффикс ''-rasi'' агглютинировался и к видовым формам: ''Jо-ра аkёnurаsi'' (М, 3598) ‘Ночь как будто кончается’. ''Paru kitarurasi'' (М, 3642) ‘Как будто пришла весна’.
 
Суффикс ''-rasi'' агглютинировался и к видовым формам: ''Jо-ра аkёnurаsi'' (М, 3598) ‘Ночь как будто кончается’. ''Paru kitarurasi'' (М, 3642) ‘Как будто пришла весна’.
  
Изредка ''-rasi'' присоединяется к форме другого наклонения: ''Wерinаki-suru ni аrubёkаrиrаsi'' (М, 347) ‘Остается, видимо,
+
Изредка ''-rasi'' присоединяется к форме другого наклонения: ''Wерinаki-suru ni аrubёkаrиrаsi'' (М, 347) ‘Остается, видимо, заливаться пьяными слезами’ (''-bëk''—суффикс gолженствова-тельно-потенциального наклонения).
 
 
заливаться пьяными слезами’ (''-bëk''—суффикс gолженствова-тельно-потенциального наклонения).
 
  
 
В вопросительных предложениях форма на ''-rasi'' не встречается [см. J, 808], так как она обозначает явление, происходящее в настоящем, с определенной очевидностью.
 
В вопросительных предложениях форма на ''-rasi'' не встречается [см. J, 808], так как она обозначает явление, происходящее в настоящем, с определенной очевидностью.
Строка 2335: Строка 2174:
 
У неправильных глаголов ''ku'' и ''su'' в значении повелительного наклонения выступала 1-я (ирреальная) основа: ''Kaperi paja kö tö'' (М, 3636) ‘Поскорей возвращайся!’ (букв. ‘Возвращаясь, поскорей приходи!’); ''Таmukё jöku se jö'' (М, 567) ‘Совершай жертвоприношения как следует!’.
 
У неправильных глаголов ''ku'' и ''su'' в значении повелительного наклонения выступала 1-я (ирреальная) основа: ''Kaperi paja kö tö'' (М, 3636) ‘Поскорей возвращайся!’ (букв. ‘Возвращаясь, поскорей приходи!’); ''Таmukё jöku se jö'' (М, 567) ‘Совершай жертвоприношения как следует!’.
  
Частица ''jö'' в позиции после деепричастия на ''-te'' придает ему повелительное значение: А''/e-nö katasukuni-ni mau:dete''
+
Частица ''jö'' в позиции после деепричастия на ''-te'' придает ему повелительное значение: А''/e-nö katasukuni-ni mau:dete jö'' (К, 215) ‘Иди в преисподнюю (букв, в страну, где корни)!’; ''imаsi... kudаritе jö'' (К, 215) ‘Ты спускайся...’.
 
 
''jö'' (К, 215) ‘Иди в преисподнюю (букв, в страну, где корни)!’; ''imаsi... kudаritе jö'' (К, 215) ‘Ты спускайся...’.
 
  
 
Когда повелевают совершить несколько действий, форму повелительного наклонения принимают не все глаголы, выражающие эти действия, а только последний из них: ''Sönö ku-ni-wo tukuri kаtаmё jö'' (К, 144) ‘Строй и укрепляй эту страну!’: ''Miti pï jö'' (К II, 225) ‘Иссохни!’ (букв. ‘Наполняясь, высохни!’— обращение к человеку).
 
Когда повелевают совершить несколько действий, форму повелительного наклонения принимают не все глаголы, выражающие эти действия, а только последний из них: ''Sönö ku-ni-wo tukuri kаtаmё jö'' (К, 144) ‘Строй и укрепляй эту страну!’: ''Miti pï jö'' (К II, 225) ‘Иссохни!’ (букв. ‘Наполняясь, высохни!’— обращение к человеку).
Строка 2353: Строка 2190:
 
5) 1-я оcнова + ''-ni'' (ср. ''-ne): Nаri-wо simаsаni'' (М, 801) ‘Выполняй работу!’; ''Роtötögisu Niрu-nö jаmаbе-ni ijukinа-kаni-то'' (М, 4178) ‘Кукушка, лети и пой на горе Нипу!’;
 
5) 1-я оcнова + ''-ni'' (ср. ''-ne): Nаri-wо simаsаni'' (М, 801) ‘Выполняй работу!’; ''Роtötögisu Niрu-nö jаmаbе-ni ijukinа-kаni-то'' (М, 4178) ‘Кукушка, лети и пой на горе Нипу!’;
  
6) соединительная основа+вспомогательный глагол ''ma-tur-u'', выражавший вежливость, в повелительном наклонении: ''/tukimature'' (К, 178) ‘Поклоняйтесь [зеркалу]!’; ''Sikaraba nare оkurimаturitе jö'' (К, 204) ‘Тогда ты его проводи!’; ''Könö katana mote ...sаsikörösimаturе'' (К, 291) ‘Убейте его ...этим ножом!’ (младшей сестре, жене правителя). Более вежливая форма образовывалась от вспомогательного глагола ''mаtur-u'' в
+
6) соединительная основа+вспомогательный глагол ''ma-tur-u'', выражавший вежливость, в повелительном наклонении: ''/tukimature'' (К, 178) ‘Поклоняйтесь [зеркалу]!’; ''Sikaraba nare оkurimаturitе jö'' (К, 204) ‘Тогда ты его проводи!’; ''Könö katana mote ...sаsikörösimаturе'' (К, 291) ‘Убейте его ...этим ножом!’ (младшей сестре, жене правителя). Более вежливая форма образовывалась от вспомогательного глагола ''mаtur-u'' в форме побудительного залога: ''Тöjömiki tаtеmаturаsе'' (К, 139) ‘Выпейте благодатного вина!’ (жена мужу-правителю);
 
 
форме побудительного залога: ''Тöjömiki tаtеmаturаsе'' (К, 139) ‘Выпейте благодатного вина!’ (жена мужу-правителю);
 
  
 
7) соединительная основа''+-mas''e (повелительное наклонение от вспомогательного глагола ''-masu'', выражавшего несколько меньшую:степень почтительности, чем ''matur-u: Simo-niwo kimas''е (М, 3584) ‘Надевайте под низ!’ (мужу); ''Paja kaperimase'' (М, 3582) ‘Поскорее возвращайтесь!’ (мужу); ''/ki tö sirlmаsе'' (М, 3580) ‘Знайте, что [это будет мое] дыхание!’.
 
7) соединительная основа''+-mas''e (повелительное наклонение от вспомогательного глагола ''-masu'', выражавшего несколько меньшую:степень почтительности, чем ''matur-u: Simo-niwo kimas''е (М, 3584) ‘Надевайте под низ!’ (мужу); ''Paja kaperimase'' (М, 3582) ‘Поскорее возвращайтесь!’ (мужу); ''/ki tö sirlmаsе'' (М, 3580) ‘Знайте, что [это будет мое] дыхание!’.
Строка 2373: Строка 2208:
 
Изредка суффикс ''-sö'' опускался: ''/dekuru tukï-ni kumo na tаnаbiki'' (М, 1085) ‘Тучи, не закрывайте восходящую луну!’; ''Oki-pe na sakari'' (М, 274) ‘Не удаляйся в океанГ.
 
Изредка суффикс ''-sö'' опускался: ''/dekuru tukï-ni kumo na tаnаbiki'' (М, 1085) ‘Тучи, не закрывайте восходящую луну!’; ''Oki-pe na sakari'' (М, 274) ‘Не удаляйся в океанГ.
  
Запретительную форму можно также образовать путем постпозитивной агглютинации того же ''na'' [ +частица ''jumë]''
+
Запретительную форму можно также образовать путем постпозитивной агглютинации того же ''na'' [ +частица ''jumë]'' к заключительной форме глагола: ''Каtаmi-nö mönö-wo рitö-ni simеsu-nа'' (М, 3765) ‘[Мой] памятный подарок не показывай другим!’; ''Wаsurеtаmарu-nа'' (М, 3774) ‘Не забудьте!’ (слова женщины); ''Momiti... tirikösu-na-jumë'' (М, 3702) ‘Листья клена... не опадайте!’; ''Jumё jö wа-gа sеkо wа-gа nа nörаsu-nа'' (М, 590) ‘Не называй, мой милый, моего имени!’.
 
 
к заключительной форме глагола: ''Каtаmi-nö mönö-wo рitö-ni simеsu-nа'' (М, 3765) ‘[Мой] памятный подарок не показывай другим!’; ''Wаsurеtаmарu-nа'' (М, 3774) ‘Не забудьте!’ (слова женщины); ''Momiti... tirikösu-na-jumë'' (М, 3702) ‘Листья клена... не опадайте!’; ''Jumё jö wа-gа sеkо wа-gа nа nörаsu-nа'' (М, 590) ‘Не называй, мой милый, моего имени!’.
 
  
 
Данная форма (''na'' +соединительная оcнова + ''-sö'') продержалась до XVIII в. и уступила свое место другой форме (конечная основа+ ''na'') в результате общего процесса вытеснения префиксальных форм суффиксальными. Поэтому можно думать, что в ПЯЯ префиксальных форм было больше, чем в ДЯЯ.
 
Данная форма (''na'' +соединительная оcнова + ''-sö'') продержалась до XVIII в. и уступила свое место другой форме (конечная основа+ ''na'') в результате общего процесса вытеснения префиксальных форм суффиксальными. Поэтому можно думать, что в ПЯЯ префиксальных форм было больше, чем в ДЯЯ.
Строка 2389: Строка 2222:
 
Ирреальная основа (формант ''-se-'') входила в состав условного деепричастия предположительного наклонения, которое употреблялось в гипотетических предложениях: ''iто-gа iреdi tikаkа аrisеbа...'' (М, 3635) ‘Если бы путь к дому милой был близок...’; ''Oki-tu-kaze itaku pukiseba...'' (М, 3616) ‘Если бы сильно дул морской ветер...’; ''Amë-nö sita sirasim''е''sis''е''ba...'' (М, 167) ‘Если бы [покойный принц] управлял поднебесной...’; l''^a-ga pi-nö тikо-nö imаsisеbа...'' (М, 173) ‘Если бы наш принц, подобный солнцу, был жив...’; ''Таmukёsеbа sugïnisi рitö-ni kёdаsi араmа kато'' (М, 427) ‘Если бы [я] приносил жертвы, наверно, мог бы встретиться с тем, кто ушел [от нас]’.
 
Ирреальная основа (формант ''-se-'') входила в состав условного деепричастия предположительного наклонения, которое употреблялось в гипотетических предложениях: ''iто-gа iреdi tikаkа аrisеbа...'' (М, 3635) ‘Если бы путь к дому милой был близок...’; ''Oki-tu-kaze itaku pukiseba...'' (М, 3616) ‘Если бы сильно дул морской ветер...’; ''Amë-nö sita sirasim''е''sis''е''ba...'' (М, 167) ‘Если бы [покойный принц] управлял поднебесной...’; l''^a-ga pi-nö тikо-nö imаsisеbа...'' (М, 173) ‘Если бы наш принц, подобный солнцу, был жив...’; ''Таmukёsеbа sugïnisi рitö-ni kёdаsi араmа kато'' (М, 427) ‘Если бы [я] приносил жертвы, наверно, мог бы встретиться с тем, кто ушел [от нас]’.
  
Неправильные глаголы присоединяли формант прошедшего времени к ирреальной основе: ''Sitapi kösi iто-gа...'' (М, 796)
+
Неправильные глаголы присоединяли формант прошедшего времени к ирреальной основе: ''Sitapi kösi iто-gа...'' (М, 796) ‘Любимая, которая приехала, жалея [меня]...’; ''Kudarinamu jösöpi-sesi роtоni...'' (К, 174) ‘Пока делал одежды, чтобы спуститься [на землю]...’.
 
 
‘Любимая, которая приехала, жалея [меня]...’; ''Kudarinamu jösöpi-sesi роtоni...'' (К, 174) ‘Пока делал одежды, чтобы спуститься [на землю]...’.
 
  
 
Условная основа (на ''-sika-'') входила в состав условно-временного и уступительного деепричастий изъявительного наклонения: ''Onö-ga kura-wo misikaba makötö-ni tati ariki'' (К, 215) ‘Когда [я] посмотрел на свой сарай, [там] действительно оказался меч’; ''Тubusа-ni sönö kötö-nö götöku nаrisikаbа sunараti sönö katura-ni nöbоritе mаsimаsiki'' (К, 196) ‘Как только все вышло согласно его словам, [он] влез на этот багряник’; ''Opotu-nö kоrа-gа apisi pi-ni оbо-ni misikaba imа zö kujasiki'' (М, 219) ‘В дни, когда [со мной] встречалась девочка из Опоту, [я] едва замечал [ее, о чем] теперь жалею’; ''Jа-kitubе-ni wа-gа jukisikаbа Surugа-nаrи Аbё-nö itidi-ni apisi kоrа-рато'' (М, 284) ‘О девушка, которую [я] встретил на улице в Абэ в [стране] Суруга, когда я направлялся в Якитубэ!’; ''Mitabi köраsisikаdömö jurusаzаriki'' (К, 194) ‘Хотя [он] три раза принимался просить, но [старший брат] не соглашался’.
 
Условная основа (на ''-sika-'') входила в состав условно-временного и уступительного деепричастий изъявительного наклонения: ''Onö-ga kura-wo misikaba makötö-ni tati ariki'' (К, 215) ‘Когда [я] посмотрел на свой сарай, [там] действительно оказался меч’; ''Тubusа-ni sönö kötö-nö götöku nаrisikаbа sunараti sönö katura-ni nöbоritе mаsimаsiki'' (К, 196) ‘Как только все вышло согласно его словам, [он] влез на этот багряник’; ''Opotu-nö kоrа-gа apisi pi-ni оbо-ni misikaba imа zö kujasiki'' (М, 219) ‘В дни, когда [со мной] встречалась девочка из Опоту, [я] едва замечал [ее, о чем] теперь жалею’; ''Jа-kitubе-ni wа-gа jukisikаbа Surugа-nаrи Аbё-nö itidi-ni apisi kоrа-рато'' (М, 284) ‘О девушка, которую [я] встретил на улице в Абэ в [стране] Суруга, когда я направлялся в Якитубэ!’; ''Mitabi köраsisikаdömö jurusаzаriki'' (К, 194) ‘Хотя [он] три раза принимался просить, но [старший брат] не соглашался’.
Строка 2431: Строка 2262:
 
Перфект встречался часто. Образовывался от основы на ''-e'' (этимологически от соединительной основы на ''-i+ari'') глаголов 1-го спряжения и глагола ''su'' ‘делать’: ''Wаrе-wо kаре-sеri'' (М, 126) ‘Меня [вы] отослали домой’; ''Wа-gа ороkimi-ра kinugаsа-ni sеri'' (М, 240) ‘Великий государь превратил [луну] в [свой] зонт’.
 
Перфект встречался часто. Образовывался от основы на ''-e'' (этимологически от соединительной основы на ''-i+ari'') глаголов 1-го спряжения и глагола ''su'' ‘делать’: ''Wаrе-wо kаре-sеri'' (М, 126) ‘Меня [вы] отослали домой’; ''Wа-gа ороkimi-ра kinugаsа-ni sеri'' (М, 240) ‘Великий государь превратил [луну] в [свой] зонт’.
  
Примечание. Комментаторы «Mанъё:cю:» расшифровывают начало этого стиха, записанного иероглифически, как ''wаgö ороkimi-ра'', т. е. считают, что ''-а-'' (в ''-ga'') перешло тут в ''-ö-'' под влиянием следующего ''ö.'' Произношение ''wаgö'' зафиксировано, например, в ''Wаgöроklmi kато'' (М,
+
Примечание. Комментаторы «Mанъё:cю:» расшифровывают начало этого стиха, записанного иероглифически, как ''wаgö ороkimi-ра'', т. е. считают, что ''-а-'' (в ''-ga'') перешло тут в ''-ö-'' под влиянием следующего ''ö.'' Произношение ''wаgö'' зафиксировано, например, в ''Wаgöроklmi kато'' (М, -23Э), где оно объясняется выпадением ''-a-'' в результате синкопа (из-за необходимости выдержать семисложный размер). В данном же случае такой необходимости не было. Тем не менее стихи вроде ''wa^ö ороkimi-ра'' (М, 926) могут служить доказательством того, что ''а'' могло уступать тут место ''б'' и без синкопа. Из подобных примеров явствует, что ''о'' в ''opo-'' ‘великий’ происходит из *''ö.''
 
 
-23Э), где оно объясняется выпадением ''-a-'' в результате синкопа (из-за необходимости выдержать семисложный размер). В данном же случае такой необходимости не было. Тем не менее стихи вроде ''wa^ö ороkimi-ра'' (М, 926) могут служить доказательством того, что ''а'' могло уступать тут место ''б'' и без синкопа. Из подобных примеров явствует, что ''о'' в ''opo-'' ‘великий’ происходит из *''ö.''
 
  
 
''Тi-ре-ni реdаtеru Тukusi-nö kuni-ра...'' (М, 866) ‘Страна Тукуси, удаленная [отсюда] на тысячи гряд...’; ''Juki-ni mazi-reru umë-nö раnа...'' (М, 849) ‘Смешанные со снегом цветы сливы...’; ''Pibari-pa amë-ni kakeru'' (К Ш, 279) ‘Жаворонок летает в небе’; ''Umë-nö pana ima sakeru götö...'' (М, 816) ‘Как цветут сейчас сливовые цветы...’; ''Pina-nimo tukï-pa t''е-''геrеdömö...'' (М, 3698) ‘Хотя луна сияет и в глуши...’; ''Kaza-seredö...'' (М, 846) ‘Хотя и воткнула в волосы...’; ''Wа-gа tаtа-sеrеbа...'' (К III, 101) ‘Когда я изволю:становиться...’.
 
''Тi-ре-ni реdаtеru Тukusi-nö kuni-ра...'' (М, 866) ‘Страна Тукуси, удаленная [отсюда] на тысячи гряд...’; ''Juki-ni mazi-reru umë-nö раnа...'' (М, 849) ‘Смешанные со снегом цветы сливы...’; ''Pibari-pa amë-ni kakeru'' (К Ш, 279) ‘Жаворонок летает в небе’; ''Umë-nö pana ima sakeru götö...'' (М, 816) ‘Как цветут сейчас сливовые цветы...’; ''Pina-nimo tukï-pa t''е-''геrеdömö...'' (М, 3698) ‘Хотя луна сияет и в глуши...’; ''Kaza-seredö...'' (М, 846) ‘Хотя и воткнула в волосы...’; ''Wа-gа tаtа-sеrеbа...'' (К III, 101) ‘Когда я изволю:становиться...’.
Строка 2447: Строка 2276:
 
Форма на ''-tari'' образовалась путем слияния деепричастия на ''-te'' (см. § 55) с глаголом ''ari'' ‘быть’. Поэтому глаголы в перфекте спрягались так же, как и ''ari.''
 
Форма на ''-tari'' образовалась путем слияния деепричастия на ''-te'' (см. § 55) с глаголом ''ari'' ‘быть’. Поэтому глаголы в перфекте спрягались так же, как и ''ari.''
  
Перфект обозначал, что действие имело место ранее, но результат его налицо и в тот момент, о котором идет речь. Перфект от глаголов состояния обозначал, что состояние, однажды возникнув в прошлом, длится и в данный момент: ''Umë sakitari tö tugë jаrаbа kö tipu-ni nitari'' (М, 1011)’Если [я] вам сообщу, что сливы расцвели, это будет похоже на то, как если бы я сказал «приходите!»’; ''/ma-nö jö-nö pitö-m''о ''kötögötö mё-nö mаре-ni mitаri siritаri'' (М, 894) ‘Нынешние люди имеют все это перед глазами, знают [это]’; ''Pisakata-nö tukï-pa teritari'' (М, 3672) ‘Вечная луна сияет’; ''Itо jöku nitari''
+
Перфект обозначал, что действие имело место ранее, но результат его налицо и в тот момент, о котором идет речь. Перфект от глаголов состояния обозначал, что состояние, однажды возникнув в прошлом, длится и в данный момент: ''Umë sakitari tö tugë jаrаbа kö tipu-ni nitari'' (М, 1011)’Если [я] вам сообщу, что сливы расцвели, это будет похоже на то, как если бы я сказал «приходите!»’; ''/ma-nö jö-nö pitö-m''о ''kötögötö mё-nö mаре-ni mitаri siritаri'' (М, 894) ‘Нынешние люди имеют все это перед глазами, знают [это]’; ''Pisakata-nö tukï-pa teritari'' (М, 3672) ‘Вечная луна сияет’; ''Itо jöku nitari'' (К, 161) ‘[Лица были] очень похожи’; ''Оkuritаru körömö-nö pi-tnо-wо...'' (М, 3585) ‘Завязки одежды, подаренной тобой...’; ''Nököritаru juki-ni mаzirеru иmё-nö раnа.,.'' (М, 849) ‘Сливовые цветы, смешавшиеся с оставшимся снегом...’ (форма на ''-taru'' относится к более раннему времени, чем форма на ''-eru);'' W''i-ni nitаrи ороisi...'' (К, 117) ‘Большой камень, похожий на вепря...’; ''Таbï-nö рikаri sö köködа tеritаru'' (М, 230) ‘Свет факелов ярко сияет’; ''...miti-ра köködаku-то sizi-ni аrеtаru ka'' (М, 232) ‘Дорога... совсем травою заросла?’; ''Kökörö-sapë kijеusеtаrе ja kötö-то kаjораnu'' (М, 1782) ‘Оттого ли, что [твои] чувства [ко мне] исчезли, [ты] даже словечком не обмолвишься?’; ''Aputi-wo iре-ni uwеtаrаbа...'' (М, 3910) ‘Если посажу у дома мелию...’.
 
 
(К, 161) ‘[Лица были] очень похожи’; ''Оkuritаru körömö-nö pi-tnо-wо...'' (М, 3585) ‘Завязки одежды, подаренной тобой...’; ''Nököritаru juki-ni mаzirеru иmё-nö раnа.,.'' (М, 849) ‘Сливовые цветы, смешавшиеся с оставшимся снегом...’ (форма на ''-taru'' относится к более раннему времени, чем форма на ''-eru);'' W''i-ni nitаrи ороisi...'' (К, 117) ‘Большой камень, похожий на вепря...’; ''Таbï-nö рikаri sö köködа tеritаru'' (М, 230) ‘Свет факелов ярко сияет’; ''...miti-ра köködаku-то sizi-ni аrеtаru ka'' (М, 232) ‘Дорога... совсем травою заросла?’; ''Kökörö-sapë kijеusеtаrе ja kötö-то kаjораnu'' (М, 1782) ‘Оттого ли, что [твои] чувства [ко мне] исчезли, [ты] даже словечком не обмолвишься?’; ''Aputi-wo iре-ni uwеtаrаbа...'' (М, 3910) ‘Если посажу у дома мелию...’.
 
  
 
В дополнительном предложении перед главным со значением «видно, [что (как)}» применялась заключительная форма: ''Мikаribitö sаtujа tаbаsаmi sаwаkitаri miju'' (М, 927)’Видно, [как] охотники шумят, сжимая в руках «счастливые стрелы»’.
 
В дополнительном предложении перед главным со значением «видно, [что (как)}» применялась заключительная форма: ''Мikаribitö sаtujа tаbаsаmi sаwаkitаri miju'' (М, 927)’Видно, [как] охотники шумят, сжимая в руках «счастливые стрелы»’.
Строка 2749: Строка 2576:
 
Форма на ''-aku'' могла образовываться и от видо-временных форм: ''Pojö törite kazasituraku-pa titöse poku tö zö'' (М, 4136) ‘Украшение [волос лианами] поё есть [ритуальный акт] мольбы (о благополучии на] тысячу лет’; ''Каkёmаku-ра аjа-ni kаsi-kоsi'' (М, 813) ‘То, что [я] хочу сказать, [мне] страшно [произнести]’; ''Тöki-tu-kаzе рukаmаku sirazu'' (М. 1157) ‘Не знаю, когда подует попутный ветер’.
 
Форма на ''-aku'' могла образовываться и от видо-временных форм: ''Pojö törite kazasituraku-pa titöse poku tö zö'' (М, 4136) ‘Украшение [волос лианами] поё есть [ритуальный акт] мольбы (о благополучии на] тысячу лет’; ''Каkёmаku-ра аjа-ni kаsi-kоsi'' (М, 813) ‘То, что [я] хочу сказать, [мне] страшно [произнести]’; ''Тöki-tu-kаzе рukаmаku sirazu'' (М. 1157) ‘Не знаю, когда подует попутный ветер’.
  
Единственным исключением из правила, в соответствии с которым ''-aku'' присоединяется к определительной форме, является субстантивная форма прошедшего времени. Как указывают комментаторы новейшего издания «Mанъё:cю:», впервые сформулировавшие это правило, ожидалось, что при образовании субстантивной формы прошедшего времени получится форма на ''-seku'' (поскольку ''-i + a-'' дает ''-e-'', см. ниже примеры на субстантивную форму от прилагательных на ''-ki''). но в действительности находим форму на ''-siku: Таmа рiri-рisiku tunе-ni wаsurаjеzu'' (М, 1153) ‘Как [мы] собирали жемчуг, никогда не смогу забыть’. Это дает им основание предположить, что в слоге ''-si'' ранее был гласный *''ï.'' А ''-ï + a'' не
+
Единственным исключением из правила, в соответствии с которым ''-aku'' присоединяется к определительной форме, является субстантивная форма прошедшего времени. Как указывают комментаторы новейшего издания «Mанъё:cю:», впервые сформулировавшие это правило, ожидалось, что при образовании субстантивной формы прошедшего времени получится форма на ''-seku'' (поскольку ''-i + a-'' дает ''-e-'', см. ниже примеры на субстантивную форму от прилагательных на ''-ki''). но в действительности находим форму на ''-siku: Таmа рiri-рisiku tunе-ni wаsurаjеzu'' (М, 1153) ‘Как [мы] собирали жемчуг, никогда не смогу забыть’. Это дает им основание предположить, что в слоге ''-si'' ранее был гласный *''ï.'' А ''-ï + a'' не сливаются в ''e'' [см. М I, 59]. Корень ''aku-'' они обнаружили в сложном глаголе ''akugar-u'', вторая часть которого в текстах VIII в. применялась как самостоятельный глагол (''kar-u'' ‘удаляться’). Хотя ''aku'' самостоятельно не употреблялось, но как формант обладало, видимо, широким значением (‘место’, ‘дело’, ‘то, что’). Думается, что по значению оно полностью:соответствует просубстантивному ''no'' в СЯЯ, т. е. является субстантиватором в самом широком смысле.
 
 
сливаются в ''e'' [см. М I, 59]. Корень ''aku-'' они обнаружили в сложном глаголе ''akugar-u'', вторая часть которого в текстах VIII в. применялась как самостоятельный глагол (''kar-u'' ‘удаляться’). Хотя ''aku'' самостоятельно не употреблялось, но как формант обладало, видимо, широким значением (‘место’, ‘дело’, ‘то, что’). Думается, что по значению оно полностью:соответствует просубстантивному ''no'' в СЯЯ, т. е. является субстантиватором в самом широком смысле.
 
  
 
От отрицательного наклонения образуется субстантивная форма на ''-naku ( < -nu + aku''), которую не надо путать со срединной формой отрицательного наклонения типа ''toranaku'' ‘не беря’ в НЯЯ: ''Jаmа-simidu kumi-ni jukamëdö miti-nö si-ranaku'' (М, 158) ‘[Я] пошел бы за прозрачной горной водой, но не знаю дороги’ (на СЯЯ переведено: ''...miсhi-gа wаkаrаnаi kоtо-dе аru'' [М I, 93]).
 
От отрицательного наклонения образуется субстантивная форма на ''-naku ( < -nu + aku''), которую не надо путать со срединной формой отрицательного наклонения типа ''toranaku'' ‘не беря’ в НЯЯ: ''Jаmа-simidu kumi-ni jukamëdö miti-nö si-ranaku'' (М, 158) ‘[Я] пошел бы за прозрачной горной водой, но не знаю дороги’ (на СЯЯ переведено: ''...miсhi-gа wаkаrаnаi kоtо-dе аru'' [М I, 93]).
Строка 2761: Строка 2586:
 
Двойное отрицание, обозначающее подчеркнутое утверждение, выражалось при помощи формы на ''-naku'', образованной от ''nake''— устаревшей ирреальной основы отрицательного прилагательного ''naki'' ‘нет’, ‘отсутствует’: W''’are паkепаku-ni'' (М, 77) ‘Ведь существую же я’; ''Kötö si araba рï-niто mi-du-niто wаrе nаkепаku-ni'' (М, 506) ‘Если [с тобой] что-нибудь случится, —есть же я [, которая ради тебя бросится] и в огонь и в воду’.
 
Двойное отрицание, обозначающее подчеркнутое утверждение, выражалось при помощи формы на ''-naku'', образованной от ''nake''— устаревшей ирреальной основы отрицательного прилагательного ''naki'' ‘нет’, ‘отсутствует’: W''’are паkепаku-ni'' (М, 77) ‘Ведь существую же я’; ''Kötö si araba рï-niто mi-du-niто wаrе nаkепаku-ni'' (М, 506) ‘Если [с тобой] что-нибудь случится, —есть же я [, которая ради тебя бросится] и в огонь и в воду’.
  
Прилагательные образовывали субстантивную форму по общему правилу (определительная форма на ''-ki + aku > -keku): Nа-nö wоsikеku-то wаrе-ра nаsi'' (М, 616) ‘[Своей] репутации
+
Прилагательные образовывали субстантивную форму по общему правилу (определительная форма на ''-ki + aku > -keku): Nа-nö wоsikеku-то wаrе-ра nаsi'' (М, 616) ‘[Своей] репутации (букв, имени) мне ничуть не жаль’; ''Jökеku-то sö nаki'' (М, 210) ‘Ничего хорошего [я] не достиг’ (букв. ‘нет’).
 
 
(букв, имени) мне ничуть не жаль’; ''Jökеku-то sö nаki'' (М, 210) ‘Ничего хорошего [я] не достиг’ (букв. ‘нет’).
 
  
 
Изредка на ирреальную основу прилагательного наращивалось ''-naku: Jаsukеnаku-ni'' (М, 534) ‘[Я] неспокоен’.
 
Изредка на ирреальную основу прилагательного наращивалось ''-naku: Jаsukеnаku-ni'' (М, 534) ‘[Я] неспокоен’.
Строка 2819: Строка 2642:
 
Восклицательная частица ''na'' применялась еще не часто, главным образом после заключительной формы глагола: ''/mö mö ware mö itaku kopïmu na'' (М, 508) ‘И [моя] милая, и я будем очень тосковать!’ Ср. с запретительным ''na (''§ 52).
 
Восклицательная частица ''na'' применялась еще не часто, главным образом после заключительной формы глагола: ''/mö mö ware mö itaku kopïmu na'' (М, 508) ‘И [моя] милая, и я будем очень тосковать!’ Ср. с запретительным ''na (''§ 52).
  
Вероятно, путем слияния такого ''na'' с присоединительной частицей ''mö'' возникла сложная частица ''namö'', применявшаяся" исключительно в прозе при обращении к собеседнику (в «Ма-нъё:cю:» только один пример, в «Указах» — около ста, см. J, 535) в основном в середине предложения. В последующие века эта частица в форме ''nаmu'' широко употреблялась в диалогах (но не в стихах). ''Nаmö'' применялось: а) после союза: ''...arurasi tö nunnö отороsimеsu'' (Мп, 10; J, 535) ‘Изволит думать, что... видимо, имеются’; б) после срединного сказуемого: ''...tö ото posi misеbа nаmö kаki nöritатарu'' (Мп, 16; J, 535) ‘Возглашает [он] так, когда считает, что...’; в) после падежного форманта: ''Urupasiku siroki kata-wo namö mijö-rököburu'' (Мп, 46; J, 535) ‘На белые красивые формы смотрят
+
Вероятно, путем слияния такого ''na'' с присоединительной частицей ''mö'' возникла сложная частица ''namö'', применявшаяся" исключительно в прозе при обращении к собеседнику (в «Ма-нъё:cю:» только один пример, в «Указах» — около ста, см. J, 535) в основном в середине предложения. В последующие века эта частица в форме ''nаmu'' широко употреблялась в диалогах (но не в стихах). ''Nаmö'' применялось: а) после союза: ''...arurasi tö nunnö отороsimеsu'' (Мп, 10; J, 535) ‘Изволит думать, что... видимо, имеются’; б) после срединного сказуемого: ''...tö ото posi misеbа nаmö kаki nöritатарu'' (Мп, 16; J, 535) ‘Возглашает [он] так, когда считает, что...’; в) после падежного форманта: ''Urupasiku siroki kata-wo namö mijö-rököburu'' (Мп, 46; J, 535) ‘На белые красивые формы смотрят < c радостью’. Частица ''namö'' согласовывалась с определительной формой конечного сказуемого.
 
 
< c радостью’. Частица ''namö'' согласовывалась с определительной формой конечного сказуемого.
 
  
 
Усилительные частицы ''si'' и ''i'' не влияли на форму финитного сказуемого, которая оставалась заключительной.
 
Усилительные частицы ''si'' и ''i'' не влияли на форму финитного сказуемого, которая оставалась заключительной.
Строка 2831: Строка 2652:
 
Большой интерес вызывают частицы ''moga[mo]'' и ''gane'', при помощи которых выражался ряд оттенков пожелания. (Модальное значение пожелания вообще выражалось формой по-желательного наклонения, см. § 42.)
 
Большой интерес вызывают частицы ''moga[mo]'' и ''gane'', при помощи которых выражался ряд оттенков пожелания. (Модальное значение пожелания вообще выражалось формой по-желательного наклонения, см. § 42.)
  
При помощи частицы ''moga[mo]'' в позиции после дательного (предикативного) выражалось пожелание стать кем-то, а в позиции непосредственно после имени — пожелание, чтоб лица или предметы, выраженные подлежащим, появились. Частица ''moga[mo]'' употреблялась в составе сказуемого вместо
+
При помощи частицы ''moga[mo]'' в позиции после дательного (предикативного) выражалось пожелание стать кем-то, а в позиции непосредственно после имени — пожелание, чтоб лица или предметы, выраженные подлежащим, появились. Частица ''moga[mo]'' употреблялась в составе сказуемого вместо его глагольной части: ''Sirаtuju-wо... tаmа-ni nuku тоnö-пï тоgа'' (М, 1572) ‘Хотел бы быть тем, кто нанижет белую росу... как жемчуг’; ''Mimu pitö тоgато'' (М, 1542) ‘Сюда бы тех, кто любовался бы [цветами]!’; ''Wа-gа торu kimi-ра titд-sе-ni тоgато'' (М, 1024) ‘Хочу, чтобы мой любимый господин ( = вы) прожил 1000 лет!’. Видимо, ''moga[mo]'' имеет общее происхождение с индонезийской частицей ''moga''f''moga]'' ‘пусть’.
 
 
его глагольной части: ''Sirаtuju-wо... tаmа-ni nuku тоnö-пï тоgа'' (М, 1572) ‘Хотел бы быть тем, кто нанижет белую росу... как жемчуг’; ''Mimu pitö тоgато'' (М, 1542) ‘Сюда бы тех, кто любовался бы [цветами]!’; ''Wа-gа торu kimi-ра titд-sе-ni тоgато'' (М, 1024) ‘Хочу, чтобы мой любимый господин ( = вы) прожил 1000 лет!’. Видимо, ''moga[mo]'' имеет общее происхождение с индонезийской частицей ''moga''f''moga]'' ‘пусть’.
 
  
 
Частица ''gane'' применялась после определительной формы глагола, выражая пожелание, чтобы действие, выраженное глаголом, осуществилось: ''...na nömï mo kikitе tömösiburu gane'' (М, 4000) ‘...чтобы лишь услышав [их] имена, [люди] завидовали бы [им]’; ''Simë dani papë jö moru tö siru gane'' (М, 2219) ‘Поставь [здесь] знак, чтобы [все] знали, что [есть человек, который ее] охраняет’. В «Песнях Востока» вместо частицы ''gane'' применялась ''gani'', являвшаяся, видимо, восточным диалектизмом.
 
Частица ''gane'' применялась после определительной формы глагола, выражая пожелание, чтобы действие, выраженное глаголом, осуществилось: ''...na nömï mo kikitе tömösiburu gane'' (М, 4000) ‘...чтобы лишь услышав [их] имена, [люди] завидовали бы [им]’; ''Simë dani papë jö moru tö siru gane'' (М, 2219) ‘Поставь [здесь] знак, чтобы [все] знали, что [есть человек, который ее] охраняет’. В «Песнях Востока» вместо частицы ''gane'' применялась ''gani'', являвшаяся, видимо, восточным диалектизмом.
Строка 2903: Строка 2722:
 
==Индекс аффиксов и служебных слов==
 
==Индекс аффиксов и служебных слов==
  
''-а-'' § 40 окончание ирреальной (1-й) основы глаголов 1-го спряжения, а также неправильных глаголов типа ''ari'' и ''sinu.''
+
* ''-а-'' § 40 окончание ирреальной (1-й) основы глаголов 1-го спряжения, а также неправильных глаголов типа ''ari'' и ''sinu.''
 +
* ''-a-ba'' § 41 сложный суффикс условно-временнö-причинноги деепричастия от глаголов предположительного наклонения.
 +
* ''-aj-'' § 37 суффикс страдательного залога глаголов 1-го спряжения, присоединялся к ирреальной основе; см. ''-ra]-.''
 +
* ''-aku'' § 61 формант субстантивной формы глаголов, присоединялся к определительной основе, окончание которой (''-u'') при этом выпадало; ср. ''-eku.''
 +
* ''ari'' ‘быть’, ‘находиться’ § 19 неправильный глагол [парадигма спряжения по синтаксическим позициям: ''ara-'' (ирреальная основа), ''ari'' (соединительная форма), ''ari'' (заключительная форма), ''aru'' (определительная форма), ''ar''е (условная основа)]; ''ari'' в сочетании с предшествующим суффиксом дательно-местного падежа ''-ni'' выступал в роли связки; см.: ''-nari, -ta-ri, -keri.''
 +
* ''-ar-'' — показатель непереходности ряда глаголов (§ 19) и суффикс страдательного залога (§ 37); варианты: ''-ör-, -оr-, -иг-.''
 +
* ''-аs-'' § 19 суффикс многих переходных глаголов; варианты: ''-ös-'', ''-оs-'', ''-us-;'' указывал также на вежливость к деятелю (§ 36).
 +
* ''-ba'' — суффикс условно-временно-причинного деепричастия изъявительного наклонения [типа ''ak-ë-ba'' ‘если (когда, так как) открываю/открывал’, § 39] и предположительного наклонения [типа ''аk-а-bа'' ‘если бы (в дальнейшем) открыл’, § 41].
 +
* ''bakari'' ‘только’, ‘примерно’ § 63 ограничительная частица.
 +
* ''-bëki'' § 47 сложный суффикс определительной формы долженствова-тельнс-потенциального наклонения, см. ''-bësi;'' ср. ''-ki.''
 +
* ''-bëku'' § 47 сложный суффикс срединной формы долженствовательно-потенциального наклонения, см. ''-bësi;'' ср. ''-ku.''
 +
* ''-bëmi'' § 47 сложный суффикс причинного деепричастия долженствова-тельно-потенциального наклонения, см. ''-bësi;'' ср. ''-mi.''
 +
* ''-bësi'' § 47 сложный суффикс заключительной формы долженствователь-но-потенциального наклонения, присоединялся к заключительной основе; ср. ''-si'' § 18.
 +
* ''damï'' ‘примерно’ § 63 ограничительная частица.
 +
* ''dani'' ‘даже’ § 63 уступительная частица.
 +
* ''-dömö'' § 19 суффикс уступительного деепричастия, присоединялся к условной основе глаголов (на ''-ë'') и прилагательных (на -е).
 +
* ''-dömö'' § 16 именной суффикс множественности; ср. ''-ra, -tati.''
 +
* е- § 37 глагольный префикс, выражавший потенциальность.
 +
* -е — а) окончание глаголов 1-го спряжения и типа ''ari'' в повелительном наклонении (§ 51); б) окончание условной основы глаголов 1-го спряжения (с корнем на ''-г-, -s-, -t-, -w-'') и глаголов всех остальных спряжений (§ 39), см. ''-ë.''
 +
* ''-ë'' § 39 окончание условной основы глаголов 1-го спряжения (с корней на ''-k-, -g-, -р-, -b-, -m-);'' см. ''-е'' п. «б».
 +
* ''-еku'' § 61 формант субстантивной формы прилагательных; ср. с глагольным формантом ''-aku.''
 +
* ''-eri ( < i+ari'') § 55 формант перфекта глаголов 1-го спряжения и глагола ''su'', присоединялся к корню:с исходом на согласный.
 +
* ''-eriki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени перфекта, присоединялся к корню глаголов 1-го спряжения и глагола ''su.''
 +
* -е''risi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени перфекта; см. ''-eriki.''
 +
* ''-ga'' § 24 суффикс притяжательного падежа, применялся после собственных имен и личных местоимений; после нарицательных имен — названий одушевленных предметов, после топонимов и послелогов чередовался с ''-nö.''
 +
* ''-gane'' § 63 частица, выражавшая пожелание, присоединялась к определительной форме заключительного сказуемого-глагола.
 +
* ''-gаni'' § 63 частица, присоединялась к заключительной форме предикатива; восточный диалектизм, см. ''-gane.''
 +
* ''-gаtе-ni'' § 44 сложный суффикс, присоединялся к соединительной основе глагола, указывая на трудность совершения действия.
 +
* ''-gаtеri ( < kati+ari'') § 39 производный суффикс одной из форм деепричастия одновременности, присоединялся к соединительной основе глаголов.
 +
* ''götö'' ‘подобно’ §§ 23, 24 послелог, см. ''götösi. götöni'' ‘каждый’ §§ 64, 65 послелог.
 +
* ''götösi'' ‘подобно’— заключительная форма прилагательного-послелога, следовала за определительной формой глагола, либо за формой родительного (§ 23) или притяжательного (§ 24) падежа.
 +
* ''-i'' § 39 окончание соединительной формы глаголов 1-го спряжения и неправильных глаголов типа ''ar-i'' и ''sin-u;'' у глаголов типа ''ar-i'' и у глаголов с производными суффиксами, включающими в себя ''ari'', это ''-i'' было окончанием и заключительной формы (''ar-i, -tar-i, -er-i, -ker-i);'' ср. ''-u.''
 +
* ''i'' § 63 усилительная частица, следовавшая за подлежащим.
 +
* ''i-'' § 19 глагольный префикс, утративший свое значение.
 +
* ''inu'' ‘уходить’ § 19 неправильный глагол, спрягался по типу ''sinu.''
 +
* ''ja''—частица риторического вопроса, перед которой глагол-сказуемое в изъявительном (§ 35), предположительном (§ 41) и гипотетическом (§ 49) наклонениях выступал в форме на ''-ë;'' см. ''jamo.''
 +
* ''ja'' § 63 восклицательная частица, перед которой предикатив выступал в заключительной форме; ср. ''jö.''
 +
* ''jато'' § 36 сложная частица риторического вопроса, см. ''ja.''
 +
* ''-jo'' — вариант ''-jori.''
 +
* ''jö'' — а) формант повелительного наклонения глаголов 2-го, 3-го и 4-го спряжений (§ 51); б) восклицательная частица (§ 63); ср. ''ja.''
 +
* ''-jori'' ‘от’, ‘из’, ‘с’, ‘через’, ‘сквозь’ § 29 суффикс исходно-сравнительного падежа, следовал за названием исходного пункта движения или времени его начала; в значгнии ‘чем’ ''-jori'' употребляется после названия того предмета, с которым производится сравнение; ср. ''-mаdе'' § 30.
 +
* ''jori'' ‘с тех пор как’, ‘чем’ § 65 союз; см. ''-jori.''
 +
* ''- ja''—вариант ''-jori.''
 +
* ''juri'' — вариант ''-jori.''
 +
* ''-juwz-ni'' ‘так как’, ‘поэтому’ § 64 причинный союз-послелог.
 +
* ''-kаrаnu'' § 44 сложный суффикс определительной формы производных прилагательных в отрицательном наклонении.
 +
* ''-kari ( < -ku+ari'') § 18 формант производных прилагательных в изъявительном наклонении.
 +
* ''-kеmu'' § 41 сложный глагольный суффикс прошедшего времени предположительного наклонения, присоединялся к заключительной основе; ср ''-ki'' § 53, ''-mu'' § 41.
 +
* ''-kеrаги'' § 44 сложный глагольный суффикс заключительной формы отрицательного наклонения инвентива.
 +
* ''-kеrеdöто'' ‘хотя оказалось, что...’ § 59 суффикс уступительного деепричастия инвентива.
 +
* ''-keri'' ‘оказывается’ § 59 производный суффикс заключительной формы инвентива, присоединялся к соединительной основе.
 +
* ''-k''е''ru'' § 59 производный суффикс определительной формы инвентива; см. ''-keri.''
 +
* ''-ki'' — суффикс определительной формы прилагательных (§ 18) и дол-женствовательно-потенциального наклонения глаголов (§ 47); ср. ''-si'' § 18.
 +
* ''-ki'' § 53 суффикс заключительной формы прошедшего времени глаголов (парадигма: ''-se, —, -ki, -si, -sika''), присоединялся к соединительной основе.
 +
* ''ki'' § 19 срединная форма неправильного глагола ''ku'' ‘приходить’; в сочетании с ''ari'' ‘быть’ образовала формант инвентива ''-keri. ko-'' § 16 именной уменьшительный префикс.
 +
* ''kösö'' ‘а именно’— частица, при наличии которой в предложении глагол-сказуемое выступал в условной основе (на ''-ë'', § 36), глагол-сказуемое в наклонении видимости — в определительной форме (§ 50); ''kösö'' после соединительной формы имело повелительное значение (§ 51).
 +
* ''-ku—''-суффикс наречий (§21) и срединной формы прилагательных (§ 18), присоединяется к корню прилагательного на гласный; ''-ku'' входил в состав сложного суффикса ''-bëku'' (§ 47); ср. ''-aku.''
 +
* ''ku'' ‘приходить’, ‘наступать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''kö, ki, ku, kuru, kure'').
 +
* ''-mаdе'' ‘до’ § 30 суффикс предельного падежа, следует после названия конечного пункта движения или наименования времени окончания действия, противопоставлялся суффиксу ''-jori.''
 +
* ''made[ni]'' ‘так...что’, ‘пока не’, ‘до того...что’, ‘до тех пор... пока не’ § 65 союз, применялся после определительной формы предикатива; см. ''-mаdе'' § 30.
 +
* ''-masi'' § 43 суффикс нереально-желательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 +
* ''-mаsizi'' § 48 суффикс дубитативного наклонения, присоединялся к заключительной основе (---тюрк, ''-ma'' ‘не’ + ''siz'' ‘без’); ср. ''-zi.''
 +
* ''mе-, -mе'' ‘самка’ § 16 именной полуаффикс.
 +
* ''-mё'' § 41 формант условной основы предположительного наклонения присоединялся к ирреальной (1-й) основе, применялся при наличии в предложении частицы ''kösö'', а также перед частицами риторического вопроса ''ja, jamo;'' см. ''-mu.''
 +
* ''-mi'' —суффикс причинного деепричастия от прилагательных (§ 18) и долженствовательно-потенциального наклонения глаголов (§ 47).
 +
* ''mi-'' § 16 именной префикс почтительности.
 +
* ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’—частица, входила в состав уступительного деепричастия (§ 39), следовала за заключительной формой глагола (§ 36) или именем с показателем косвенного падежа или без показателя падежа.
 +
* ''moga[mo]'' § 63 частица, выражавшая пожелание.
 +
* ''-mu'' § 41 суффикс предположительного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; входил также в состав сложных суффиксов: ''-kеmu, nikеmu, -nаmu, -tеmи;'' ср. ''-më.''
 +
* ''na'' § 63 восклицательная частица; см. ''namo.''
 +
* ''na'' § 52 преформатив запретительного наклонения, предшествовал соединительной основе глагола с суффиксом ''-sö.''
 +
* ''-na'' § 52 суффикс запретительного наклонения глаголов, присоединялся к заключительной основе.
 +
* ''-na-'' § 16 устаревший формант определения, входил в состав небольшого числа сложных слов, образовавшихся от именных словосочетаний.
 +
* ''-nа'' § 42 суффикс пожелательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 +
* ''-nagara'' § 39 суффикс одной из форм деепричастия одновременности.
 +
* ''-naku ( < -nu+aku'') § 61 сложный суффикс субстантивной формы отрицательного наклонения, соответствует ''-nai по'' в СЯЯ.
 +
* ''namö'' § 63 сложная восклицательная частица, согласовывалась с определительной формой заключительного сказуемого.
 +
* ''-nашu'' § 41 сложный глагольный суффикс предположительного наклонения совершенного вида, присоединялся к соединительной основе.
 +
* ''-nар-'' § 19 словообразовательный суффикс ряда глаголов.
 +
* ''-naru'' § 27 определительная форма связки, см. ''-nari.''
 +
* ''-nari'' § 19 заключительная и срединная формы связки (образовались из суффикса дательно-местного падежа ''-ni'' и глагола ''ari'').
 +
* ''-nasu'' ‘подобно’, ‘словно’, ‘так, как’ § 23 суффикс, вариант—''nösu.''
 +
* ''-ne'' — суффикс императивного значения: а) присоединяясь к 1-й основе, входил в состав одной из форм повелительного наклонения (§ 51); б) присоединяясь к суффиксу ''-sö'', усиливал значение запрещения (§ 52).
 +
* ''-neba'' § 44 сложный суффикс условно-временнб-причинного деепричастия отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 +
* ''-nеdöто'' § 44 сложный суффикс уступительного деепричастия отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 +
* ''-ni'' § 51 формант одной из форм повелительного наклонения.
 +
* ''-ni'' — а) суффикс дательно-местного падежа (§ 27); б) показатель многих наречий (§ 21).
 +
* ''-ni'' § 54 суффикс срединной формы совершенного вида; входил также в состав сложных суффиксов ''-niki, -nikеri;'' см. ''-nu.''
 +
* ''-ni'' § 44 выходивший из употребления суффикс срединной формы отрицательного наклонения, входил в состав ''-gаtеni;'' ср. ''-zu.''
 +
* ''-nikеmu'' § 41 сложный глагольный суффикс предположительного наклонения прошедшего времени совершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-kеmu, -mu.''
 +
* ''-nikеri'' § 59 сложный суффикс заключительной формы инвентива, присоединялся к соединительной основе.
 +
* ''-nikeru'' § 59 сложный глагольный суффикс определительной формы инвентива совершенного вида; см. ''-nikеri.''
 +
* ''-niki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени совершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-nisi.''
 +
* ''-nisi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени совершенного вида; см. ''-niki.''
 +
* ''-nö'' § 23 суффикс родительного падежа; входит также в состав ряда указательных местоимений в определительной форме (§ 20, ср. ''-r''е); оформляет подлежащее придаточных предложений, иногда приложение (чередуясь с ''-ga);'' выражал также уподобление: ''jаmа-nö'' ‘горы’ или ‘подобно горе’; ср. ''-ga.''
 +
* ''nömï'' § 62 ‘только’— ограничительная частица.
 +
* -яö''su'' § 23 диалектный (восточный) вариант суффикса ''-nasu.''
 +
* ''-nu'' § 44 суффикс определительной формы отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; ср. ''-zu.''
 +
* ''-nu'' § 54 глагольный суффикс заключительной формы совершенного вида, присоединялся к соединительной основе; восходит к ''in''и.
 +
* ''-nurеbа'' § 54 сложный глагольный суффикс условно-временнб-причинного деепричастия совершенного вида; см. ''-nu.''
 +
* -я''uredö[m''o] § 54 сложный глагольный суффикс уступительного деепричастия совершенного вида; см. ''-nu.''
 +
* -я''uru'' §54 суффикс определительной формы совершенного вида; см. ''-nu.''
 +
* ''opo-'' § 16 именной увеличительный префикс.
 +
* ''оротi-'' § 16 сложный именной префикс, выражал большую, чем m''i-'', степень почтения.
 +
* ''-ör-j-оr-'' § 19 варианты суффикса непереходных глаголов -a''r-.''
 +
* ''-ös-/-os-'' § 19 варианты суффикса переходных глаголов ''-as-.''
 +
* ''-pa'' § 32 суффикс выделительного падежа, входит в состав слова-темы; ''-pa'' может следовать и за показателем другого падежа (''-ni, -mаdе, -jori);'' см. ''-woba.''
 +
* ''-рг'' ‘место’ § 28 именной корень, превращающийся в суффикс направительного падежа; ДЯ ''-pe > Cn -е.''
 +
* ''-ra'' § 16 именной суффикс множественности; ср. ''-dömö, -tati.''
 +
* ''-raj-'' § 37 суффикс страдательного залога глаголов 3-го и 4-го спряжений; см. ''-aj-.''
 +
* ''-rаmё'' § 49 сложный глагольный суффикс гипотетического наклонения, употреблялся перед частицами риторического вопроса ''jато, ja'' и при наличии в предложении частицы ''kösö;'' см. ''-гаmu.''
 +
* ''-гаmu'' § 49 сложный глагольный суффикс гипотетического наклонения, присоединялся к заключительной основе, см. ''-rаmё;'' ср. ''-mu.''
 +
* ''-rasi'' § 50 суффикс заключительной формы наклонения видимости, присоединялся к заключительной основе глаголов; см. ''-rasiki.''
 +
* ''-rasiki'' § 50 суффикс определительной формы наклонения видимости; см. ''-rasi.''
 +
* ''-re'' § 20 суффикс субстантивной формы ряда местоимений (''wа-rе'' ‘я’, ''ta-re'' ‘кто?’, ''kö-re'' ‘это’), ''-ri'' см. ''-eri. -riki'' см. ''-eriki. -risi'' см. ''-erisi.''
 +
* ''rö'' § 63 восклицательная частица, ''-ru'' см. ''-eru.''
 +
* ''sa''—префикс имен и прилагательных (§ 16), а также глаголов (§ 19), утративший свое значение.
 +
* ''-sa'' § 16 словообразовательный суффикс отадъективных имен. ''sa''р''ë'' ‘даже’ § 63 уступительная частица.
 +
* ''-seba'' § 41 суффикс условно-временнб-причинного деепричастия прошедшего времени предположительного наклонения.
 +
* ''-si'' § 18 словообразовательный формант многих прилагательных; см. ''-siki, -siku.''
 +
* ''-si'' § 18 суффикс заключительной формы прилагательных типа ''sirо-si'' ‘бел’, входил также в состав сложного суффикса ''-bësi;'' ср. ''-ki'' § 18.
 +
* ''-si'' § 53 глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени; см. ''-ki.''
 +
* ''si'' § 63 усилительная частица, обычно не переводится.
 +
* ''-sika'' § 53 глагольный суффикс условной основы прошедшего времени изъявительного наклонения; см. ''-ki.''
 +
* ''-sikаbа'' § 53 сложный суффикс условно-временнб-причинного деепричастия прошедшего времени изъявительного наклонения, присоединялся к соединительной основе глаголов; см. ''-ki;'' ср. ''-seba.''
 +
* ''-siki'' § 18 сложный суффикс определительной формы прилагательных на ''-si'' (типа ''аtаrаsi'' ‘нов’).
 +
* ''-siku'' — сложный формант срединной формы ряда прилагательных (§ 18) и некоторых наречий (§ 21); ср. ''-ku.''
 +
* ''-sim-'' § 38 суффикс побудительного залога, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 +
* ''sin-u'' ‘умирать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''sina-, sini'', s''inu, sinuru, sinиrе);'' ср. ''inu.''
 +
* ''sö'' § 63 восклицательная частица, при наличии которой в предложении заключительное сказуемое принимало определительную форму; вариант—''zö.''
 +
* ''-sö'' § 52 суффикс глаголов в запретительном наклонении, присоединялся к соединительной основе; ср. ''nа.''
 +
* ''su'' ‘делать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''sö-/se-, si, su, suru, surе''), образует производные глаголы от имен действия.
 +
* ''sura'' ‘даже’ § 63 уступительная частица.
 +
* ''ta-'' § 16 префикс ряда имен, наречий, глаголов (см. также § 19), утративший значение.
 +
* ''tamë'' ‘для’ § 24 послелог.
 +
* ''-tari ( < -te+ari'') § 57 производный суффикс заключительной формы перфекта, присоединялся к заключительной основе.
 +
* ''-tariki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени перфекта, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-ki.''
 +
* ''-tarisi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени перфекта; см. ''-tariki;'' ср. ''-si.''
 +
* ''-taru'' § 57 производный суффикс определительной формы перфекта; см. ''-tari.''
 +
* ''-tati'' § 16 именной суффикс множественности; ср. ''-ra, -dömö.''
 +
* ''-t''е — а) суффикс срединной формы завершенного вида (§ 55); б) суффикс деепричастия предшествования (§ 39); в) суффикс наречий, происходящих из деепричастия (§ 21).
 +
* ''-teki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени завершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ер. ''-ki.''
 +
* ''-temu'' § 41 сложный глагольный суффикс предположительного наклонения завершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-mu.''
 +
* ''-tena'' § 42 сложный глагольный суффикс пожелательного наклонения завершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-na.''
 +
* ''-tesi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени завершенного вида; см. ''-teki.''
 +
* ''-ti'' § 17 суффикс, нередко присоединявшийся к числительным, обозначавшим десятки и сотни; ср. ''-tu.''
 +
* ''tö'' ‘что’ § 33 изъяснительный союз, заключает прямую речь (со сказуемым в заключительной форме); за ''tö'' обычно следует глагол речи или мысли; см. суффикс совместного падежа ''-tö.''
 +
* ''-tö'' ‘с’ § 33 суффикс совместного падежа; см. соединительный союз ''tö'' ‘и’ и изъяснительный союз ''tö'' ‘что’.
 +
* ''-tö'' § 21 словообразовательный формант наречий; ср. ''-ni.''
 +
* ''tö'' § 65 условно-временной союз.
 +
* ''tömö'' § 65 сложный уступительный союз.
 +
* ''to-ni'' § 65 временное союзное слово.
 +
* ''-tu'' § 17 словообразовательный суффикс числительных от одного до девяти; ср. ''-ti.''
 +
* ''-t''а- § 25 устаревший формант именного определения, входил в состав немногочисленных слов типа ''mа-tu-gё'' ‘ресницы’ (букв, ‘глаз волосы’).
 +
* ''-tu'' § 55 суффикс заключительной формы завершенного вида, присоединялся к соединительной основе глаголов.
 +
* ''-ture'' § 55 суффикс условной основы завершенного вида; см. ''-tu.''
 +
* ''-turu'' § 55 суффикс определительной формы завершенного вида; см. ''-tu.''
 +
* ''-tutu'' § 39 суффикс одного из деепричастий одновременности, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-nagara.''
 +
* ''-u'' § 36 окончание заключительной формы глаголов (у глаголов 1-го и 2-го спряжений—окончание и определительной формы); входит также в состав формантов ''-mu'' (§ 41), ''-гаmu'' (§ 49); у глаголов типа ''ari'' — окончание определительной формы (''ar-u, -tar-u, -r''-а, ''-ker-u);'' ср. ''-u-r-u-.''
 +
* ''-иг-'' § 19 вариант суффикса непереходного глагола ''-ar-.''
 +
* ''-u-r-u'' § 36 сложный формант определительной формы глаголов 3-го и 4-го спряжений; ср. ''-u.''
 +
* ''-us-'' § 19 вариант суффикса переходных глаголов ''-as-. -wо'' § 31 суффикс винительного, падежа; ср. с частицей ''wо. wо-'' § 16 именной уменьшительный префикс. ''wо-, -wо'' ‘самец’ § 16 именной полуаффикс.
 +
* ''wо'' § 31 эмфатическая (восклицательная) частица, применялась как в конце предложения (особенно в составе концовки ''-mönöwo''), так и после наречий и имен (с падежными суффиксами и без них); ср. с суффиксом винительного падежа ''-wo.''
 +
* ''-woba'' § 31 сложный суффикс выделенного прямого дополнения.
 +
* ''-zаriki'' §§ 44 и 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы отрицательного наклонения прошедшего времени, присоединялся к ирреальной (1-й) основе; ср. ''-ki.''
 +
* -z''aru ( < -zu+aru'') § 44 производный суффикс определительной формы отрицательного наклонения настоящего времени.
 +
* ''-zi'' § 45 суффикс отрицательно-предположительного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 +
* ''-zimōnö'' ‘подобно’ § 23 суффикс.
 +
* ''zö'' § 63 восклицательная частица, вариант ''sö.''
 +
* ''-zu'' § 44 суффикс заключительной и соединительной форм отрицательного наклонения (парадигма: 1-й основы нет, ''-ni/-zu, -zu, -nu, -ne''), присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов.
 +
* ''-zukеri'' § 59 сложный глагольный суффикс заключительной формы инвентива отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной основе; ср. ''-k''е''ri.''
 +
* ''-zuki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе; ср. ''-ki.''
  
''-a-ba'' § 41 сложный суффикс условно-временнö-причинноги деепричастия от глаголов предположительного наклонения.
+
==Список сокращений==
  
''-aj-'' § 37 суффикс страдательного залога глаголов 1-го спряжения, присоединялся к ирреальной основе; см. ''-ra]-.''
+
* араб.— арабский
 +
* башк.— башкирский
 +
* бур.— бурятский
 +
* венг.— венгерский
 +
* вьетн.— вьетнамский
 +
* горно-алт.— горно-алтайский
 +
* драв.— дравидийский
 +
* др.-инд.— древнеиндийский
 +
* др.-кит.— древнекитайский
 +
* др.-нем.— древненемецкий
 +
* др.-рус.— древнерусский
 +
* ДЯ — древнеяпонский
 +
* ДЯЯ— древнеяпонский язык (III—
 +
* VIII вв.) и.-е.— индоевропейский праязык индонез.— индонезийский (малайский)
 +
* ительм.— ительменский кавк.— кавказские каз.— казахский кирг.— киргизский кит.— китайский
 +
* ког.— язык Когурё (одного из трех древнекорейских царств) кор.— корейский коряк.— корякский кхм.— кхмерский лат.— латинский лит.— литовский луорав.— луораветланский маньчж.— маньчжурский мар.— марийский монг.— среднемонгольский монгор.— монгорский нан.— нанайский нем.— немецкий нен.— ненецкий нивх.— нивхский ног.— ногайский НЯ — новояпонский орок.— орокский ороч.— ороче кий осет.— осетинский
 +
* полин.— полинезийский протодрав.— протодравидийский протоурал.— протоуральский ПЯЯ — протояпонский язык РК — родственный корень рум.— румынский рус.— русский санскр.— санскрит слав.— праславянский согд.— согдийский сол.— солонский
 +
* ср.— сравни (при указании на слово, связь которого с данным не может считаться доказанной)
 +
* ср.-кит.— среднекитайский
 +
* ср.-кор.— среднекорейский
 +
* СЯ — современный японский
 +
* СЯЯ — современный японский (национальный) язык (с XIX в.)
 +
* тагал.— тагальский (таrалог)
 +
* тайск.— тайский
 +
* тамил.— тамильский
 +
* татар.— татарский
 +
* ~ (тильда)—соответствует
 +
* тох.— тохарский
 +
* тув.— тувинский
 +
* тур.— турецкий
 +
* туркм.— туркменский
 +
* тюрк.— oбщe(дpeвнe)тюpкcкий
 +
* удм.— удмуртский
 +
* узб.— узбекский
 +
* уйг.— уйгурский
 +
* ульч.— ульчекий
 +
* фин.— финский
 +
* хак.— хакасский
 +
* чеш.— чешский
 +
* чув.—■ чувашский
 +
* эвенк.— эвенкийский
 +
* эвен.— эвенский
 +
* эск.— эскимосский (язык азиатских эскимосов) эст.— эстонский Я — японский яв.— яванский
 +
* якут.— якутский
 +
* ЯЯ — японский язык
 +
* J —- «Jidаibеtsu-kоkugо-dа i j i t е п, Jo:daihen» («Большой словарь родного языка по эпохам. Древность»), 1967.
 +
* К — «Коzikī» («Анналы»), 1936 (под редакцией и с комментариями Е. Nаkаjimа).
 +
* К II — «Коzikī» («Анналы»), цит. по: «Nihоп-bungаku-tаlkеi», dаi-1-kan, 1925.
 +
* К III —-«Коziкi» («Анналы»), цит. по: «Коziкi, Nöritо», — «Nihоп-ко tеп-biшgаки-tаiкеl», 1, dаi-12-satsti hакко:, 1968 (под редакцией и с комментариями Kurапо Кепji, Таkеdа Yu:kichi).
 +
* М — «Man’yo:shu:» — цит. по: Man’yo:shu:», I, II, III, IV, — «Nihоп-коtеп-bungаки-tаiкеi», 4—7-kan, dai-9-satsu hакко:, 1968 (за буквой М, которая стоят в круглых скобках после примеров, следует номер стихотворения в антологии «Maнъë:cю:», сохраняемый во всех изданиях).
 +
* При ссылке на комментарии после буквы М (в квадратных скобках) указывается номер тома (I, II, III, IV) и страница. Кроме того, использовалась книга: O:tsuka Еtsuzо:, Bцmpo:-ni riкi-уаltu-sеru Мап’-yo:shu:-no кепкуu: (Грамматическое исследование антологии «Maнъë:cю:»), dаi-I-slш:, 1931, dai-2-shii:, 1933. Мп — «Мikötönöri» («Указы») — за пометой Мп, после запятой, следует номер указа, затем, после точки с запятой, — шифр работы (по списку литературы или по списку сокращений) и страница, откуда взят данный пример.
 +
* SМ —S. Маrtin, Lехlсаl Еvi-dепсе Rеlаtlng Коrеап tо Jарапеsе, — «Lаngцаgе», 1966, № 2 (за пометой SМ, после запятой, следует номер слова, под которым оно помещено в данной работе Мартина).
  
''-aku'' § 61 формант субстантивной формы глаголов, присоединялся к определительной основе, окончание которой (''-u'') при этом выпадало; ср. ''-eku.''
+
==Краткая библиография==
  
''ari'' ‘быть’, ‘находиться’ § 19 неправильный глагол [парадигма спряжения по синтаксическим позициям: ''ara-'' (ирреальная основа), ''ari'' (соединительная форма), ''ari'' (заключительная форма), ''aru'' (определительная форма), ''ar''е (условная основа)]; ''ari'' в сочетании с предшествующим суффиксом дательно-местного падежа ''-ni'' выступал в роли связки; см.: ''-nari, -ta-ri, -keri.''
+
Работы по древнеяпонскому языку
  
''-ar-'' — показатель непереходности ряда глаголов (§ 19) и суффикс страдательного залога (§ 37); варианты: ''-ör-, -оr-, -иг-.''
+
''Нa русском языке''
  
''-аs-'' § 19 суффикс многих переходных глаголов; варианты: ''-ös-'', ''-оs-'', ''-us-;'' указывал также на вежливость к деятелю (§ 36).
+
1. Г л ус к и на А. Е., Манъёсю, тт. 1, 2, 3. Перевод с японского, вступительная статья и комментарии, М., 1971—1972.
  
''-ba'' суффикс условно-временно-причинного деепричастия изъявительного наклонения [типа ''ak-ë-ba'' ‘если (когда, так как) открываю/открывал’, § 39] и предположительного наклонения [типа ''аk-а-bа'' ‘если бы (в дальнейшем) открыл’, § 41].
+
2. Глускина А. E.,O некоторых фактах древнеяпонского языка и литературы, «Вопросы японского языка», М., 1971.
  
''bakari'' ‘только’, ‘примерно’ § 63 ограничительная частица.
+
3. Киэда М., Грамматика японского языка, М., т. I, 1958, т. II, 1959.
  
''-bëki'' § 47 сложный суффикс определительной формы долженствова-тельнс-потенциального наклонения, см. ''-bësi;'' ср. ''-ki.''
+
4. Колпакчи Е. М., Древнеяпонский литературный язык по памятникам эпохи Нара, докт. дисс, Л., 1945.
  
''-bëku'' § 47 сложный суффикс срединной формы долженствовательно-потенциального наклонения, см. ''-bësi;'' ср. ''-ku.''
+
5. Колпакчи Е. М., Из истории японского сложного предложения, — сб. «Советское востоковедение», т. VI, 1949.
  
''-bëmi'' § 47 сложный суффикс причинного деепричастия долженствова-тельно-потенциального наклонения, см. ''-bësi;'' ср. ''-mi.''
+
6. Колпакчи Е. М., Очерки по истории японского языка, т. 1. Морфология глагола,’М.— Л., 1956.
  
''-bësi'' § 47 сложный суффикс заключительной формы долженствователь-но-потенциального наклонения, присоединялся к заключительной основе; ср. ''-si'' § 18.
+
7. Петрова О. П., О генезисе японских омонимов ''вата,''— «КитайЯпония. История и филология», М., 1961.
  
''damï'' ‘примерно’ § 63 ограничительная частица.
+
8. Попов К. А., Материалы по истории японского языкознания. Японские филологи и их основные работы (XX в.), — «Японский лингвистический сборник», M.„ 1959.
  
''dani'' ‘даже’ § 63 уступительная частица.
+
9. Попов К. А., Фудоки (к истории изучения японского памятника VIII в.), — «Китай. Япония. История и филология», М., 1961.
  
''-dömö'' § 19 суффикс уступительного деепричастия, присоединялся к условной основе глаголов (на ''-ë'') и прилагательных (на -е).
+
10. Попов К. А., Идзумо-фудоки. Перевод, комментарии и предисловие, М., 1966.
  
''-dömö'' § 16 именной суффикс множественности; ср. ''-ra, -tati.''
+
11. Попов К. А., Древние Фудоки, М., 1969.
  
е- § 37 глагольный префикс, выражавший потенциальность.
+
12. Сыромятников Н. А., Об урало-алтайском сдое древнеяпонского языка, — «Народы Азии и Африки», 1967, № 2.
  
-е — а) окончание глаголов 1-го спряжения и типа ''ari'' в повелительном наклонении (§ 51); б) окончание условной основы глаголов 1-го спряжения (с корнем на ''-г-, -s-, -t-, -w-'') и глаголов всех остальных спряжений (§ 39), см. ''-ë.''
+
13. Сыромятников Н. А., Теории родственных корней и изосемантических рядов как необходимые методы для этимологии японского языка, — «Studiеs in genеrаl аnd Оriеntаl Linguistiсs», Тоkуо, 1970.
  
''-ë'' § 39 окончание условной основы глаголов 1-го спряжения (с корней на ''-k-, -g-, -р-, -b-, -m-);'' см. ''-е'' п. «б».
+
14. Сыромятников Н. А., О лексике, общей у японского языка с индонезийским и тагальским языками, — «Вопросы японской филологии», вып. 1, М., 1970.
  
''-еku'' § 61 формант субстантивной формы прилагательных; ср. с глагольным формантом ''-aku.''
+
15. Сыромятников Н. А., Методика сравнительно-исторического изучения общих морфем в алтайских языках, — «Проблема общности алтайских языков», Л., 1971.
  
''-eri ( < i+ari'') § 55 формант перфекта глаголов 1-го спряжения и глагола ''su'', присоединялся к корню:с исходом на согласный.
+
16. Черев ко К. Е., Некоторые замечания о языке «Кодзики» (К проблеме становления японского письменного литературного языка), — «Народы Азии и Африки», 1966, № 3.
  
''-eriki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени перфекта, присоединялся к корню глаголов 1-го спряжения и глагола ''su.''
+
''Нa западноевропейских языках''
  
-е''risi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени перфекта; см. ''-eriki.''
+
17. Наguепаuеr Сh., Оriginеs dе lа Сivilisаtion Jаропаisе. Intrоduсtion а Гёtudе dе lа рrёhistоirе du Jароп, Рrеmlёrе раrtiе, Раris, 1956.
  
''-ga'' § 24 суффикс притяжательного падежа, применялся после собственных имен и личных местоимений; после нарицательных имен — названий одушевленных предметов, после топонимов и послелогов чередовался с ''-nö.''
+
18. Каmеl Таkаshi, Сhinеsе Воrrоwings in Рrеhistоriс Jарапеsе, Тоkуо, 1954.
  
''-gane'' § 63 частица, выражавшая пожелание, присоединялась к определительной форме заключительного сказуемого-глагола.
+
19. Котаtsu Isао, Тhе Jарапеsе Реорlе, Оrigins оf thе Реорlе аnd thе Lаnguаgе, Тоkуо, 1962.
  
''-gаni'' § 63 частица, присоединялась к заключительной форме предикатива; восточный диалектизм, см. ''-gane.''
+
20. Маrtin S. Е., Lехiсаl Еvidепсе Rеlаting Коrеап tо Jарапеsе, —«Lаnguаgе», 1966, № 2.
  
''-gаtе-ni'' § 44 сложный суффикс, присоединялся к соединительной основе глагола, указывая на трудность совершения действия.
+
21. Маtsuтоtо N о b u h i г о, Lе Jаропаis еt lеs Lаnguеs Аustrоаsiаtiquеs. Ёtudе dе vосаbulаirе сотраrё, Раris, 1928.
  
''-gаtеri ( < kati+ari'') § 39 производный суффикс одной из форм деепричастия одновременности, присоединялся к соединительной основе глаголов.
+
22. Мillеr R. А., Тhе Jарапеsе Lаnguаgе, Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss, 1967.
  
''götö'' ‘подобно’ §§ 23, 24 послелог, см. ''götösi. götöni'' ‘каждый’ §§ 64, 65 послелог.
+
23. Мurауаmа Shiсhirо, Моngоlisсh und Jараnisсh — еin Vеrsuсh zum Lехikаlisсhen Vеrglеiсh, — «Аsiаtisсhе Fоrsсhungen», Вd 17. «Соllесtапеа Моngоliса», Wiеsbаdеп, 1966.
  
''götösi'' ‘подобно’— заключительная форма прилагательного-послелога, следовала за определительной формой глагола, либо за формой родительного (§ 23) или притяжательного (§ 24) падежа.
+
24. Мurауаmа Shiсhirо, Аbоиt thе Оrigin оf thе Jарапеsе Lаnguаgе, Куоtо, 9.IX.1958 (VПIth Intеrпаtionаl Соngrеss оf Аnthrоро-lоgiсаl аnd Еthnоlоgiсаl Sсiепсеs).
  
''-i'' § 39 окончание соединительной формы глаголов 1-го спряжения и неправильных глаголов типа ''ar-i'' и ''sin-u;'' у глаголов типа ''ar-i'' и у глаголов с производными суффиксами, включающими в себя ''ari'', это ''-i'' было окончанием и заключительной формы (''ar-i, -tar-i, -er-i, -ker-i);'' ср. ''-u.''
+
25. Р h i 1 i р р i D. L., Коjiki, Univеrsitу оf Тоkуо Рrеss, 1969 (перевод на английский язык и комментарии).
  
''i'' § 63 усилительная частица, следовавшая за подлежащим.
+
26. Rаhdеr J., Еtутоlоgiсаl Vосаbulагу оf Сhlпеsе, Jарапеsе, Коrеап аnd Аinu, Fifth раrt, —«Огbis», Lоиvаin, 1963, vоl. 12, № 1.
  
''i-'' § 19 глагольный префикс, утративший свое значение.
+
27. Rаmstеdt G. J., А Сотраrision оf thе Аltаiс Lаnguаgеs with Jарапеsе (1924), — «Jоиrпаl dе lа Sосlёtё Finпо-Оugriеппе», 55, Неl-sinki, 1951.
  
''inu'' ‘уходить’ § 19 неправильный глагол, спрягался по типу ''sinu.''
+
28. Wепсk G., Jараnisсhе Рhопеtik, Вd II. Diе Рhопеtik dеr Мапуōgапа, Wiеsbаdеп, 1954. ''Нa японском языке <sup>1</sup>''
  
''ja''—частица риторического вопроса, перед которой глагол-сказуемое в изъявительном (§ 35), предположительном (§ 41) и гипотетическом (§ 49) наклонениях выступал в форме на ''-ë;'' см. ''jamo.''
+
29. Аnd о: Маsаtsugu, Коdаi-kоkugо-по kеnkуu: (Исследования по древнеяпоискому языку), 1924.
  
''ja'' § 63 восклицательная частица, перед которой предикатив выступал в заключительной форме; ср. ''jö.''
+
30. Аrlsаkа Нldеуо, Коkugо-оп’inshi-по kеnkуu: (Исследования по истории фонем японского языка), 1944.
 
 
''jато'' § 36 сложная частица риторического вопроса, см. ''ja.''
 
 
 
''-jo'' — вариант ''-jori.''
 
 
 
''jö'' — а) формант повелительного наклонения глаголов 2-го, 3-го и 4-го спряжений (§ 51); б) восклицательная частица (§ 63); ср. ''ja.''
 
 
 
''-jori'' ‘от’, ‘из’, ‘с’, ‘через’, ‘сквозь’ § 29 суффикс исходно-сравнительного падежа, следовал за названием исходного пункта движения или времени его начала; в значгнии ‘чем’ ''-jori'' употребляется после названия того предмета, с которым производится сравнение; ср. ''-mаdе'' § 30.
 
 
 
''jori'' ‘с тех пор как’, ‘чем’ § 65 союз; см. ''-jori.''
 
 
 
''- ja''—вариант ''-jori.''
 
 
 
''juri'' — вариант ''-jori.''
 
 
 
''-juwz-ni'' ‘так как’, ‘поэтому’ § 64 причинный союз-послелог.
 
 
 
''-kаrаnu'' § 44 сложный суффикс определительной формы производных прилагательных в отрицательном наклонении.
 
 
 
''-kari ( < -ku+ari'') § 18 формант производных прилагательных в изъявительном наклонении.
 
 
 
''-kеmu'' § 41 сложный глагольный суффикс прошедшего времени предположительного наклонения, присоединялся к заключительной основе; ср ''-ki'' § 53, ''-mu'' § 41.
 
 
 
''-kеrаги'' § 44 сложный глагольный суффикс заключительной формы отрицательного наклонения инвентива.
 
 
 
''-kеrеdöто'' ‘хотя оказалось, что...’ § 59 суффикс уступительного деепричастия инвентива.
 
 
 
''-keri'' ‘оказывается’ § 59 производный суффикс заключительной формы инвентива, присоединялся к соединительной основе.
 
 
 
''-k''е''ru'' § 59 производный суффикс определительной формы инвентива; см. ''-keri.''
 
 
 
''-ki'' — суффикс определительной формы прилагательных (§ 18) и дол-женствовательно-потенциального наклонения глаголов (§ 47); ср. ''-si'' § 18.
 
 
 
''-ki'' § 53 суффикс заключительной формы прошедшего времени глаголов (парадигма: ''-se, —, -ki, -si, -sika''), присоединялся к соединительной основе.
 
 
 
''ki'' § 19 срединная форма неправильного глагола ''ku'' ‘приходить’; в сочетании с ''ari'' ‘быть’ образовала формант инвентива ''-keri. ko-'' § 16 именной уменьшительный префикс.
 
 
 
''kösö'' ‘а именно’— частица, при наличии которой в предложении глагол-сказуемое выступал в условной основе (на ''-ë'', § 36), глагол-сказуемое в наклонении видимости — в определительной форме (§ 50); ''kösö'' после соединительной формы имело повелительное значение (§ 51).
 
 
 
''-ku—''-суффикс наречий (§21) и срединной формы прилагательных (§ 18), присоединяется к корню прилагательного на гласный; ''-ku'' входил в состав сложного суффикса ''-bëku'' (§ 47); ср. ''-aku.''
 
 
 
''ku'' ‘приходить’, ‘наступать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''kö, ki, ku, kuru, kure'').
 
 
 
''-mаdе'' ‘до’ § 30 суффикс предельного падежа, следует после названия конечного пункта движения или наименования времени окончания действия, противопоставлялся суффиксу ''-jori.''
 
 
 
''made[ni]'' ‘так...что’, ‘пока не’, ‘до того...что’, ‘до тех пор... пока не’ § 65 союз, применялся после определительной формы предикатива; см. ''-mаdе'' § 30.
 
 
 
''-masi'' § 43 суффикс нереально-желательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 
 
 
''-mаsizi'' § 48 суффикс дубитативного наклонения, присоединялся к заключительной основе (---тюрк, ''-ma'' ‘не’ + ''siz'' ‘без’); ср. ''-zi.''
 
 
 
''mе-, -mе'' ‘самка’ § 16 именной полуаффикс.
 
 
 
''-mё'' § 41 формант условной основы предположительного наклонения присоединялся к ирреальной (1-й) основе, применялся при наличии в предложении частицы ''kösö'', а также перед частицами риторического вопроса ''ja, jamo;'' см. ''-mu.''
 
 
 
''-mi'' —суффикс причинного деепричастия от прилагательных (§ 18) и долженствовательно-потенциального наклонения глаголов (§ 47).
 
 
 
''mi-'' § 16 именной префикс почтительности.
 
 
 
''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’—частица, входила в состав уступительного деепричастия (§ 39), следовала за заключительной формой глагола (§ 36) или именем с показателем косвенного падежа или без показателя падежа.
 
 
 
''moga[mo]'' § 63 частица, выражавшая пожелание.
 
 
 
''-mu'' § 41 суффикс предположительного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; входил также в состав сложных суффиксов: ''-kеmu, nikеmu, -nаmu, -tеmи;'' ср. ''-më.''
 
 
 
''na'' § 63 восклицательная частица; см. ''namo.''
 
 
 
''na'' § 52 преформатив запретительного наклонения, предшествовал соединительной основе глагола с суффиксом ''-sö.''
 
 
 
''-na'' § 52 суффикс запретительного наклонения глаголов, присоединялся к заключительной основе.
 
 
 
''-na-'' § 16 устаревший формант определения, входил в состав небольшого числа сложных слов, образовавшихся от именных словосочетаний.
 
 
 
''-nа'' § 42 суффикс пожелательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 
 
 
''-nagara'' § 39 суффикс одной из форм деепричастия одновременности.
 
 
 
''-naku ( < -nu+aku'') § 61 сложный суффикс субстантивной формы отрицательного наклонения, соответствует ''-nai по'' в СЯЯ.
 
 
 
''namö'' § 63 сложная восклицательная частица, согласовывалась с определительной формой заключительного сказуемого.
 
 
 
''-nашu'' § 41 сложный глагольный суффикс предположительного наклонения совершенного вида, присоединялся к соединительной основе.
 
 
 
''-nар-'' § 19 словообразовательный суффикс ряда глаголов.
 
 
 
''-naru'' § 27 определительная форма связки, см. ''-nari.''
 
 
 
''-nari'' § 19 заключительная и срединная формы связки (образовались из суффикса дательно-местного падежа ''-ni'' и глагола ''ari'').
 
 
 
''-nasu'' ‘подобно’, ‘словно’, ‘так, как’ § 23 суффикс, вариант—''nösu.''
 
 
 
''-ne'' — суффикс императивного значения: а) присоединяясь к 1-й основе, входил в состав одной из форм повелительного наклонения (§ 51); б) присоединяясь к суффиксу ''-sö'', усиливал значение запрещения (§ 52).
 
 
 
''-neba'' § 44 сложный суффикс условно-временнб-причинного деепричастия отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 
 
 
''-nеdöто'' § 44 сложный суффикс уступительного деепричастия отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 
 
 
''-ni'' § 51 формант одной из форм повелительного наклонения.
 
 
 
''-ni'' — а) суффикс дательно-местного падежа (§ 27); б) показатель многих наречий (§ 21).
 
 
 
''-ni'' § 54 суффикс срединной формы совершенного вида; входил также в состав сложных суффиксов ''-niki, -nikеri;'' см. ''-nu.''
 
 
 
''-ni'' § 44 выходивший из употребления суффикс срединной формы отрицательного наклонения, входил в состав ''-gаtеni;'' ср. ''-zu.''
 
 
 
''-nikеmu'' § 41 сложный глагольный суффикс предположительного наклонения прошедшего времени совершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-kеmu, -mu.''
 
 
 
''-nikеri'' § 59 сложный суффикс заключительной формы инвентива, присоединялся к соединительной основе.
 
 
 
''-nikeru'' § 59 сложный глагольный суффикс определительной формы инвентива совершенного вида; см. ''-nikеri.''
 
 
 
''-niki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени совершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-nisi.''
 
 
 
''-nisi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени совершенного вида; см. ''-niki.''
 
 
 
''-nö'' § 23 суффикс родительного падежа; входит также в состав ряда указательных местоимений в определительной форме (§ 20, ср. ''-r''е); оформляет подлежащее придаточных предложений, иногда приложение (чередуясь с ''-ga);'' выражал также уподобление: ''jаmа-nö'' ‘горы’ или ‘подобно горе’; ср. ''-ga.''
 
 
 
''nömï'' § 62 ‘только’— ограничительная частица.
 
 
 
-яö''su'' § 23 диалектный (восточный) вариант суффикса ''-nasu.''
 
 
 
''-nu'' § 44 суффикс определительной формы отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; ср. ''-zu.''
 
 
 
''-nu'' § 54 глагольный суффикс заключительной формы совершенного вида, присоединялся к соединительной основе; восходит к ''in''и.
 
 
 
''-nurеbа'' § 54 сложный глагольный суффикс условно-временнб-причинного деепричастия совершенного вида; см. ''-nu.''
 
 
 
-я''uredö[m''o] § 54 сложный глагольный суффикс уступительного деепричастия совершенного вида; см. ''-nu.''
 
 
 
-я''uru'' §54 суффикс определительной формы совершенного вида; см. ''-nu.''
 
 
 
''opo-'' § 16 именной увеличительный префикс.
 
 
 
''оротi-'' § 16 сложный именной префикс, выражал большую, чем m''i-'', степень почтения.
 
 
 
''-ör-j-оr-'' § 19 варианты суффикса непереходных глаголов -a''r-.''
 
 
 
''-ös-/-os-'' § 19 варианты суффикса переходных глаголов ''-as-.''
 
 
 
''-pa'' § 32 суффикс выделительного падежа, входит в состав слова-темы; ''-pa'' может следовать и за показателем другого падежа (''-ni, -mаdе, -jori);'' см. ''-woba.''
 
 
 
''-рг'' ‘место’ § 28 именной корень, превращающийся в суффикс направительного падежа; ДЯ ''-pe > Cn -е.''
 
 
 
''-ra'' § 16 именной суффикс множественности; ср. ''-dömö, -tati.''
 
 
 
''-raj-'' § 37 суффикс страдательного залога глаголов 3-го и 4-го спряжений; см. ''-aj-.''
 
 
 
''-rаmё'' § 49 сложный глагольный суффикс гипотетического наклонения, употреблялся перед частицами риторического вопроса ''jато, ja'' и при наличии в предложении частицы ''kösö;'' см. ''-гаmu.''
 
 
 
''-гаmu'' § 49 сложный глагольный суффикс гипотетического наклонения, присоединялся к заключительной основе, см. ''-rаmё;'' ср. ''-mu.''
 
 
 
''-rasi'' § 50 суффикс заключительной формы наклонения видимости, присоединялся к заключительной основе глаголов; см. ''-rasiki.''
 
 
 
''-rasiki'' § 50 суффикс определительной формы наклонения видимости; см. ''-rasi.''
 
 
 
''-re'' § 20 суффикс субстантивной формы ряда местоимений (''wа-rе'' ‘я’, ''ta-re'' ‘кто?’, ''kö-re'' ‘это’), ''-ri'' см. ''-eri. -riki'' см. ''-eriki. -risi'' см. ''-erisi.''
 
 
 
''rö'' § 63 восклицательная частица, ''-ru'' см. ''-eru.''
 
 
 
''sa''—префикс имен и прилагательных (§ 16), а также глаголов (§ 19), утративший свое значение.
 
 
 
''-sa'' § 16 словообразовательный суффикс отадъективных имен. ''sa''р''ë'' ‘даже’ § 63 уступительная частица.
 
 
 
''-seba'' § 41 суффикс условно-временнб-причинного деепричастия прошедшего времени предположительного наклонения.
 
 
 
''-si'' § 18 словообразовательный формант многих прилагательных; см. ''-siki, -siku.''
 
 
 
''-si'' § 18 суффикс заключительной формы прилагательных типа ''sirо-si'' ‘бел’, входил также в состав сложного суффикса ''-bësi;'' ср. ''-ki'' § 18.
 
 
 
''-si'' § 53 глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени; см. ''-ki.''
 
 
 
''si'' § 63 усилительная частица, обычно не переводится.
 
 
 
''-sika'' § 53 глагольный суффикс условной основы прошедшего времени изъявительного наклонения; см. ''-ki.''
 
 
 
''-sikаbа'' § 53 сложный суффикс условно-временнб-причинного деепричастия прошедшего времени изъявительного наклонения, присоединялся к соединительной основе глаголов; см. ''-ki;'' ср. ''-seba.''
 
 
 
''-siki'' § 18 сложный суффикс определительной формы прилагательных на ''-si'' (типа ''аtаrаsi'' ‘нов’).
 
 
 
''-siku'' — сложный формант срединной формы ряда прилагательных (§ 18) и некоторых наречий (§ 21); ср. ''-ku.''
 
 
 
''-sim-'' § 38 суффикс побудительного залога, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 
 
 
''sin-u'' ‘умирать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''sina-, sini'', s''inu, sinuru, sinиrе);'' ср. ''inu.''
 
 
 
''sö'' § 63 восклицательная частица, при наличии которой в предложении заключительное сказуемое принимало определительную форму; вариант—''zö.''
 
 
 
''-sö'' § 52 суффикс глаголов в запретительном наклонении, присоединялся к соединительной основе; ср. ''nа.''
 
 
 
''su'' ‘делать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''sö-/se-, si, su, suru, surе''), образует производные глаголы от имен действия.
 
 
 
''sura'' ‘даже’ § 63 уступительная частица.
 
 
 
''ta-'' § 16 префикс ряда имен, наречий, глаголов (см. также § 19), утративший значение.
 
 
 
''tamë'' ‘для’ § 24 послелог.
 
 
 
''-tari ( < -te+ari'') § 57 производный суффикс заключительной формы перфекта, присоединялся к заключительной основе.
 
 
 
''-tariki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени перфекта, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-ki.''
 
 
 
''-tarisi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени перфекта; см. ''-tariki;'' ср. ''-si.''
 
 
 
''-taru'' § 57 производный суффикс определительной формы перфекта; см. ''-tari.''
 
 
 
''-tati'' § 16 именной суффикс множественности; ср. ''-ra, -dömö.''
 
 
 
''-t''е — а) суффикс срединной формы завершенного вида (§ 55); б) суффикс деепричастия предшествования (§ 39); в) суффикс наречий, происходящих из деепричастия (§ 21).
 
 
 
''-teki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени завершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ер. ''-ki.''
 
 
 
''-temu'' § 41 сложный глагольный суффикс предположительного наклонения завершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-mu.''
 
 
 
''-tena'' § 42 сложный глагольный суффикс пожелательного наклонения завершенного вида, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-na.''
 
 
 
''-tesi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени завершенного вида; см. ''-teki.''
 
 
 
''-ti'' § 17 суффикс, нередко присоединявшийся к числительным, обозначавшим десятки и сотни; ср. ''-tu.''
 
 
 
''tö'' ‘что’ § 33 изъяснительный союз, заключает прямую речь (со сказуемым в заключительной форме); за ''tö'' обычно следует глагол речи или мысли; см. суффикс совместного падежа ''-tö.''
 
 
 
''-tö'' ‘с’ § 33 суффикс совместного падежа; см. соединительный союз ''tö'' ‘и’ и изъяснительный союз ''tö'' ‘что’.
 
 
 
''-tö'' § 21 словообразовательный формант наречий; ср. ''-ni.''
 
 
 
''tö'' § 65 условно-временной союз.
 
 
 
''tömö'' § 65 сложный уступительный союз.
 
 
 
''to-ni'' § 65 временное союзное слово.
 
 
 
''-tu'' § 17 словообразовательный суффикс числительных от одного до девяти; ср. ''-ti.''
 
 
 
''-t''а- § 25 устаревший формант именного определения, входил в состав немногочисленных слов типа ''mа-tu-gё'' ‘ресницы’ (букв, ‘глаз волосы’).
 
 
 
''-tu'' § 55 суффикс заключительной формы завершенного вида, присоединялся к соединительной основе глаголов.
 
 
 
''-ture'' § 55 суффикс условной основы завершенного вида; см. ''-tu.''
 
 
 
''-turu'' § 55 суффикс определительной формы завершенного вида; см. ''-tu.''
 
 
 
''-tutu'' § 39 суффикс одного из деепричастий одновременности, присоединялся к соединительной основе; ср. ''-nagara.''
 
 
 
''-u'' § 36 окончание заключительной формы глаголов (у глаголов 1-го и 2-го спряжений—окончание и определительной формы); входит также в состав формантов ''-mu'' (§ 41), ''-гаmu'' (§ 49); у глаголов типа ''ari'' — окончание определительной формы (''ar-u, -tar-u, -r''-а, ''-ker-u);'' ср. ''-u-r-u-.''
 
 
 
''-иг-'' § 19 вариант суффикса непереходного глагола ''-ar-.''
 
 
 
''-u-r-u'' § 36 сложный формант определительной формы глаголов 3-го и 4-го спряжений; ср. ''-u.''
 
 
 
''-us-'' § 19 вариант суффикса переходных глаголов ''-as-. -wо'' § 31 суффикс винительного, падежа; ср. с частицей ''wо. wо-'' § 16 именной уменьшительный префикс. ''wо-, -wо'' ‘самец’ § 16 именной полуаффикс.
 
 
 
''wо'' § 31 эмфатическая (восклицательная) частица, применялась как в конце предложения (особенно в составе концовки ''-mönöwo''), так и после наречий и имен (с падежными суффиксами и без них); ср. с суффиксом винительного падежа ''-wo.''
 
 
 
''-woba'' § 31 сложный суффикс выделенного прямого дополнения.
 
 
 
''-zаriki'' §§ 44 и 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы отрицательного наклонения прошедшего времени, присоединялся к ирреальной (1-й) основе; ср. ''-ki.''
 
 
 
-z''aru ( < -zu+aru'') § 44 производный суффикс определительной формы отрицательного наклонения настоящего времени.
 
 
 
''-zi'' § 45 суффикс отрицательно-предположительного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе.
 
 
 
''-zimōnö'' ‘подобно’ § 23 суффикс.
 
 
 
''zö'' § 63 восклицательная частица, вариант ''sö.''
 
 
 
''-zu'' § 44 суффикс заключительной и соединительной форм отрицательного наклонения (парадигма: 1-й основы нет, ''-ni/-zu, -zu, -nu, -ne''), присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов.
 
 
 
''-zukеri'' § 59 сложный глагольный суффикс заключительной формы инвентива отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной основе; ср. ''-k''е''ri.''
 
 
 
''-zuki'' § 53 сложный глагольный суффикс заключительной формы прошедшего времени отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе; ср. ''-ki.''
 
 
 
==Список сокращений==
 
 
 
араб.— арабский
 
 
 
башк.— башкирский
 
 
 
бур.— бурятский
 
 
 
венг.— венгерский
 
 
 
вьетн.— вьетнамский
 
 
 
горно-алт.— горно-алтайский
 
 
 
драв.— дравидийский
 
 
 
др.-инд.— древнеиндийский
 
 
 
др.-кит.— древнекитайский
 
 
 
др.-нем.— древненемецкий
 
 
 
др.-рус.— древнерусский
 
 
 
ДЯ — древнеяпонский
 
 
 
ДЯЯ— древнеяпонский язык (III—
 
 
 
VIII вв.) и.-е.— индоевропейский праязык индонез.— индонезийский (малайский)
 
 
 
ительм.— ительменский кавк.— кавказские каз.— казахский кирг.— киргизский кит.— китайский
 
 
 
ког.— язык Когурё (одного из трех древнекорейских царств) кор.— корейский коряк.— корякский кхм.— кхмерский лат.— латинский лит.— литовский луорав.— луораветланский маньчж.— маньчжурский мар.— марийский монг.— среднемонгольский монгор.— монгорский нан.— нанайский нем.— немецкий нен.— ненецкий нивх.— нивхский ног.— ногайский НЯ — новояпонский орок.— орокский ороч.— ороче кий осет.— осетинский
 
 
 
полин.— полинезийский протодрав.— протодравидийский протоурал.— протоуральский ПЯЯ — протояпонский язык РК — родственный корень рум.— румынский рус.— русский санскр.— санскрит слав.— праславянский согд.— согдийский сол.— солонский
 
 
 
ср.— сравни (при указании на слово, связь которого с данным не может считаться доказанной)
 
 
 
ср.-кит.— среднекитайский
 
 
 
ср.-кор.— среднекорейский
 
 
 
СЯ — современный японский
 
 
 
СЯЯ — современный японский (национальный) язык (с XIX в.)
 
 
 
тагал.— тагальский (таrалог)
 
 
 
тайск.— тайский
 
 
 
тамил.— тамильский
 
 
 
татар.— татарский
 
 
 
-— (тильда)—соответствует
 
 
 
тох.— тохарский
 
 
 
тув.— тувинский
 
 
 
тур.— турецкий
 
 
 
туркм.— туркменский
 
 
 
тюрк.— oбщe(дpeвнe)тюpкcкий
 
 
 
удм.— удмуртский
 
 
 
узб.— узбекский
 
 
 
уйг.— уйгурский
 
 
 
ульч.— ульчекий
 
 
 
фин.— финский
 
 
 
хак.— хакасский
 
 
 
чеш.— чешский
 
 
 
чув.—■ чувашский
 
 
 
эвенк.— эвенкийский
 
 
 
эвен.— эвенский
 
 
 
эск.— эскимосский (язык азиатских эскимосов) эст.— эстонский Я — японский яв.— яванский
 
 
 
якут.— якутский
 
 
 
ЯЯ — японский язык
 
 
 
J —- «Jidаibеtsu-kоkugо-dа i j i t е п, Jo:daihen» («Большой словарь родного языка по эпохам. Древность»), 1967.
 
 
 
К — «Коzikī» («Анналы»), 1936 (под редакцией и с комментариями Е. Nаkаjimа).
 
 
 
К II — «Коzikī» («Анналы»), цит. по: «Nihоп-bungаku-tаlkеi», dаi-1-kan, 1925.
 
 
 
К III —-«Коziкi» («Анналы»), цит. по: «Коziкi, Nöritо», — «Nihоп-ко tеп-biшgаки-tаiкеl», 1, dаi-12-satsti hакко:, 1968 (под редакцией и с комментариями Kurапо Кепji, Таkеdа Yu:kichi).
 
 
 
М — «Man’yo:shu:» — цит. по: Man’yo:shu:», I, II, III, IV, — «Nihоп-коtеп-bungаки-tаiкеi», 4—7-kan, dai-9-satsu hакко:, 1968 (за буквой М, которая стоят в круглых скобках после примеров, следует номер стихотворения в антологии «Maнъë:cю:», сохраняемый во всех изданиях).
 
 
 
При ссылке на комментарии после буквы М (в квадратных скобках) указывается номер тома (I, II, III, IV) и страница. Кроме того, использовалась книга: O:tsuka Еtsuzо:, Bцmpo:-ni riкi-уаltu-sеru Мап’-yo:shu:-no кепкуu: (Грамматическое исследование антологии «Maнъë:cю:»), dаi-I-slш:, 1931, dai-2-shii:, 1933. Мп — «Мikötönöri» («Указы») — за пометой Мп, после запятой, следует номер указа, затем, после точки с запятой, — шифр работы (по списку литературы или по списку сокращений) и страница, откуда взят данный пример.
 
 
 
SМ —S. Маrtin, Lехlсаl Еvi-dепсе Rеlаtlng Коrеап tо Jарапеsе, — «Lаngцаgе», 1966, № 2 (за пометой SМ, после запятой, следует номер слова, под которым оно помещено в данной работе Мартина).
 
 
 
==Краткая библиография==
 
 
 
Работы по древнеяпонскому языку
 
 
 
''Нa русском языке''
 
 
 
1. Г л ус к и на А. Е., Манъёсю, тт. 1, 2, 3. Перевод с японского,
 
 
 
вступительная статья и комментарии, М., 1971—1972.
 
 
 
2. Глускина А. E.,O некоторых фактах древнеяпонского языка и
 
 
 
литературы, — «Вопросы японского языка», М., 1971.
 
 
 
3. Киэда М., Грамматика японского языка, М., т. I, 1958, т. II, 1959.
 
 
 
4. Колпакчи Е. М., Древнеяпонский литературный язык по памятникам эпохи Нара, докт. дисс, Л., 1945.
 
 
 
5. Колпакчи Е. М., Из истории японского сложного предложения, —
 
 
 
сб. «Советское востоковедение», т. VI, 1949.
 
 
 
6. Колпакчи Е. М., Очерки по истории японского языка, т. 1. Морфология глагола,’М.— Л., 1956.
 
 
 
7. Петрова О. П., О генезисе японских омонимов ''вата,''— «КитайЯпония. История и филология», М., 1961.
 
 
 
8. Попов К. А., Материалы по истории японского языкознания. Японские филологи и их основные работы (XX в.), — «Японский лингвистический сборник», M.„ 1959.
 
 
 
9. Попов К. А., Фудоки (к истории изучения японского памятника
 
 
 
VIII в.), — «Китай. Япония. История и филология», М., 1961.
 
 
 
10. Попов К. А., Идзумо-фудоки. Перевод, комментарии и предисловие, М., 1966.
 
 
 
11. Попов К. А., Древние Фудоки, М., 1969.
 
 
 
12. Сыромятников Н. А., Об урало-алтайском сдое древнеяпонского
 
 
 
языка, — «Народы Азии и Африки», 1967, № 2.
 
 
 
13. Сыромятников Н. А., Теории родственных корней и изосемантических рядов как необходимые методы для этимологии японского языка, — «Studiеs in genеrаl аnd Оriеntаl Linguistiсs», Тоkуо, 1970.
 
 
 
14. Сыромятников Н. А., О лексике, общей у японского языка с
 
 
 
индонезийским и тагальским языками, — «Вопросы японской филологии», вып. 1, М., 1970.
 
 
 
15. Сыромятников Н. А., Методика сравнительно-исторического
 
 
 
изучения общих морфем в алтайских языках, — «Проблема общности алтайских языков», Л., 1971.
 
 
 
16. Черев ко К. Е., Некоторые замечания о языке «Кодзики» (К проблеме становления японского письменного литературного языка), — «Народы Азии и Африки», 1966, № 3.
 
 
 
''Нa заnадноевропейских языках''
 
 
 
17. Наguепаuеr Сh., Оriginеs dе lа Сivilisаtion Jаропаisе. Intrоduсtion а Гёtudе dе lа рrёhistоirе du Jароп, Рrеmlёrе раrtiе, Раris, 1956.
 
 
 
18. Каmеl Таkаshi, Сhinеsе Воrrоwings in Рrеhistоriс Jарапеsе, Тоkуо, 1954.
 
 
 
19. Котаtsu Isао, Тhе Jарапеsе Реорlе, Оrigins оf thе Реорlе аnd
 
 
 
thе Lаnguаgе, Тоkуо, 1962.
 
 
 
20. Маrtin S. Е., Lехiсаl Еvidепсе Rеlаting Коrеап tо Jарапеsе, —«Lаnguаgе», 1966, № 2.
 
 
 
21. Маtsuтоtо N о b u h i г о, Lе Jаропаis еt lеs Lаnguеs Аustrоаsiаtiquеs. Ёtudе dе vосаbulаirе сотраrё, Раris, 1928.
 
 
 
22. Мillеr R. А., Тhе Jарапеsе Lаnguаgе, Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо
 
 
 
Рrеss, 1967.
 
 
 
23. Мurауаmа Shiсhirо, Моngоlisсh und Jараnisсh — еin Vеrsuсh
 
 
 
zum Lехikаlisсhen Vеrglеiсh, — «Аsiаtisсhе Fоrsсhungen», Вd 17. «Соllесtапеа Моngоliса», Wiеsbаdеп, 1966.
 
 
 
24. Мurауаmа Shiсhirо, Аbоиt thе Оrigin оf thе Jарапеsе Lаnguаgе, Куоtо, 9.IX.1958 (VПIth Intеrпаtionаl Соngrеss оf Аnthrоро-lоgiсаl аnd Еthnоlоgiсаl Sсiепсеs).
 
 
 
25. Р h i 1 i р р i D. L., Коjiki, Univеrsitу оf Тоkуо Рrеss, 1969 (перевод
 
 
 
на английский язык и комментарии).
 
 
 
26. Rаhdеr J., Еtутоlоgiсаl Vосаbulагу оf Сhlпеsе, Jарапеsе, Коrеап
 
 
 
аnd Аinu, Fifth раrt, —«Огbis», Lоиvаin, 1963, vоl. 12, № 1.
 
 
 
27. Rаmstеdt G. J., А Сотраrision оf thе Аltаiс Lаnguаgеs with Jарапеsе (1924), — «Jоиrпаl dе lа Sосlёtё Finпо-Оugriеппе», 55, Неl-sinki, 1951.
 
 
 
28. Wепсk G., Jараnisсhе Рhопеtik, Вd II. Diе Рhопеtik dеr Мапуōgапа,
 
 
 
Wiеsbаdеп, 1954.
 
 
 
''Нa японском языке <sup>1</sup>''
 
 
 
29. Аnd о: Маsаtsugu, Коdаi-kоkugо-по kеnkуu: (Исследования по
 
 
 
древнеяпоискому языку), 1924.
 
 
 
30. Аrlsаkа Нldеуо, Коkugо-оп’inshi-по kеnkуu: (Исследования по
 
 
 
истории фонем японского языка), 1944.
 
  
 
31. Наshiтоtо Shinki сhi, Коdаl-kоkugо-по оп’in-ni tsuitе (О фонемах древнеяпонского языка), 1943.
 
31. Наshiтоtо Shinki сhi, Коdаl-kоkugо-по оп’in-ni tsuitе (О фонемах древнеяпонского языка), 1943.
  
32. Наttоri Shirо:, Nihоngо-по kеitо: (Происхождение японского
+
32. Наttоri Shirо:, Nihоngо-по kеitо: (Происхождение японского языка), 1959.
 
 
языка), 1959.
 
  
 
33. Наttоri Shirб (еdit.), Ап Аinu Diаlесt Diсtionаrу, 1954.
 
33. Наttоri Shirб (еdit.), Ап Аinu Diаlесt Diсtionаrу, 1954.
Строка 3467: Строка 3030:
 
35. «Коkugоgаku-jitеп» («Словарь отечественного языкознания»), 1955.
 
35. «Коkugоgаku-jitеп» («Словарь отечественного языкознания»), 1955.
  
36. Моriуаmа Таkаshi, Jo:dаi-ni zаnsоп-suru ''ö-u'' tаiо:-ni tsuitе —
+
36. Моriуаmа Таkаshi, Jo:dаi-ni zаnsоп-suru ''ö-u'' tаiо:-ni tsuitе — imi-по bunkа-ni kаnsuru iсhi-shirоп (О соответствии ''ö-u'' — реликтовом явлении в древнюю эпоху. Опыт исследования дифференциации значений), — «Коkugоgаku», 1964, № 55.
 
 
imi-по bunkа-ni kаnsuru iсhi-shirоп (О соответствии ''ö-u'' — реликтовом явлении в древнюю эпоху. Опыт исследования дифференциации значений), — «Коkugоgаku», 1964, № 55.
 
 
 
37. «Nihоngо-по rеkishi» («История японского языка»), henshu:kо:топ Dоl
 
  
Таdао, Моrizuе Yоshiакi, 1-kаn. «Мinzоки-по коtоbэ-по tапjо:» («Зарождение языка народности»), Неibоnshа, 1963.
+
37. «Nihоngо-по rеkishi» («История японского языка»), henshu:kо:топ Dоl Таdао, Моrizuе Yоshiакi, 1-kаn. «Мinzоки-по коtоbэ-по tапjо:» («Зарождение языка народности»), Неibоnshа, 1963.
  
 
38. О : п о Susumu, Nihоngо-по kigen (Истоки японского языка), 1957.
 
38. О : п о Susumu, Nihоngо-по kigen (Истоки японского языка), 1957.
Строка 3481: Строка 3040:
 
40. О z а w а Shigео, Коdаi-nihоngо tо chu:sei-тоngоrugо — sопо jаkkап-по tаngо-по — hikаku-kеnkуu: (А Сотраrаtivе Studv оf sоте Wоrds in Оld Jарапеsе аnd Мiddlе Моngоliап), 1958.
 
40. О z а w а Shigео, Коdаi-nihоngо tо chu:sei-тоngоrugо — sопо jаkkап-по tаngо-по — hikаku-kеnkуu: (А Сотраrаtivе Studv оf sоте Wоrds in Оld Jарапеsе аnd Мiddlе Моngоliап), 1958.
  
41. Sаеki Umеtото, Nзrа-jidаi-по kоkugо (Родной язык в эпоху
+
41. Sаеki Umеtото, Nзrа-jidаi-по kоkugо (Родной язык в эпоху Нара), 4-hаn, 195Э.
  
Нара), 4-hаn, 195Э.
+
42. Yатаdа Yоshiо, Nаrаchо:-bumpо:shi (История грамматики эпохи Нара), 1954.
 
 
42. Yатаdа Yоshiо, Nаrаchо:-bumpо:shi (История грамматики эпохи
 
 
 
Нара), 1954.
 
  
 
<sup>1</sup> Все работы на японском языке изданы в Токио.
 
<sup>1</sup> Все работы на японском языке изданы в Токио.
Строка 3495: Строка 3050:
 
''Нa русском u болгарском языках''
 
''Нa русском u болгарском языках''
  
43. Аба ев В. И., Историко-этимологический словарь осетинского языка,
+
43. Аба ев В. И., Историко-этимологический словарь осетинского языка, 1, М, — Л., 1958.
  
1, М, — Л., 1958.
+
44. Арутюнов С. А., Этническая история Японии на рубеже нашей эры, —-«Труды Института этнографии», т. LХХШ, «Восточно-азиатский этнографический сборник», II, М., 1931.
 
 
44. Арутюнов С. А., Этническая история Японии на рубеже нашей
 
 
 
эры, —-«Труды Института этнографии», т. LХХШ, «Восточно-азиатский этнографический сборник», II, М., 1931.
 
  
 
45. Воробьев М. В., Древняя Япония, М., 1958.
 
45. Воробьев М. В., Древняя Япония, М., 1958.
  
46. Д о л г о п о л ь с к и й А. Б., Гипотеза древнейшего родства языковых
+
46. Д о л г о п о л ь с к и й А. Б., Гипотеза древнейшего родства языковых семей северной Евразии с вероятностной точки зрения, — «Вопросы языкознания», 1954, № 2.
  
семей северной Евразии с вероятностной точки зрения, — «Вопросы языкознания», 1954, № 2.
+
47. Долгопольский А. Б, Гипотеза дргвнейшего родства языков Северной Евразии (проблемы фонетических соответствий), М., 1964 (VII Международный конгресс антропологических и этнографических наук).
  
47. Долгопольский А. Б, Гипотеза дргвнейшего родства языков
+
48. Жирков Л., Ко всем ли языкам применим латинский алфавит?, — «Культура и письменность Востока», кн. 7—8, М., 1931.
 
 
Северной Евразии (проблемы фонетических соответствий), М., 1964 (VII Международный конгресс антропологических и этнографических наук).
 
 
 
48. Жирков Л., Ко всем ли языкам применим латинский алфавит?, —
 
 
 
«Культура и письменность Востока», кн. 7—8, М., 1931.
 
  
 
49. Зеленин Д. К., Табу слов у народов Восточной Европы и Северной Азии, — «Сборник Музея антропологии и этнографии», т. 8, Л., 1929.
 
49. Зеленин Д. К., Табу слов у народов Восточной Европы и Северной Азии, — «Сборник Музея антропологии и этнографии», т. 8, Л., 1929.
  
50. Зубкова Л. Г., О гармонии гласных в индонезийском языке, —сб.
+
50. Зубкова Л. Г., О гармонии гласных в индонезийском языке, — сб. «Языки Юго-Восточной Азии», М., 1970.
 
 
«Языки Юго-Восточной Азии», М., 1970.
 
  
 
51. Макаренко В. А., О степени родства тагальского и индонезийского языков, —’ сб. «Вопросы филологии стран Юго-Восточной Азии», М., 1965.
 
51. Макаренко В. А., О степени родства тагальского и индонезийского языков, —’ сб. «Вопросы филологии стран Юго-Восточной Азии», М., 1965.
  
52. Мельников Г. П., Алтайская гипотеза с позиций системной
+
52. Мельников Г. П., Алтайская гипотеза с позиций системной лингвистики, —сб. «Проблема общности алтайских языков», Л., 1971.
 
 
лингвистики, —сб. «Проблема общности алтайских языков», Л., 1971.
 
  
53. Младенов Ст., Смесеният алтайско-индоевропейски характерна
+
53. Младенов Ст., Смесеният алтайско-индоевропейски характерна япэнския език и неоспоримото наличие на алтайски и индоевропейски елементи в японски, — «Сборник в чгст на академик Алек-сандър Теодоров-Балан...», София, 1955.
  
япэнския език и неоспоримото наличие на алтайски и индоевропейски елементи в японски, — «Сборник в чгст на академик Алек-сандър Теодоров-Балан...», София, 1955.
+
54. Поливанов Е. Д., Психофонетические наблюдения над японскими диалектами, Пг., 1917.
  
54. Поливанов Е. Д., Психофонетические наблюдения над японскими
+
55. Поливанов Е. Д., Статьи по общему языкознанию, М., 1958.
  
диалектами, Пг., 1917.
+
56. Р я с я н е н М., Оо урало-а .тайском языкозом родствз, —«Вопросы языкознания», 1958, № 1,
 
 
55. Поливанов Е. Д., Статьи по общему языкознанию, М., 1958. 55. Р я с я н е н М., Оо урало-а .тайском языкозом родствз, —«Вопросы
 
 
 
языкознания», 1958, № 1,
 
  
 
57. Стари нин В. П., К вопросу о семантическом аспекте сравнительно-исторического метода (изосемантические ряды С. С. Майзеля), — «Советское востоковедение», 1955, № 4.
 
57. Стари нин В. П., К вопросу о семантическом аспекте сравнительно-исторического метода (изосемантические ряды С. С. Майзеля), — «Советское востоковедение», 1955, № 4.
Строка 3545: Строка 3082:
 
58. Сыромятников Н. А., Система фонем японского языка, — «Ученые записки ИВ АН СССР», т. IV, М., 1952.
 
58. Сыромятников Н. А., Система фонем японского языка, — «Ученые записки ИВ АН СССР», т. IV, М., 1952.
  
59. Сыромятников Н. А., Некоторые спорные вопросы изучения
+
59. Сыромятников Н. А., Некоторые спорные вопросы изучения японского языка, — «Краткие сообщения ИВ АН СССР», вып. XII, 1955.
 
 
японского языка, — «Краткие сообщения ИВ АН СССР», вып. XII, 1955.
 
 
 
59а С ы о о м я т н и к о в Н. А., Определение родственности корней, — «Вопросы языкознания», 1972, № 2.
 
 
 
60. Фомин А. И., Катаяма Я.. Учебник японского языка, ч. 1,
 
 
 
2-е дополненное издание, 1946.
 
  
61. Щерба Л. В., Русские гласные в количественном и качественном
+
59а. Сыромятников Н. А., Определение родственности корней, — «Вопросы языкознания», 1972, № 2.
  
отношении. СПб., 1912.
+
60. Фомин А. И., Катаяма Я.. Учебник японского языка, ч. 1, 2-е дополненное издание, 1946.
  
62. Щерба Л. В., О диффузных звуках, — сб. «Академия наук
+
61. Щерба Л. В., Русские гласные в количественном и качественном отношении. СПб., 1912.
  
Н. Я. Марру», М.—Л., 1935.
+
62. Щерба Л. В., О диффузных звуках, — сб. «Академия наук Н. Я. Марру», М.—Л., 1935.
  
 
63. Щ е р ц л ь В. И., О словах с противоположными значениями, Воронеж, 1884.
 
63. Щ е р ц л ь В. И., О словах с противоположными значениями, Воронеж, 1884.
  
64. Шерцль В. И., Названия цветов и символическое значение их,
+
64. Шерцль В. И., Названия цветов и символическое значение их, Воронеж, 1884.
 
 
Воронеж, 1884.
 
  
 
65. Шерцль В. И., О конкретности в языках, Воронеж, 1885.
 
65. Шерцль В. И., О конкретности в языках, Воронеж, 1885.
  
''Н''а ''англuйском языке''
+
''На англuйском языке''
  
 
66. Ноwеl ls W. W., Тhе Jотоп Рорulаtion оf Jарап. А Studу bу Diсriminаnt Апаlуsis оf Jарапеsе аnd Аinu Сrаniа, — «Рареrs оf thе Реаbоdу Мusеum оf Аrсhаеоlоgу аnd Еthnоlоgу», Наrwаrd uп-tу, vоl. LVII, № 1, Саmbridgе (Маssасhusеtts), 1966.
 
66. Ноwеl ls W. W., Тhе Jотоп Рорulаtion оf Jарап. А Studу bу Diсriminаnt Апаlуsis оf Jарапеsе аnd Аinu Сrаniа, — «Рареrs оf thе Реаbоdу Мusеum оf Аrсhаеоlоgу аnd Еthnоlоgу», Наrwаrd uп-tу, vоl. LVII, № 1, Саmbridgе (Маssасhusеtts), 1966.
Строка 3577: Строка 3104:
 
67. Мillеr R. А., Оld Jарапеsе Рhопоlоgу аnd thе Коrеап—Jарапеsе Rеlаtlоnshlр. —«Lаnguаgе», 1967, vоl. 43. № 1.
 
67. Мillеr R. А., Оld Jарапеsе Рhопоlоgу аnd thе Коrеап—Jарапеsе Rеlаtlоnshlр. —«Lаnguаgе», 1967, vоl. 43. № 1.
  
68. Мillеr R. А., Тhе Jарапеsе Rеflехеs оf Рrоtо-АItаiс *''d-, */*•''
+
68. Мillеr R. А., Тhе Jарапеsе Rеflехеs оf Рrоtо-АItаiс *''d-, */*•'' аnd *''с-,''— «Jоиrпаl оf thе Аmеriеап Оriеntаl Sосiеtу», 1968, vоl. 88, № 4.
 
 
аnd *''с-,''— «Jоиrпаl оf thе Аmеriеап Оriеntаl Sосiеtу», 1968, vоl. 88, № 4.
 
 
 
69. Мillеr R. А., Jарапеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Lаngiiаgеs, Сhiсаgо,
 
  
1971.
+
69. Мillеr R. А., Jарапеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Lаngiiаgеs, Сhiсаgо, 1971.
  
 
''Нa японском языке''
 
''Нa японском языке''
  
 
70. Мiуаkе Таkео, Kihondo:shi-no mеishikа-аkiisеntо-hо’.sоkii, —«Коtоbа», 1940, II, № 9.
 
70. Мiуаkе Таkео, Kihondo:shi-no mеishikа-аkiisеntо-hо’.sоkii, —«Коtоbа», 1940, II, № 9.

Версия 16:31, 2 декабря 2010

Syromiatnikov.DrevnejaponskijJazyk.Cover.jpg


Н.А.СЫРОМЯТНИКОВ

ДРЕВНЕЯПОНСКИЙ ЯЗЫК


Очерк написан на материале прозаических и поэтических памятников VIII в. и освещает основные аспекты языкатого периода (фонетику, письменность, лексику, грамматический строй).

Содержит большое количество сопоставлений японских корней с корнями других языков, главным образом урало-алтайских и малайских.

К очерку прилагается индекс аффиксов и служебных слов, а также краткая библиография

Сыромятников Н.А.
Древнеяпонский язык / Н.А. Сыромятников. — 2-е изд. — М.: Вост. лит., 2002. — 176 с. — (Языки народов Азии и Африки/Осн. сер. Г.П. Сердюченко). — ISВN 5-02-018344-Х (в обл.).

От редколлегии

Книга доктора филологических наук Николая Александровича Сыромятникова (1911-1984) «Древнеяпонский язык» была опубликова-на в 1972 г. в серии «Языки народов Азии и Африки».

Конечно, за прошедшие три десятилетия наука о японском языке VIII в. и более ранних веков развивалась. Особенно много было сделано в Японии, хотя больше в отношении частных, нежели общих проблем. Нельзя не отметить многолетнюю деятельность профессора Мураяма Ситиро (1908-1995), особенно его книги «Nihоngo no kigen» («Происхождение японского языка», 1973, совместно с Обаяси Таре), «Nihоngo no gоgen» («Происхождение японского языка», 1974), «Nihоngo no hikаku-kеitаirоntеki-kеnkуuu» («Сравнительно-морфологическое исследование японского языка», 1985). Среди западных исследований особо надо указать на работы американского ученого Роя Эндрью Миллера по родственным связям японского языка, прежде всего на книгу «Jарanеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Languаgеs» (Сhiсаgо—Lоndоп, 1971), материал которой не успел учесть Н.А.Сыромятников.

В нашей стране из проблем, затронутых в книге, активно разрабатывалась, прежде всего С.А.Старостиным, проблема происхождения и родственных связей японского языка. Исследования С.А.Старостина по данной тематике в полном виде опубликованы в его книге «Алтайская проблема и происхождение японского языка» (М., 1991). В ней подробно обоснована точка зрения об алтайском происхождении японского языка. С.А.Старостин также реконструировал праяпонскую фонологическую:систему впервые в статье «К вопросу о реконструкции японской фонологической системы» в сборнике «Очерки по фонологии восточных языков» (М., 1976), а в книге, выпущенной в 1991 г., дал пересмотренный вариант этой реконструкции.

Некоторые вопросы языка японских памятников VIII в. рассматриваются в литературоведческой книге Л.М.Ермаковой «Речи богов и песни людей. Ритуально-мифологические истоки японской литературной эстетики» (М., 1995). Следует отметить и то, что большинство крупнейших японских памятников рассмотренного в книге периода за три последних десятилетия переведены на русский язык. Вслед за упомянутым в книге русским изданием «Манъёсю» появились переводы «Кодзики», «Нихонги», «Норито».

Если древнеяпонская литература у нас довольно активно переводится и изучается, а родственные связи японского языка впервые стали исследоваться на широком материале, то собственно лингвистический анализ языка ранних японских памятников после Н.А.Сыромят-никова по-настоящему в нашей стране не проводился. Многое из того, о чем говорится в данной книге, по-прежнему актуально. Поэтому редколлегия серии сочла возможным переиздать книгу, написанную одним из крупнейших отечественных специалистов по японскому языкознанию.

* * *

Н.А.Сыромятников родился 1 (14) декабря 1911г. в г. Чугуеве Харьковской губернии в семье инспектора народных училищ. В 1929 г. он поступил на японское отделение Всеукраноского вечернего техникума и одновременно учился на филологическом факультете Харьковского педагогического института.

В 1931 г. Н.А.Сыромятников переехал во Владивосток и поступил на третий курс восточного факультета Дальневосточного университета. В 1933 г. он окончил университет и остался там же преподавать японский язык. Его первая работа — дипломное сочинение о переходных и непереходных глаголах.

В 1938 г. Н.А.Сыромятников уехал в Ленинград для учебы в аспирантуре. Темой будущей диссертации он избрал язык кёгэнов — памятников японской литературы XVI в., отражавших разговорную речь того времени. Эта тема занимала Н.А.Сыромятникова в течение многих лет.

В первые месяцы войны Н.А.Сыромятников оставался в Ленинграде, где пережил самый тяжелый блокадный период. В начале 1942 г. он был призван в военно-морской флот и в июне 1942 г. снова попал на Дальний Восток в качестве преподавателя курсов военных переводчиков Тихоокеанского флота. В конце 1943 г. его перевели в Москву, где он стал преподавателем Военного института иностранных языков. Одновременно он преподавал японский язык в Дипломатической школе НКИД (МИД) СССР, на историческом факультете МГУ и в других учебных заведениях. Возобновил он и учебу в аспирантуре, теперь заочной. В 1950 г. Н.А.Сыромятников покинул Военный институт и перешел в Институт востоковедения АН СССР, с которым связана вся его дальнейшая жизнь и деятельность. Когда в начале 1958 г. в Институте образовался Отдел языков, Николай Александрович вошел в его состав и оставался здесь до конца жизни.

Становление Н.А.Сыромятникова как лингвиста было достаточно сложным. Продолжая заниматься кёгэнами, он увлекся японской фонетикой и фонологией. В Военном институте он самостоятельно разработал курс японской фонетики; курс не был опубликован, но оказал влияние на методику ее преподавания в московских вузах. Затем Н.А.Сыромятников написал статью «Система фонем японского языка», которая появилась в 1952 г. и стала его первой большой публикацией, если не считать вышедшего годом ранее «Японско-русского словаря», составленного им вместе с Л.А.Немзером. Статья Н.А.Сыромятникова о фонемах и сейчас представляет несомненный интерес.

Занятия языком кёгэнов и других японских памятников XVI в. привели Н.А.Сыромятникова к исследованию весьма сложного вопроса о категории времени в японском языке. Постепенно он пришел к мысли, что именно эта тема должна быть диссертационной. К 1953 г. была готова большая работа, посвященная анализу категории времени в японском языке с XVI в. до современности.

После защиты диссертации в 1956 г. Н.А.Сыромятников продолжал работать над рукописью о временах, подвергая ее значительной правке. В 1971 г. как итог более чем двадцатилетнего труда вышла большая книга «Система времен в новояпонском языке». Н.А.Сыромятников выдвинул новую концепцию, в соответствии с которой основное значение времени в японском языке — не абсолютное, а относительное, связанное с предшествованием или непредшествованием времени данного действия времени некоторого другого действия, взятого за точку отсчета. Эта книга Николая Александровича и другие его работы о временах не только заняли заметное место в нашей японистике, но и повлияли на исследования проблемы времен в отечественном востоковедном языкознании вообще.

Он продолжал исследования японского языка XVI в., постепенно охватывая весь период от появления в начале этого века первых памятников, отражающих разговорную речь, до конкретного преобразования японского языка в середине XIX в. Две книги Н.А.Сыромятникова по этой тематике: «Становление новояпонского языка» (М., 1965) и «Развитие новояпонского языка» (М., 1978) — стали первым монографическим исследованием японского языка того времени не только в отечественной японистике, но вообще в японоведении за пределами самой Японии. В книгах довольно детально описана фонологическая система раннего новояпонского языка, хорошо засвидетельствованная в изданных португальцами текстах на латинском алфавите; столь же подробно описана грамматика, в несколько меньшей степени — лексика. Эти две фундаментальные книги, пожалуй, составляют наибольший вклад Николая Александровича в науку. В 1979 г. Н.А.Сыромятников успешно защитил докторскую диссертацию.

В течение многих лет Н.А.Сыромятников совмещал лингвистическую деятельность с составлением словарей. Первый из них — средний по объему «Японско-русский словарь» — был составлен им еще в начальный период научной деятельности совместно с Л.А.Немзером под редакцией Н.И.Фельдман. Словарь выдержал в СССР три издания (1951, 1960, 1965) и дважды издавался в Японии (1952, 1966). В течение двух десятилетий словарь был основным пособием, которым пользовались все наши японисты.

Затем Н.А.Сыромятников вошел в авторский коллектив «Большого японско-русского словаря» под редакцией Н.И.Конрада, работа над которым продолжалась около полутора десятилетий. Двухтомный еловарь, вышедший в 1970 г., содержит более 100 тыс. слов. Как сказано в предисловии к словарю, Н.А.Сыромятникову принадлежит 15,58% объема словаря. До сих пор это самый большой в нашей стране японский словарь. Он также переиздавался в Японии (в одном томе) в 1971, 1973, 1975 гг.

За участие в составлении словаря Н.А.Сыромятников был удостоен Государственной премии СССР. По окончании работы над большим словарем Н.А.Сыромятников приступил к работе над новым вариантом своего первого словаря, снова совместно с Л.А.Немзером, но после смерти Н.И.Фельдман редактором стал Б.П.Лаврентьев. Этот словарь, вышедший в свет в 1984 г., в значительной степени составлен заново. Кроме составительской работы Николай Александрович взял на себя труд снабдить заглавные слова указанием на ударение (во всех предыдущих словарях ударения не проставлялись) и написал приложенный к словарю краткий очерк японского ударения.

В 70-е годы помимо упоминавшегося третьего словаря он написал очерк «Классический японский язык», посвященный языку IX—XII вв. Этой работой, завершенной в 1975 г. и вышедшей в 1984 г. в серии «Языки народов Азии и Африки», он закончил цикл описаний истории японского языка от древнейших памятников VIII в. до начала современного этапа его развития во второй половине XIX в. (остался неописанным период с XIII по XV в., но от этого времени до нас почти не дошло памятников, отражающих разговорную речь).

Он работал также над разделами так до сих пор и не законченной коллективной «Грамматики японского языка», написал ряд статей, в частности посвященных новейшим тенденциям в развитии японского языка в том виде, в котором они отражаются в письменных, прежде всего в газетных, текстах.

Труды Николая Александровича Сыромятникова не только вошли в историю отечественного востоковедного языкознания, но и до сих пор представляют интерес для изучающих японский язык.

Предисловие

Под древнеяпонским языком (далее — ДЯЯ) понимается язык японской народности в период примерно с III в. нашей эры (когда он уже отделился от родственных диалектов островов Pю:кю:) [см. 18, 60]1 по VIII в. включительно. С 710 по 794 г. столица Японии находилась в г. Нара. Этот период нередко называют «эпохой Нара». По своему фонетическому строю, почти полному отсутствию заимствований из китайского и санскрита и ряду грамматических особенностей (в том числе ч диалектных) ДЯЯ представляет определенный этап в развитии японского языка (далее — ЯЯ).

В 794 г. столица была перенесена в Хэйан (ныне Кё.то). Язык классической японской литературы с IX по XII в. («эпоха Хэйан») представляется более нормализованным, воспринявшим уже значительное количество китайских морфем, в результате чего изменилась и система фонем. Именно язык «эпохи Хэйан» (а не «эпохи Нара») лег в основу старописьменного языка, пополнявшегося и в дальнейшем многими китаизмами, но сохранявшего в силу традиции грамматику X—XI вв.

Эпохи Нара и Хэйан современные историки относят к периоду раннего феодализма (середина VII—XII в.).

В памятниках VIII в. отражены не все диалекты, а в основном центрально-западный и частично восточный [см. «Аdu-mа-utа» («Востока Песни») — часть антологии «Maнъë:cю:»]. В данном очерке по недостатку места восточные диалектизмы приводятся лишь спорадически.

Иероглифическая письменность проникла в Японию из Китая (через Корею) значительно ранее VIII в. Но для истории ЯЯ представляют ценность лишь те части надписей на камне, металлических и деревянных предметах, в которых иероглифы

1 В квадратных скобках даются отсылки на упоминаемые или цитируемые работы, которые помещены в списках под рубриками «Краткая библиография работ по древнгяпонскому языку» и «Прочая литература». Первая цифра обозначает номер работы в указанных списках, вторая цифра, отделенная от первой запятой, обозначает страницу (если она указывается). При ссылке на несколько (две и более) работ между их номерами (или после номеров их страниц, если они указываются) ставится точка с запятой.

использованы в качестве слоговых букв. передающих звучание слов ДЯЯ. Таких памятников, относящихся к VI—VII вв., осталось немного. Гораздо больше разнообразных по жанру текстов было создано в VIII в. К ним относятся 古事記 Коzikï ‘Анналы’ (букв. ‘Старых дел записи’, далее — «Кодзики»; при первом упоминании названия памятников, состоящие из китайских корней, здесь и далее даются и в иероглифическом написании), записанные в 712 г. со слов сказителя. Они повествуют об истории Японии (Jаmаtö), начиная от первобытного хаоса и «эры богов» до начала VII в. Мифы, предания, легенды отражают завоевание союзом племен, проживавших на южном острове Тукуси (нынешнее Кю:сю:), центрально-западного района (это событие теперь относят к концу III в. [см. 44, 173]), прибытие по Японскому морю новых переселенцев с материка, борьбу с аборигенами и т. д. Большая часть текста является переводом на китайский, но немало слов записано знаками, примененными в роли слоговых букв. Это многочисленные имена богов и вождей, топонимия, слова магического содержания, песни. По ним мы можем судить о звучании многих слов ДЯЯ и его грамматике.

Еще больше текстов, записанных силлабически, в 万葉集 МаNеus′u: [букв. ‘Десяти тысяч листьев собрание’, далее — «Манъё:сю:» (современное произношение)] — в антологии, куда вошло 4516 избранных песен VI—VIII вв. [см. 1]. В этих текстах соблюдается японский порядок слов. Как отмечает К. Е. Черевко, под влиянием родного языка японских авторов, писавших по-китайски, в тексте «Кодзики» имеют место отклонения от правил китайской грамматики [см. 16]. Очевидно, отступления от китайской нормы встречаются и в других памятниках на китайском языке, созданных в Японии.

Другие памятники написаны в основном стилем  камбун  (漢文 букв. ‘ханьское письмо’), т. е. по правилам китайского старописьменного языка. Таковы: 風土記 Fu:dоkï (букв. ‘Обычаев земель записи’) [см. 9; 10; 11] — описание провинций, 日本書記 Nifоns′оkï (‘Японские хроники’, далее — «Нихонги») и др.

Ряд устойчивых словосочетаний содержится в таких памятниках, как Nöritо ‘Молитвословия’ и Mikötönörï ‘Указы’, которые составлялись для возглашения перед народом. В текстах их есть немало знаков, примененных как слоговые буквы.

Следует, однако, отметить, что тексты большинства памятников VIII в. дошли до нас в более поздних списках. Так, древнейшие из сохранившихся рукописей «Кодзики» относятся к XIII в. Но проверка (по восьми гласным, см. «Фонетика и фонология», § 7) показала высокую аутентичность их текста.

Все эти памятники (как и прочие менее значительные) в результате огромной работы японских филологов хорошо изучены и изданы. Звучание слов, записанных иероглифически, восстановлено по аналогии. Вся лексика, зафиксированная в текстах, irошла в специальный словарь (J2).

Данный очерк посвящен мертвому языку, т. е. является исследованием языка текстов. Все, что отсутствует в них или встречается так редко, что не может считаться тогдашней нормой, опущено, каким бы употребительным ни было данное слово или формант в последующие эпохи. Отмечается и дальнейшее развитие тех или иных языковых явлений. Если речь идет о черте, свойственной ЯЯ на протяжении всей известной его истории, о ней говорится в настоящем времени, например: «грамматических родов нет»; если же данное явление в VIII в. еще не существовало или претерпело в дальнейшем изменения, или исчезло полностью, — в прошедшем, например: «аффрикат еще не было», «стечения гласных в слове, как правило, не допускались» («как правило» — значит, были исключения).

Работа предназначается, с одной стороны, для японистов, желающих пополнить или систематизировать свои познания в ДЯЯ, с другой — для лингвистов других специальностей, могущих почерпнуть из ДЯЯ много полезных данных для сравнения с изучаемыми ими отдельными языками или найти общие черты, свойственные целым семьям языков, особенно урало-алтайских. Для полноты типологической характеристики ДЯЯ перечислены и категории, которые ему не свойственны.

В небольшом по объему очерке надо было, сохраняя соразмерность частей, коснуться огромного количества проблем. Я вынужден был поступиться теми из них, разработка которых потребовала бы большего места. Поэтому в очерке не освещаются специально структура сложного предложения и ряд других синтаксических вопросов, хотя соответствующий материал приведен. Однако читатель найдет здесь почти полный набор морфологических средств связи между членами предложения, а также служебных морфем, выражающих грамматические и лексико-грамматические значения в ДЯЯ. Японисты, усвоившие материал, приведенный в очерке, смогут читать современные комментированные издания памятников.

Хотя по ДЯЯ существует огромная литература (в частности, на ЯЯ), изученность отдельных сторон его неодинакова. Лучше других освещены грамматика и лексика. Но и сейчас еще в самых полных толковых словарях ДЯЯ нередко при слове имеется помета «неясно». Значения многих слов определены лишь предположительно (если они встречались редко, а потом и вовсе вышли из употребления).

2 См. «Список сокращений» в конце очерка. Этот словарь, вышедший из печати в декабре 1967 г., является лучшим пособием по ДЯЯ. Но, к сожалению, в нем не даются сравнения с сопредельными языками. Указаны лишь явные заимствования из китайского, корейского и санскрита в исторический период. Если слово, взятое из этого словаря, помещено в «ем в порядке алфавита, в очерке ссылка на словарь опускается.

Первые словари ДЯЯ были составлены в первой половине X в., когда чтение памятников VIII в. уже требовало специальных знаний и справочных пособий. Значения слов в этих словарях (например, в «Wamyo:ruijusho:», 934 г.) обозначались синонимичными иероглифами, звучание — знаками, выступающими в роли слоговых букв. Старые слова пояснялись живыми, разговорными [см. 22, табл. 7, где приведен снимок страницы из словаря «Wаmуo:ruijushо:» в издании 1617 г.].

Фонологический строй ДЯЯ стал гораздо яснее лишь с 1931 г., когда Хасимото Синкити окончательно установил, что в ДЯЯ было восемь кратких гласных фонем [см. 31, а также § 7 в данном очерке]. Однако, как, например, в докторской диссертации проф. Е. М. Колпакчи [см. 4], цитация памятников по-прежнему производилась при помсщи транскрипции, передающей звучание современного нам ЯЯ [то же в 1; 2; 3; 6; 8; 9; 10; 11], так как в 40-х годах еще не появились словари, различавшие о и ö, е и ё, i и ï во всех словах, зафиксированных в памятниках VIII в. слоговым письмом. Сейчас такой словарь (J) вышел, и в данной работе все слова даются в фонологической транскрипции, отражающей произношение VIII в. Правда, часть слов в памятниках записана иероглифами, исходя из их смысла, а не произношения, а словари X в. различают только пять гласных (a, i, u, e, o) и не дают возможности полностью восстановить древний вокализм. В таких случаях гласные точно не установленного качества я обозначал буквами ó, é, ı.

Наименее разработан вопрос о корнеобразовании в дописьменный период, а также вопрос о том, какие общие корни имеются у ДЯЯ и других языков.

О родстве корней ДЯЯ между собой высказывались отдельные догадки (например, была замечена семантическая, морфологическая и фонетическая близость между глаголами kir-u ‘резать’, kur-u ‘выдалбливать’, kör-u ‘рубить’ и kаr-u ‘косить’; см. J). Массовое сопоставление сходно звучащих корней производили представители возникшей в XVIII в. школы «Оngisеtsu», девизом которой было «iсhion — ichigi» («один слог — одно значение»). Заслугой этой школы является уяснение того, что написание сходно звучащих слов разными иероглифами не может служить доказательством их разного происхождения.. Неодинаковость их написания объясняется тем, что этим словам в китайском языке соответствуют разные корни. Так, ‘глаз’ и mi- ‘видеть’ в ЯЯ — родственные корни (далее РК), хотя в китайском языке соответствующие морфемы 目 му ‘глаз’ и 見 цзян ‘видеть’ не имеют ничего общего по звучанию. Значит, занимаясь этимологией так называемого исконного слоя лексики, следует вовсе отрешиться от иероглифики.

Представители данной школы фактически отрицали наличие исконных омонимов: то, что звучит одинаково, должно иметь, по их мнению, и общее значение. Но они приравнивали корень к открытому слогу, хотя в действительности корень глаголов, подобных kir-u, имеет последним звуком согласный, а многие другие японские морфемы полисиллабичны. Тем самым корней ЯЯ оказалось, по их мнению, всего несколько десятков. Известное влияние на такую точку зрения оказал, видимо, материал китайского языка с его моносиллабичными корнями и слоговое письмо, помешавшее провести морфологическую границу между последним согласным корня и гласным окончания в глаголах. Но сам факт появления таких воззрений (которые отстаиваются и некоторыми авторами в XX в.) говорит в пользу органической связи между звучанием и значением корней ЯЯ.

Преодолеть недоверие тех, кто сомневается в возможности установления дописьменных заимствований и более древних общностей между ДЯ и другими языками, можно путем широких исследований, основанных и на сравнительно-историческом методе, и на изучении РК самого ДЯЯ. Пока же и лучшие словари ДЯЯ не решаются прибегать к сравнениям лексики ДЯЯ с лексикой языков Северной и Юго-Восточной Азии даже в плане выявления дописьменных заимствований. Лишь новое издание памятников [см. К III; М I, II, III, IV] является отрадным исключением: многие соответствия с алтайскими языками там приводятся в примечаниях. Сравнение ДЯЯ с другими языками ведется лишь небольшим кругом энтузиастов — лингвистов разных стран. Если вкратце суммировать их достижения на сегодня, можно сделать вывод, что ДЯЯ не был изолированным языком ни по своей лексике, ни по чертам фонетического и грамматического строя. Учет звучания и значения корней других языков, общих с корнями ДЯЯ, дает возможность установить родство и между теми корнями ДЯЯ, которые могли бы показаться мало похожими. В результате лексика ДЯЯ предстает перед нами как система.

Чтобы не посчитать случайное совпадение общей морфемой, нужно сравнивать каждую данную морфему ДЯЯ с ее соответствиями не в одном, а в нескольких языках, где она встречается. («Вероятность случайного звукового совпадения одинаковых по значению морфем... четырех или пяти языков ничтожно мала» [46, 54].) При этом из материалов разных эпох отдается предпочтение более древним. Лишь при отсутствии в «Древнетюркском словаре» (1969) соответствующей лексемы или более близкого к древнеяпонскому значения можно прибегать к словарям современных тюркских языков. Монгольские морфемы берутся прежде всего из средневековых памятников [см. 23; 40] в произношении XIII в., корейские—в произношении XV в. (когда появилось буквенное письмо) [см. 20].

Введение (происхождение ДЯЯ)

§ 1. Общая характеристика

ДЯЯ полисиллабичен: помимо полусотни односложных слов все остальные простые слова дву- и трехсложны, например: kаtа ‘сторона’, tökörö ‘место’, kёburi ‘дым’, musаsаbi ‘белка-летяга’3. Производные и сложные слова могут состоять из нескольких морфем. Состав слога — СV (согласный + гласный) или (в начале слова) V. В слове не допускались стечения ни согласных, ни, как правило, гласных. Аффрикат еще не было.

Уточняющий член предложения предшествует уточняемому. Сказуемое — в конце (как в корейском и других алтайских языках).

Грамматических родов, суффиксов принадлежности, эргативной конструкции, артиклей, изафета нет.

Агглютинативные суффиксы множественности применяются у личных местоимений и крайне редко у имен, обозначающих (почти исключительно) одушевленные предметы. Это общая черта с корейским и китайским языками.

Склонение агглютинативное, но гласный суффикса не изменяется под влиянием гласного корня — сингармонизма нет. Однако многие корнеслова огласованы одинаково, что, очевидно, свидетельствует о наличии гармонии гласных в протояпонском языке (далее ПЯЯ). Подлежащее главного предложения большей частью и прямое дополнение в половине случаев оставались неоформленными.

Спряжение глаголов флективно-агглютинативное. Они спрягаются по наклонениям, временам, залогам и видам в основном синтетически (при помощи внешних флексий и суффиксов). По лицам и числам они не изменяются. Существуют и вежливые формы глаголов. Глаголы и прилагательные имеют особые флексии, указывающие на их синтаксическую позицию (определительную, заключительную, срединную) и суффиксы, выражающие характер связи сказуемого придаточного предложения с главным (одновременность, уступительность и т. п.).

3 Можно полагать, что четырех- и пятисложные слова являются производными или сложными, например: аtаrаsi ‘новый’ (si — словообразовательный суффикс многих прилагательных). См. § 18.

§ 2. Распространение ДЯЯ

Носители диалектов ДЯЯ проживали на острове Тукуси (ныне Кю:сю:), южную часть которого занимали племена Раjаtö/Раjаpitö и Kumаsö, видимо малайского происхождения, и в юго-западной части самого крупного острова архипелага (ныне Хонсю:). На северном большом острове (нынешнем Хоккайдо:) и на северной части Хонсю: проживали племена Еbisu/Еmisi (айну?).

Археологи почти не находят в Японии палеолитических стоянок [см. 45, 7]. Неолитическая культура получила название дзë:мoн (букв, ‘веревочные узоры’) по орнаменту, характерному для ее керамики. Носители этой культуры, проживавшие на Японских островах в течение нескольких тысячелетий, занимались охотой, рыболовством, собирательством; из домашних животных у них были только собаки [см. 45, 52].

«Население каменного века Японии по расовым признакам отличалось от всех ныне существующих народов» [45, 102]. Судя по скелетам, древние обитатели Японии состояли из нескольких племен. Айну относились к одному из их антропологических типов, но не к самому характерному. В целом эти племена были менее монголоидны, чем нынешние японцы.

С острова Тукуси на рубеже нашей эры и позже на них надвигались монголоидные племена — носители культуры Яёи (название дано по месту раскопок: микрорайон Яёи в г. Токио), имевшие лошадей, коров, обрабатывающие металлы. Их материальная культура близка к культуре Древней Кореи, через которую они должны были пройти, следуя с азиатского материка с севера на юг [см. 45, 42]. В самом начале нашей эры они занесли на острова земледелие. Согласно антропологическим данным, только они могли быть предками современных японцев, хотя участие аборигенов в отдельных местностях не исключается [см. 66, 38—39].

§ 3. Роль языка айну

Айну принадлежали к другой расе. Древние японцы описывают их как бородатых людей с глубоко посаженными глазами. У них есть складка на веках, которой нет у народностей монгольской расы [см. 38, 10—50]. И по фонетическому и по лексическому составу язык айну сильно отличается от ДЯЯ: он имеет много слогов типа СVС, а следовательно, и стечения согласных в слове. В десяти обследованных диалектах айну [см. 33] много слов начинается на r-, чего в ДЯЯ и других алтайских языках совершенно не было. Глухие и звонкие фонологически не различаются. Наконец, общие с ДЯЯ слова хотя и есть, но для языков, которые находились в непосредственном контакте много веков, их количество не так уж велико. Видимо, айну — язык, который не только не родствен японскому, но не выступал даже в качестве языка-субстрата. Однако на топонимию (особенно севера Японии) айну оказал большое влияние.

Что же касается прочей лексики языка айну, сходной с японской, то по крайней мере часть ее является заимствованной из японского: ДЯ4 sipo > aйнy sippo ‘соль’; mesi > aйнy mеsi ‘вареный рис’; ko > aйнy ‘мука’; sakë > aйнy sаkе ‘сакэ’; tuti ‘зeмля’ > aйнy tоу ‘обработанное поле’, ‘земля’ (вообще); iрi ‘вареный pиc’ > aйнy iре ‘еда’; pasi > aйнy раsuу ‘палочки для еды’; kuрар- ‘держать во pтy’ > aйнy kuрара ‘кусать’ (сохраняется древнеяпонский глагольный суффикс -ар-) и др.

К древнейшим общим словам я отнес бы следующие: nöbоr-u ‘подниматься’ (nöbо-s-u ‘пoднимaть’) ~ aйнy nupuri ‘гора’; no/nu- ~ айну nuр ‘поле’ (необрабатываемое); роr-u ‘рыть’, pora ‘пещера’ ~ айну pora ‘пещера’, ‘берлога’; nаgi ‘штиль’ ~ айну nау ‘болото’; sоrа ~ айну nisоrо ‘небо’; me ~ айну mаt ‘женщина’ (синоним menoko < яп. me-no-ko); te ~ айну tеk ‘рука’ (вся); kара ~ айну kар ‘кожа’; pone ~ айну pone ‘кость’; ~ aйнy kеnuma ‘волосы на теле’ [при numa ‘волосы’ (вообще)]; ~ айну setur ‘спина’; kаk- ~ айну kiki ‘скрести’; kurе ‘сумерки’ ~ айну kur ‘тень’; ‘тело’ ~ айну mim ‘мякоть рыбы’: kuр- ‘есть’ ~ айну ku ‘пить’; nöm- ‘пить’ ~ айну ni/num ‘сосать’; kаmu/kаmï ‘бог’~ айну kаmuу ‘бог’, ‘медведь’ и др. [см. 33].

Хотя старых письменных памятников на языке айну нет, в пользу отнесения этих слов к более древнему общему слою, чем «культурные слова», заимствованные из японского в айнский, говорит и их неполная семантическая и фонемная общность (за тысячелетия их значения должны были несколько разойтись; у сравнительно новых заимствований этого не произошло).

Ряд айнских слов, хотя и обладает некоторым сходством с японскими, имеет более близкие соответствия в малайском, корейском и других языках. Так, айну аре ‘огонь’ ~ индонез. арi (ср. ДЯ ); айну kоtаn ‘деревня’ (как в Си-котан — названии одного из Курильских островов) ~ индонез. ( < caнcкp.) kоtа ‘город’, халха хот < мoнг. kоtо (ср. ДЯ роtöri ‘сторона’, ‘край’); айну papus ~ пpoгoypaл. pe(p)t ‘губа’ (ср. ДЯ kuti-biru).

В целом старых общих слов сравнительно намного. Кроме того, они чаще всего явтяюгся достоянием не только данных двух языков. При изучении таких слов надо учитывать, как звучат и что означают их соответствия в других языках.

4 В дальнейшем при сопоставлении со словами других языков помета ДЯ обычно не предшествует словам древнеяпонского языка, если они приведены на первом месте.

§ 4. Черты, общие с алтайскими языками

Урало-алтайская теория происхождения ДЯЯ, подкрепленная антропологическими и археологическими данными, базируется на большой типологической и материальной общности ДЯЯ с корейским, тунгусо-маньчжурскими, монгольскими и тюркскими языками. Это проявляется в наличии многих общих фонетических явлений, в сходном строении предложений и одинаковом порядке их членов, в существовании многих близких грамматических конструкций и во все увеличивающемся количестве обнаруженных общих морфем (в том числе и служебных).

Фонетически все эти языки объединяет: полисиллабичность слова, а зачастую и корня (в отличие от синитических, т. е. китайско-тибетских, тайских, вьетнамского с их односложными корнями), отсутствие стечений согласных в начале и исходе слова (в отличие от индоевропейских, нивхского, старотибетского), гармония гласных (в разной степени), отсутствие (в исконных словах) начального r-, а в подавляющем большинстве алтайских языков и l- (в отличие от синитических, индоевропейских и айну), переход i первого слога в а (или в другой гласный) под влиянием гласного второго слога (так называемый перелом гласного i) и т. п.

Исчезновение гармонии гласных в отдельных алтайских языках обычно объясняется влиянием других языков (например, таджикского на узбекский и т. п.). То же можно предположить и для древнейшего этапа ДЯЯ. Отсутствие начальных звонких в ДЯЯ находит себе параллель в корейском и в ряде тюркских языков. Противопоставление звонких и глухих в середине слова, отсутствующее в корейском и айну, есть в монгольских, тунгусских и в некоторых тюркских языках.

По  грамматическому  строю (особые срединные и причастные формы, условно-временные и уступительные деепричастия и т. п.) ДЯЯ сближается с алтайскими языками. Всем этим языкам свойственна агглютинативная суффиксация при склонении. Спряжение глаголов в ДЯЯ в основном флективное (т. е. корень глагола без внешней флексии, как правило, не употребляется), хотя некоторые флективные формы могут в свою очередь принимать агглютинативные суффиксы. Глаголы ДЯЯ не имеют личных окончаний, как и глаголы корейского, маньчжурского, халха, т. е. других языков, находящихся на юго-восточной окраное алтайского ареала. И тут, вероятно, сыграл роль субстрат. Усваивая язык пришельцев, аборигены упрощали его грамматику. Факультативность показателей ряда падежей (кроме пространственных), групповая суффиксация также свойственны многим агглютинативным языкам.

По  лексическому составу  ДЯЯ имеет много сходного с корейским и другими алтайскими языками. Сходны названия частей тела [см. 12, 127—128], явлений природы [см. 12, 129], цветов (черного, белого, красного), ряда животных и растений, орудий и оружия, одежды и способов ее изготовления, названия действий и качеств. С корейским ДЯЯ имеет свыше 300 общих корней [см. 38; 20], со среднемонгольским — 250 [см. 23; 40]. Немало общего обнаружено с древнетюркским, современными тюркскими и тунгусо-маньчжурскими языками. Есть немало корней, общих и с уральскими (финно-угорскими) языками.

Не следует думать, что если бы лексика ДЯЯ целиком восходила к протоалтайскому языку, она должна была бы сохраниться в ДЯЯ полностью. Как показал Свадеш, каждое тысячелетие выпадает и заменяется другими корнями 19% основного словарного фонда. Следовательно, количество общих элементов в языках разных семей, даже восходящих к общему предку, не может превышать нескольких сот. Так, в тохарском языке найдено 670 индоевропейских корней.

Почему же до сих пор ЯЯ преподается и изучается как изолированный, чьи родственные связи в лучшем случае объявляются недостаточно изученными? Дело в том, что общность некоторых типов морфем не может служить убедительным доказательством генетического родства языков.

1. Звукоподражательные слова могут быть сходны по звучанию и значению. Но это еще не говорит об их общем происхождении, так как, подражая одинаковым звукам в природе, предки японцев и других народов могли подобрать для их передачи похожие комплексы звуков независимо друг от друга: tа-tаk-u ‘стучать’ ~ индонез. tuk, рус. тук-тук; tödörö-ni ‘грохоча’, ‘гремя’ ~ хак. mадыра- ‘трещать’, ‘грохотать’, тоғдыра- ‘греметь’; iki ‘дыша’ ~ нивх. ыкыкы ‘тяжело дышать’; suр- ‘сосать’, susur- ‘прихлебывать’ ~ фин. suu ‘рот’, халха сүү(н) ‘молоко’, тюрк, sur sur öp- ‘схлебывать’, индонез. susu ‘соски’ и т. п. Но звукоподражания могут быть и древнейшими общими элементами у родственных языков. К тому же они редко заимствуются. Их сходство объясняется наличием сходных фонем и их сочетаний в разных языках, что является элементом типологической общности. Есть и вовсе несходные звукоподражательные слова. Так, соответствия для ДЯ роtötögi-su ‘кукушка’, kigisi ‘фазан’ тюка не найдены.

2. Так называемые дескриптивные (образоподражательные) слова, обозначая предметы по их форме и внешнему виду, могут быть близкими по звучанию и значению в языках разных семей: kubi ‘шея’ ~ тур. kubur ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, бур. губи-гар ‘продолговатый и прямой’, ‘с длинным вытянутым корпусом’, индонез. gubаh ‘нанизывать (бусы)’, ‘связывать (в гирлянду)’, коми гум ~ ‘полый стебель’, удм. гумы ‘полый стебель растения’, ‘все похожее на полый цилиндр’, индонез. kеbuk ‘полая деревянная (или бамбуковая) трубка’, осет. k’ubаl ‘шея’, ‘голова’ («относится к группе слов звукового типа kbl, обозначающих круглое» [43]), нем. Корf ‘голова’; kukï ‘стебель’ ~ удм. кук ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, индонез. kаki ‘нога’, kuk ‘хомут’, kuku ‘ноготь’, ‘коготь’, рус. коготь и др. (звуковой тип kVkV/kVgV обозначает согнутое, гнущееся).

Признание наличия дескриптивных слов, общих для многих языков (см. § 11), в корне меняет подход к сравнению их лексики. Различия между корнями языков разных семей оказываются меньшими, чем ранее полагали.

3. «Культурные слова» (наименования орудий, сельскохозяйственных растений и животных, тканей, видов вооружения, металлов) могут заимствоваться вместе с самими предметами, которые они обозначают. Поэтому наличие общего слоя культурных слов также не доказывает родства языков (хотя часть их может быть и исконно общей). Однако пути распространения таких слов в дописьменную эпоху представляют большой интерес. Хотя возможность заимствований в принципе никто не отрицает, конкретно признаны лишь немногие заимствования из китайского и санскрита: uma < дp.-кит. *mra ( ~ монг. морин > pyc. мерин), кор. маль ‘лошадь’; umё < cp.-кит. mu̯аi ‘слива’; kаmi ‘бyмaгa’ < cp.-кит. *kam (簡) ‘бамбуковая дощечка (для записей)’; saje < cp.-кит. sаi ‘игральные кости’; sami < кит. < caнcкp. s′rаmаnеrа (или согд. sаmаnа [см. J, 340]) ‘послушник’; tapu < кит. [卒]塔婆 ( < caнcкp.) ‘пагода’, ‘обелиск’ (СЯ tо:); pati < caнcкp. pа:trа ‘патра’ (миска нищего монаха) и др.

Между тем легко показать, что, например, сельскохозяйственная терминология (в особенности древнейшая) пришла в Японию из алтайских языков и частично из языков Юго-Восточной Азии: mugi ‘злаки’ ~ тюрк. budуаi, монг. bufjudаi, кор. мuль ‘пшеница’, маньчж. муяжu ‘ячмень’, нанай мудu ‘овес’ (ср. тагал. munggо ‘бобы’); ара ‘чумиза’ ~ тюрк. аrра ‘ячмень’, мари арва ‘мякина’, тагал. ара ‘шелуха зерна’ (ср. кор. аль ‘зерно’, ‘икринка’); inе/inа- ‘рис (на корню)’ ~ тагал. hinоg ‘спелый’, кор. u- ‘рисовый’, илокано innароу ‘сваренный рис’ (ср. индонез. idjо ‘покупать рис на корню’, татар, иген ‘хлеба’, коми ‘ячмень’); kömё ‘рис в зерне (очищенный)’ ~ тюрк. kömйс ‘лепешка, выпекаемая в золе’, вьетн. сбт ‘вареный рис’; рijе ‘куриное просо’ ~ кор. nхu ‘просо’, цоу (на Тайзане) fïеsï ‘очищенный рис (или просо)’, тюрк, йjйr ‘просо’; kаbu ‘репа’ ~ тагал. kаbuti ‘гриб’, тюрк. Ъа^mur ‘репа’ (ср. рус. ка-бач-ок), индонез. gаmbаs ‘кабачок’ (дескриптивное слово, название дано по округлой форме); suk- ‘пахать’, ‘чесать’, suki ‘лопата’, плуг’ ~ маньчж. сухэ ‘топор’, индонез. sungkаl ‘лемех’, тюрк, suqï- ‘щекотать’, татар, сука-лау ‘пахать’ (ср. чув. суха, рус. соха); аzе ‘валик (на поле)’, ‘межа’, маньчж. ачань ‘место, где сходятся горы’, ‘межа’, тюрк, özйk ‘узкий проход в горах’, осет. аrаеn/аwаеzае ‘межа’; ‘поле (заливное)’ ~ кор. mma ‘земля’, коми ‘поле’; раtа ‘поле (суходольное)’ ~ ср.-кор. рhаt ‘поле’, индонез. раdаng ‘равнина’, ‘поле’, алт. *pata ‘поле’, драв. *pa:t(t)V ‘участок земли’, и.-е. *pet(H)- ‘широкий’, ‘расстилаться’, халха, бур. аmар ‘целина’, тагал. раtаg ‘ровный’, ‘гладкий’ и др.

При сравнении таких слов нужно брать их не поодиночке, а целыми комплексами, учитывая, что при заимствовании, например земледелия, в язык входит не одиночный термин, а целая группа их.

Сравнительно-исторический метод требует установления строгих фонетических соответствий между языками: каждый, звук в словах одного языка должен находить одинаковое соответствие в сравнимых словах другого языка по крайней мере в идентичных позициях. Во многих языках происходит переход /?- > l- > Л- > 0- (ноль звука). Современный японский в этом; плане можно назвать Л-языком, ДЯЯ будем считать р-языком, хотя процесс спирантизации р- (p- > F-), возможно, уже начинался. Лишь в старых монгольских памятниках находим h-(в монгорском, маньчжурском, венгерском /-). В других монгольских языках начальное h- уже исчезло, как и в некоторых тюркских (в языках, где были начальные звонкие, ДЯ р- могло соответствовать b-). Индонезийский, тагальский, корейский, айну, нанайский, уйгурский, хакасский, чувашский, финский,, коми, марийский и др. сохраняют древнее р-. А начальное h-в малайских языках соответствует нулю:согласного в японском [см. 37, 179]: аmё ‘дождь’ ~ тагал. hаmög ‘роса’, тюрк, jаm ~ lurljщmur, маньчж. ага ‘дождь’; аm- ‘плести’, аmi ‘сеть’ ~ тагал. hаbi ‘тканье’, индонез. аmbаi ‘верша’, аmbаl ‘ковер’, тюрк, аv ‘сети’, и.-е. аu- ‘сплетать’, ‘ткать’, эск. ам.уг’ак’ук* ‘выбирает из воды рыболовную:снасть’ (ср. кор. кымуль ‘сети’)-ига ‘гадание’ ~ тагал. hulа ‘гадание’ (ср. тюрк. ïrïm) и т. п.. Следовательно, мы можем приравнивать ДЯ р- (ныне h-) ко всем соответствиям в современных языках, если знаем, что’ они восходят к р- или b-: раsi/раzi ‘конец’, ‘начало’ ~ тюрк. bаs, хак. nас ‘голова’, ‘вершина’, ‘начало’; раgi ‘нога’, ‘голень’ ~ эвенк. халган, сол. алган ‘нога’, нанай nалган ‘ступня’, кор. раl, эрзя nuльге ‘нога’ (ср. тагал. раа и тох. В раi).

Значит, ДЯЯ, не имевший конечных согласных, сохранял только начальнослоговые: ДЯ pagi < J ~ ln *palgen\ рi ‘солн-цe’ < ПЯ *pit [ ~ кор. num ‘цвет’, ‘свет (солнца)’, удм. пишты-’светить’ (о солнце)].

§ 5. Субстрат — малайско-полинезийские языки

Малайско-полинезийские языки имеют общие черты не только с ДЯЯ, но и с урало-алтайскими языками. У них тоже нет грамматических родов, они полисиллабичны, не имеют стечений согласных в начале и исходе слов. Как и в ДЯЯ, в них есть много имен, лишенных словообразовательных аффиксов. Е. Д. Поливанов находил, что наличие музыкального ударения является общей чертой для японского и тагальского [см. 55, 246]. Множественность имен в ряде малайских языков также большей частью остается невыраженной. И вообще факультативность ряда грамматических категорий в этих языках соответствует в общем положению в корейском и ДЯЯ. В малайских языках находят и агглютинацию. Роль редупликации (для выражения множественности, видовых значений и т. п.) велика.

Но значительны и отличия от ДЯЯ: 1) сказуемое находится перед подлежащим или следует непссредственно после него; 2) определение следует за определяемым (как и в других языках Юго-Вссточной Азии — кхмерском, вьетнамском, тайском, частично в бирманском); 3) префиксация играет большую роль, чем суффиксация; 4) многие глаголы формально не отличаются от имен (как и в синитических языках); при присоединении префикса чередуется нередко начальный согласный корня: тагал. sаk-sāk ‘поножовщина’— mа-nаk-sйk ‘вонзить’, ‘ранить (убить) ножом’. Однако озвончение начального глухого второго компонента сложного слова в ЯЯ можно рассматривать как разновидность такого чередования.

В ДЯЯ префиксов было больше, чем в последующие эпохи. Е. Д. Поливанов находил у ЯЯ общий с языками Филиппин префикс mа- [см. 55, 143—144], обозначающий в ЯЯ интенсивность качества, а в тагальском образующий прилагательное от имени. Но mа- — кор. мэн- ‘самый’, бур. мун ‘истинный’, ‘настоящий’, коми mеd- ‘наи-’ (приставка превосходной степени), тюрк, еfj ‘самый’ (ср. mаg- ~ iющ. еrj- ‘сгибать’, т. е. ДЯ /п- ~ тюрк. 0-). В эвенкийском языке эта морфема употребляется суффиксально: -ма — суффикс имени прилагательного, -мама ~ суффикс, усиливающий степень качества. В ДЯЯ суффиксально употребляется служебная морфема -rаsi ‘видимо’—индонез. rаsа ‘чувство’, ‘как будто’, ‘по-видимому’ (см. § 49).

Как бы то ни было, отличия в строе не служат препятствием для проникновения лексики из одного языка в другой, в том числе и в дописьменный период. К субстратным малай-ско-полинезийским словам в ДЯЯ можно отнести: tарё ‘тапа’ (ткань из луба коры бумажной шелковицы) —полинез. tара (ср. тюрк, tер- ‘пинать’, ‘молотить’, что соответствует технологии изготовления ткани из куска коры); tарu-s- ‘повалить’— индонез. tарuk ‘бить по лицу’, tарung ‘бить’, ‘колотить’, тюрк. töрй-lй- ‘бить по голове’, töрйn ‘вниз’; tаbi ‘раз’—монг. dаb-qur ‘раз’, ‘слой’, ‘этаж’, индонез. tubitubi ‘неоднократно’, ‘снова и снова’; tаgit-i ‘бурное течение’—тагал. tаgistis ‘капание’, ‘капель’, кор. чагылъ-чагылъ — звукоподражание (о бурлящей густой жидкости), тюрк. ca ~ {ila- ‘шуметь’, ‘журчать’; sаjа ‘стручок’, ‘ножны’ ~ индонез. sаjа ‘чашка из скорлупы половины кокосового ореха’, эвенк, сая ‘соединение пальцев у основания’, ‘щель между копытцами (оленя)’; sаwо ‘шест’ (для отталкивания с лодки) ~ тагал. sаgwаn ‘весло’, тайск. сау ‘трость’, ‘палка’, ‘шест’, халха саваа ‘палка’, фин. sаuvа ‘посох’, ‘палка’; sаgа-si ‘крутой’ (о горе) ~ индонез. sаgаng ‘наклонный’, ‘пологий’; sаkа ‘наклон’, ‘скат’, ‘гребень (петуха)’ ~ тюрк, sаqа ‘подножие горы’, тагал. sаkа ‘пахотное поле’, фин. sаkй ‘загривок’, ‘холка’; sаr- ‘уходить’, ‘оставлять’, ‘покидать’ ~ индонез. sаrаk ‘расставшийся’, ‘расставание’, тагал. sаlin ‘перемещение’, кор. sa/-/stï- < cp.-кop. sоl- ‘исчезать’, халха сала-лtn ‘разлука’ и др.

Как и население других крупных островов земного шара, древние японцы говорили на языке пришельцев. Языки-субстраты оказывают в таких случаях влияние в основном на фонетический строй. Судя по отличиям ДЯЯ от других алтайских языков, субстрат обладал следующими особенностями:

1) r и l не различались фонологически (ср. корейский, в котором эти звуки являются позиционными вариантами одной фонемы);

2) дифтонгов и аффрикат не было;

3) состав слога — СV или V;

4) в слове не было ни стечений согласных, ни стечений гласных;

5) в отличие от айну и корейского звонкие согласные были особыми фонемами, хотя в анлауте они не встречались.

Из языков западной части Тихоокеанского бассейна в наибольшей степени этими особенностями обладают полинезийские языки. Но заселение полинезийцами Гавайских и других островов центральной части Тихого океана относят к эпохе после IV—V вв. А племена — носители культуры дзë:мoн жили на территории нынешней Японии за несколько тысяч лет до нашей эры. Значит, они не могли быть полинезийцами. В условиях каменного века они не могли еще сложиться в народность. Каждое из племен должно было говорить на своем племенном языке. Следовательно, можно предполагать, что был не один язык-субстрат, а несколько, хотя и родственных между собой. Они влияли на формирование различий между диалектами ДЯЯ.

До сих пор считалось, что малайско-полинезийский и урало-алтайский слои лексики ДЯЯ никак не связаны между собой. С этой точки зрения и я критиковал малайско-полинезийскую теорию происхождения ДЯЯ [см. 12, 118—122]. Однако факты говорят о том, что в этих языковых семьях есть немало слов общего происхождения. Если ставить перед собой задачу выявления общих морфем (значения которых могут несколько видоизмениться в том или ином языке), надо сравнивать не названия предметов, а именно морфемы. Если же исследуют вопрос о том, насколько разошлись те или иные родственные языки, когда примерно это произошло, обычно сравнивают названия ста (или двухсот) наиболее древних предметов, действий и качеств.

М. Свадеш установил, что за 1000 лет заменяется около 19% таких слов. Два языка, разошедшиеся 1000 лет тому назад, имеют около 66% общих слов основного словарного фонда, разошедшиеся 2000 лет тому назад —44%. Такие ле-ксико-статистические подсчеты показали, что «начало дивергенции тагальского и индонезийского языков восходит примерно к III—V вв. н. э.» [51, 103]. Сравнение в этом плане ДЯЯ с современным языком Токио показало, что разрыв между ними должен составить около 1200 лет [см. 19, 60], что примерно соответствует историческим данным. Расхождение между диалектом острова Окинава и диалектом Kë:тo произошло 1450—1700 лет тому назад [см. там же].

Если предположить, что айну — язык, родственный японскому, то они должны были разойтись 7000—10000 лет тому назад [см. 19, 61], что, конечно, невероятно, так как в то время носителей культуры Яёи (а возможно, и предков айну) еще не было на Японских островах.

Таким образом, метод Свадеша позволяет получить сведения о времени расхождения заведомо родственных языков. Как считал и сам Свадеш, этот метод не может сл ужить средством установления (или отрицания) родства. Для этого исследуются общие морфемы, даже если их значения настолько разошлись, что они уже не называют один и тот же предмет: ДЯ ‘волосы’ 0:нo сопоставляет с тур. kd ‘волосы’ (не на голове). Но привлекая еще монг. qilgа-sun, эвенк, килага-хун ‘конский волос’, тагал. kiling, кор. кальги ‘грива’, тагал. kilау ‘бровь’, эвенк, кела-ман ‘ресница’, мы видим, что слова малайских языков оказываются иногда ближе к алтайским, чем японские: аri ~ эвенк, uрu-кта/яра-кта, тюрк, kаrïnса, индонез. kаrеnggа ‘муравей’. Нередко корни этих языков одинаково близки между собой: оr- ‘ткать’ ~ тюрк. ör- ‘вязать’, ‘плести’, кор. э\ль\к- ‘наматывать’, ‘связывать’, индонез. оlоk-оlоk ‘вышивание’; aruk-/arlk- ‘ходить’ ~ монг. аlqum ‘шаг’, фин. jаlkа ‘нога’, тюрк, аrqïй ‘караван’, ‘гонец’, индонез. аrаk ‘шествие’ (в малайских языках сочетание согласных устраняется вставкой гласного); kudаk- ‘разбивать’, kudu ‘отбросы’, ‘отходы’ ~ тагал. kudkоd ‘растирание в порошок’, ‘помол’, удм. кыд ‘отруби’, ‘шелуха’, тув. куду-рук ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна).

Однако даже при полном совпадении звучания и значения два слова из разных языков можно признать общими по происхождению лишь в том случае, если каждая фонема слова одного языка имеет то же соответствие еще хотя бы в нескольких словах другого языка. Надо учесть и словообразовательные особенности. Так, например, сопоставляя ДЯ sиsит-’продвигаться вперед’ с его аналогами, надо сначала установить роль редупликации (полной и неполной, см. § 14), иметь в виду, что не во всех языках su будет удвоено. Зная, что -m- нередко можно рассматривать как глаголообразующий формант ДЯЯ, т. е. как особую морфему, мы также не можем рассчитывать, что найдем -m в сочетании именно с данным корнем в других языках. Таким образом, надо сопоставлять не слова, а лишь их корни:

  • sиsиm- ~ индонез. susung ‘двигаться навстречу’, susul ‘преследовать’, удэ susаg ‘убегать обратно’, маньчж. сосо-pэ-/sosuru- ‘отступать назад’, тюрк, suöï- ‘прыгать’, ‘скакать’, удм. сузьы- ‘достать’ (до чего-либо), коми су- ‘настичь’;
  • susu ‘сажа’ —кор. суш [ < sus (SМ, 208)] ‘уголь’, бур. сусал ‘головешка’, удм. су ‘сажа’, коми сусан ‘грязнуля’, фин. susi ‘уголь’;
  • susuk- ‘мыть’—тюрк, suq-lsоq- ‘погружать в жидкость’, sus^аq ‘черпак’, susïq ‘ведро’, индонез. susuk ‘канал’;
  • suk- ‘расчесывать’ ~ тагал. suklау ‘расческа’, индонез. su-gаr ‘расчесывать (волосы рукой)’, эст. sugа ‘гребень’, тюрк. su- ‘тянуть’ (но удм. согы ‘чесалка’);
  • sukuр- ‘черпать’ —эвенк, соко- ‘начерпать’, тюрк, swjsubl suv ‘вода’, индонез. sungаi ‘река’ (ср. sudu ‘черпак’);
  • sudi ‘жила’, ‘линия’ —монг. sudа-sun ‘артерия’, маньчж. sudаlа ‘кровеносный сосуд’, тув. судал ‘жила’, индонез. su-rih ‘линия’ (ср. sudi ‘чистый’, sudut ‘угол’);
  • sur- ‘тереть’, ‘красть’ —индонез. suruk ‘пролезть’, ‘скрыться’; тюрк, sйrt- ‘втирать’, коми дзурm- ‘точить’, ‘добывать огонь трением’;
  • sunе ‘костный мозг’ ( > CЯ ‘голень’)—индонез. sungsum ‘костный мозг’, тюрк, sйfjйk ‘кость’;
  • sumi ‘уголь’ —удм. шум ‘сажа’, тагал. suub-in ‘окуривать’ (ср. халха суумuй-х ‘становиться тусклым’), коми шом ‘уголь’;
  • sum- ‘жить’—кор. сум ‘дыхание’, эвенк, сумна- ‘биться (о сердце)’, индонез. sumрit ‘стрелять из духовой трубки’;
  • sumi ‘внутрзнний угол’—кор. сум- ‘прятаться’, эвенк, су-мэm- ‘скрывать’, ‘укрывать’, туркм. cyмa:m- ‘скрываться’;
  • sum- ‘проясниться’, ‘стать чистым’ —тюрк, sйzйk ‘прозрачный’, индонез. sumur ‘колодец’, маньчж. sumin ‘глубокий’;
  • sumеrа ‘правитель’—индонез. sumurung ‘привилегированный’, тув. сымыраа-ш ‘колдун’.

Приведенные в очерке сопоставления это лишь часть собранного сравнительного материала. Все они (как это сделано тут для слов на sи-) проверены с точки зрения регулярности звуковых соответствий и неминуемых ее нарушений при сопоставлении родственных корней (см. § 11).

Арисака Хидэо высказал мнение о том, что в ДЯЯ было не s, а tf (ч). Он отмечает, что знаки, впоследствии применявшиеся для написания слогов 5а, shi, su, shе, sо, в китайской письменности того времени обозначали слоги, которые имели начальным согласным шипящие, свистящие и аффрикаты, глухие и звонкие, придыхательные и непридыхательные [см. 30, 143]. Однако поскольку ни один японский диалект не сохранил тут мягкой аффрикаты, в начале эпохи Хэйан было, по его мнению, ts [см. 30, 149]. Действительно, алтайские шипящие имеют в ДЯЯ такие же соответствия, как и свистящие. По крайней мере часть тюркских s и ö соответствует ДЯ s: тюрк. s7s" ‘вертел’ (также ‘oпyxoль’) ~ ДЯ sш ‘мясо’ (то, что надевается на вертел), sas-u ‘колоть’, ‘пронзать’; тюрк, Su, $й, öu (постпозитивная усилительная частица при повелительной форме глагола) ~ ДЯ -sö (суффикс запретительной формы глагола); тюрк. Sоr ‘соленый’ ~ ДЯ siро ‘соль’; тюрк, сïbïq/ сubuq ‘прут’, ‘стебель’ ( > pyc. чубук) ~ ДЯ slba ‘кусты’, ‘веточки кустов’, ‘прутья’; тюрк, сim-siz ‘без морщин’ ~ ДЯ siwa ‘морщина’; тюрк, сabaq ‘мелкая рыба’ ~ ДЯ saba ‘скумбрия’; тюрк, сaiir ‘молодое вино’ ~ ДЯ sakё ‘водка’, тюрк, сi ‘роса’, ‘сырой’, ‘влажный’ ~ ДЯ si-midu ‘чистая вода’ и др.

Правда, есть и другие соответствия. Так, тюрк, с- ~ ДЯ k-\ тюрк. car\mur ~ ДЯ kabu\ra\ ‘репа’ (ДЯЯ использует тут оба способа адаптации слова с конечным согласным: и отбрасывание его, и добавление гласного); тюрк, сal ‘серовато-белый’ ( > pyc. чaл-ыи) ~ яп. kari-рa ‘береза’ (этимологически ‘белое дерево’); тюрк, с- ~ ДЯ t-\ тюрк, сaq ~ ДЯ töki ‘время’; тюрк. ca-(Ua- ‘шуметь’, ‘журчать’ ~ ДЯ tagit-’бурно течь’; тюрк. cu:q- ‘пылать’ ~ ДЯ tuk- ‘зажигаться’ и немногие другие.

Если бы ДЯ s действительно произносилось бы tf, то тюрк. tf (ч) имело бы в ДЯЯ всегда одинаковое соответствие. На самом же деле имеется три соответствия вместо ожидаемого одного, что можно объяснить одной из двух причин: или тюркское с восходит к трем разным звукам, каждый из которых имеет в ДЯЯ свое соответствие, или в ДЯЯ не было шипящих и аффрикат, в результате чего чуждый звук с воспринимался по-разному. Зато тюрк, s всегда соответствует ДЯ s.

Комментаторы «Maнъë:cю:» принимают и для VIII в. произношение tsa, tsu, tsо (вместо sa, su, sо) при si, [см. М I,. 32—33]. Но те, кто занимается сравнением с другими языками, восстанавливают sa, si, su, sе, sо. Дело в том, что полинезийским языкам шипящие чужды. Думается, что под влиянием языков-субстратов ПЯЯ утратил шипящие и аффрикаты, если они у него были.

Фонетика и фонология

§ 6. Система согласных фонем

Согласные противопоставляются по месту и способу образования. Несонорные согласные различаются и по звонкости/ глухости. Перед i согласные, должно быть, палатализовались, но это давало лишь позиционный вариант. В отличие от корейского и китайского противопоставления по придыхательности/ непридыхательности нет. Лабиализованные согласные появились позже [см. 58, 313].

Судя по силлабическому письму, согласных фонем было 13.

k—g s—z t—d р—b
n m
l r w

Сонанты n, m, j, г, w фонетически — звонкие, а фонологически — нейтральные, так как в ЯЯ они не имеют глухих соответствий (ср. бирманские сонанты). Так, в анлауте звонкие не встречались, но сонанты (кроме г) нередко начинают собой слово. Лишь в немногих недавних заимствованиях из китайского (далее — канго) и санскрита это правило нарушалось: Ыра (J, 620) ‘чeтыpex(пяти)cтpyнный музыкальный инструмент’; bаrатоni (М, 3856) ‘брахманы’ ( < caнcкp. brаhmаnа); gаkï (М, 608) ‘голодный черт’( < кит. < caнcкp.); dаniwоti (М, 3847) ‘жертвующий на храм’ ( < caнcкp. dūnараtï) и немногие другие. Но bаkё (J, 574) ‘способ’, ‘умение’ не канго и среди древнеяпонских слов выглядело аномалией.

Слова, которые позднее стали произноситься с начальным звонким, или вообще не зафиксированы в памятниках VIII в., или еще начинались с глухого: рuti ‘пегий’ (о лoшaди) > Hn buti; tödö ~ звукоподражание (о стуке, тoпoтe) > Hn dоndоп; töjöm-u ‘разноситься’ (о звyкe) > Hn dоjо-mеk-u; kama > Hn gаma ‘рогоз широколистный’; sаma ‘вид’ > Hn zаma ( ~ тагал. sаmй ‘зло’).

Даже ономатопоэтических слов, начинающихся на звонкий, было очень мало. На b-, d-, g- начинались лишь постпозитивные частицы и суффиксы (-bаkаri ‘только’, ‘около’, -dаmï ‘примерно’, -götö ‘подобно’, -götöni ‘каждый’), суффикс притяжательного падежа -gа, восклицательная частица -zö (чаще -sö). Это объясняется правилом ЯЯ: начальный глухой второго компонента сложного слова озвончается, если во втором компоненте нет другого звонкого (наличие сонанта не препятствует озвончению глухого): jаmаtögötö ‘японское кото’ (шестиструнный музыкальный инструмент), jаmаdöri ‘крупный фазан’ (букв, ‘горная птица’), рibаrа ‘роща кипарисовика’, wаsаsаzаkё ‘молодое сакэ’. Такое озвончение имеет место только в том случае, если первый компонент по смыслу определяет второй. В копулятивных композитах, например uiрара ‘отец и мать’, озвончения нет. Нет его и в сложных глаголах: kаkitör- ‘нарисовать’ и т. п.

Озвончение начального глухого сигнализирует о появлении единого сложного слова. Значит, это не чисто фонетическое явление, не просто «обретение голоса» под влиянием соседних гласных при попадании глухого в интервокальное положение. Однако иногда озвончение отсутствует без■ видимых причин: jаkаrа ‘семья’ ( ‘дом’), хотя в других сложных словах с тем же вторым компонентом озвончение есть: раrаgаrа ‘братья и сестры’ (раrа ‘живот’), ugаrа ‘семья’ (umi ‘рождая’), töто-gаrа ‘друзья’ (-kаrа ~ эвенк, каланjхалан ‘род’, монг. qаri ‘род’, ‘племя’, нивх, кал ‘род’, мари, удм. калик ‘народность’, яв. kuli ‘род’, ‘племя’, тюрк, qаlïn ‘многочисленный’, ‘стая’, ‘толпа’).

В ПЯЯ -г- и -/- должны были быть разными фонемами. Об этом можно судить по соответствиям в других языках. Так, в -kаrа -/■- < *-/-, но в kага-ni ‘по причине’, ‘от’, ‘из’ находим -г- < •-/•- ( — маньчж. карань ‘поэтому’, мари кора ‘из-за’, ‘ради’).

ДЯ я- может соответствовать й- в корейском, монгольских, тунгусо-маньчжурских и малайских языках: ‘земля’ —маньчж., удэ на, нан. на: ‘земля’, эск. на ‘место’, ‘местность’, тайск. на: ‘поле’, ‘земли’; nеgï/nеgu-ru ‘молиться’, nеgï ‘жрец’ — эвен, нэнги- ‘молиться’, эвенк, нэнгэ- ‘наклониться’, ‘молиться’, тув. нэгэ- ‘требовать’ ( < мoнг.), халха нэхэ- ‘требовать’, ‘домогаться’, бур. нэнгэ- ‘наклоняться’; ni ‘ноша’, ‘вьюк’—ср.-кор. ni- (SМ, 33) ‘нести на голове’, ительм. nitj ‘груз’, эвенк. ини: ‘наспинная ноша’, ‘вьюк’, коми, удм. ну- ‘нести’; nör-’возглашать’, ‘ругать’— кор. норэ ‘песня’, эст. поri- ‘повздорить’; nurе/nuru-rи ‘промокать’, ‘намокать’— эвенк, нурэ ‘грязь’, халха норо- ‘мокнуть’, коми нюр ‘болото’, мари норик ‘сырой’, ‘влажный’.

Однако в тюркских языках незаимствованных слов с начальным й- крайне мало: nа-ni ‘что?’—тюрк, ‘что?’. Во многих других случаях ДЯ й- соответствует тюрк, -j: «а —тюрк, jеr ‘земля’, nör- ~ тюрк, jиг-lа- ‘петь’ [ср. 38, 170]. В корейском утрачено начальное n- перед i: i- ‘нести на голове’. ДЯ и другие языки, сохраняющие й-, отражают общеалтайское *й-. Тюрк, j- ( < *й) — относительно новый звук.

В ряде корней ДЯ й- соответствует l- в тех языках, которые его имеют: nаmi ‘волна’ —маньчж. наму ‘океан’, эвен. нам/лам ‘море’, эвенк, ламу ‘море’, и.-е. *la:ma: ‘лужа’, ‘болото’, фин. lаmрi ‘пруд’, халха намлза-х, индонез. lаmbаi ‘колыхаться’, тагал. lаmbоg ‘плеск’, тайск. нам ‘вода’; по < M, 839)/я« (М, 837) ‘целина’ ~ айну nuр ‘поле’, кор. нон ‘рисовое поле’, эск. ну-на ‘земля’, ‘местность’, ‘страна’, но удм. луд ‘поле’, ‘дикий’; nuр- ‘шить’, ‘прэшивать’ ~ эвенк. лупа-’вонзить’, кор. нуби ‘стежка’ (одеяла и т. п.), нивх, нух ‘игла’, эск. нувун ‘ушко’, ‘иголка’. Такое ДЯ n- восходит к */-.

То, что часть ДЯ n- соответствует тюрк, /-, не означает, что тюрк. /"- всегда соответствует ДЯ n-. Напротив, в большинстве случаев ДЯ j- соответствует тюрк, /-: ‘дом’ ~ тюрк, jар- ‘строить’; jаk- ‘жечь’ ~ тюрк. jаq-tиг- ‘зажигать’, маньчж. яха ‘жар от угольев’; jаgаtе ‘возле’, ‘близко’ ( > ’вcкope’) ~ тюpк. у’ат- ‘приближаться’; jаma ‘гора’, ‘лес’ ~ тур. уаmад ‘склон (горы)’, коми ямас ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’, эвенк. я:нг ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк, янгъянгай ‘гора’. Однако древнетюркское j- соответствует ж (дж) казахского и киргизского языков. Очевидно, что и древнеяпонское j- соответствует ж в киргизском и казахском языках: jаri ‘копье’ ~ кирг. жар- ‘колоть’.

В тагальском и малайском языках слов с начальным l- ( = y-) мало. ДЯ jаbu ‘чаща’ ~ тагал. уаbоng ‘буйный рост’, тюрк. jаbа ‘дикий’(?) (может быть, ‘лесной’?), ср. коми яг ‘сосновый лес’; jugаm- ‘быть кривым (изогнутым)’ ~ тагал. уukō ‘нагибание’, ‘сгибание’, тюрк, jйkйn- ‘поклоняться’, ‘кланяться’; jbr-’приближаться’ ~ тюрк. jоr- ‘идти’,’ходить’, тагал. уurаk ‘топтание’, ‘топание’, бур. ерэ- ‘приходить’, ‘приезжать’.

ДЯ пг- соответствует m- в других языках, например: ma ‘свободное место (время)’ ~ протоур. ma ‘земля’, эск. ма ‘обширное пространство’, маори ‘место или пространство’; mаk-аr- ‘уходить’ ~ тюрк. mаfj- ‘шагать’, ‘идти’, эск. мак’а ‘течь’; mаwir- ‘идти’, ‘приходить’ ~ индонез. mаmрir ‘заходить’, ‘заезжать’; mаsi ‘лучший’, mаs-u ‘увеличиваться]’ ~ нан. масu ‘сильный’, халха маui ‘очень’, ‘весьма’, индонез. mаsuk ‘входить’, ‘быть включенным’, ‘поступать’, кор. тас-(SМ, 53) ‘попадать в цель’, ‘подходить’, ‘соответствовать’, ‘совпадать’; më)ma- ~ индонез., тагал. mаtа, вьетн. māt ‘глаз’; -mе ‘женщина’ (например, в рi-mе, musu-mе ‘девушка’, ‘дoчь’) ~ вeнг. mеnу ‘невестка’, ‘сноха’, халха мэгж ‘самка кабана’, кхм. ме: ‘женщина’, мe\- ‘самка’ ( ~ Я mе- в mе-dоri ‘курица’ и т. п.); mе-su ‘самка’ ~ ханты мэс ‘корова’; то ‘и’, ‘также’, ‘даже’ ~ тюрк. mа/mе ‘и’, ‘же’, ‘также’, ‘даже’; minе ‘пик’, ‘вершина’ ~ тюрк. min-/mйn- ‘подниматься’, ‘восходить’. Но таких соответствий немного, потому что слов с начальным m- в тюркском было очень мало.

Есть и слова, в которых ДЯ m- соответствует b- в тюркском и индонезийском языках: mа-kï ‘хорошая древесина’ ( > CЯ ‘дpoвa’) ~ мapи маклака ‘полено’, венг. mаglуа ‘костер’, индонез. bаkаr ‘жечь’, ср. тюрк. ba--{ ‘вязанка’ (эти соответствия вызывают сомнение в правильности традиционного деления mаkï на две морфзмы); mаgар- ‘перемешиваться в беспорядке’ ( > CЯ ‘иметь сходство’) ~ кирг. макал-ду ‘подобно’, индонез. bаgаi ‘подобно’, ‘одинаковый’; mugi ‘злаки’ ~ тюрк. bud^аi, маньчж. мукжu ‘пшеница’. Но таких соответствий тоже немного; тюрк, b- чаще соответствует ДЯ р-: риги- ‘старый’ (о вещах) ~ тюрк. bигиn ‘прежде’, ‘раньше’, индонез. рurbа ‘старинный’, удм. nересь ‘старый’, нен. nуромзь ‘ржаветь’; рitарt ‘лоб’ ~ тюрк. Ыt, чув. num ‘лицо’, индонез. реliрis ‘висок’; раsi ‘палочки (для еды)’ ~ тюрк. bаs- ‘давить’, индонез. раsаk ‘деревянный гвоздь’, ‘стержень’.

В отдельных словах ДЯ m- соответствует тюрк. О- (ноль звука): mаk- ‘сеять’ ~ маньчж. макта- ‘сеять’, венг. mаg ‘семя’, ‘зерно’, тюрк, еk-, чув. аk ‘сеять’, мари ага ‘сев’; mёgur- ‘вертеться’, ‘кружиться’, ‘объезжать’ ~ тюрк. еgir-’окружать’, ‘обходить’, ‘вращать’, ханты мэ-^эл ‘окружность’; mаg-аr- ‘гнуться’, ‘быть изогнутым’ ~ мари мугыр ‘изгиб’, ‘искривление’, ‘поворот’, тув. мвгввр ‘наклоняться’, ‘нагибаться’, тюрк, еfj- ‘гнуть’, ‘сгибать’, маньчж. онголо ‘извилина’ ( < тюpк.?).

Примечание. В одних диалектах СЯЯ g сохраняет взрывной характер во всех позициях. В других диалектах (и в национальном языке)/-^-/ (т. е. фонема g в интервокальной позиции) произносится [д]. Было ли $ в ДЯЯ, трудно сказать. Но то, что ДЯ -g- могло соответствовать как -g-, так и -f)- в других языках, не вызывает сомнений.

ДЯ w- (сохранившееся в СЯЯ только в позиции перед ) соответствует w-, b-, р- (т. е. губным согласным) или 0- (нулю звука) в других языках: wоr- ‘быть’ ~ монг. bоl ‘становиться’, тюрк, bоl- ‘случаться’, ‘быть’, ‘иметься’, ‘становиться’, коми оль- ‘жить’, ‘быть’, ‘находиться’, тур. оl- ‘быть’, ‘становиться’, wi-ru ‘быть’ ~ эвенк. би- ‘есть’, бур. биu ‘есть’, ‘имеется’, слав, бы-mu; wо ‘хвост’ ~ коми бож ‘хвост’, мари еож ‘корень’.

Начальные глухие в корнях ДЯЯ могут соответствовать как глухим, так и звонким в других языках: kаri ‘гусь’ ~ тюрк. kаz ‘гусь’, маньчж. гару ‘лебедь’ (чередование г с г является для тюркских языков общепризнанным: чув. хур ‘гусь’); tаkё ‘гора’, ‘высота’, ‘рост’ ~ тюрк. ta ~ \ ‘гора’, халха mаг ‘плато’, индонез. dаki ‘всходить на гору’; ра ‘листва’ ~ нивх, nал ‘лес’, нен. пя, монгор. баг, венг. , туркм. бa:г ‘дерево’. Какой из двух согласных (глухой или звонкий) является более древним, надо решать особо для каждого корня.

Общее количество согласных фонем в ДЯЯ было сравнительно невелико. Но уже в классическом языке X—XII вв. оно резко увеличилось за счет появления мягких и долгих согласных. По-видимому, и в ДЯЯ были долгие согласные, хотя силлабическое письмо не располагало средствами для их обозначения. Там, слово, которое писалось kаnа ‘нож (для обстругивания досок)’ в дальнейшем пишется (и произносится) kаnnа ( ~ эвенк, кангна- ‘выстругать’, кангна-вун ‘нож для скобления стружек’, фин. hаngаtа ‘скоблить’). Для перехода в этом слове n в n: как будто нет причин. Может быть, -n- в kаnа было долгим по произношению и в ДЯЯ?

В ЯЯ, как и во многих других языках, кроме таких слов имеются слова с эмфатически удлиненным согласным, например в позиции после префикса mа- [см. 58, 305—309]. И это явление в древнеяпонских текстах не отражено, хотя такой долгий должен был возникнуть при ассимиляции coглacнoгo_ в исходе префикса с начальным согласным корня еще в прот’о-японском языке. Таким образом, хотя текстуальных доказательств наличия долгих согласных в ДЯЯ как будто и нет, предполагать их наличие мы имеем некоторые основания. Думается, что удлиняться могли лишь глухие и сонорные -m- и -n-, как и в последующие эпохи. Против такого предположения говорит лишь одноморный характер слогов, в которых в дальнейшем зафиксирован долгий согласный. Кроме того, некоторых слов с долгим (в частности, многих наречий) вообще еще не было.

§ 7. Система гласных фонем

В ДЯЯ было восемь кратких гласных: а, ё, е, ï, i, ö, о, а. К IX в. произошла конвергенция: ëXe=e, ïxi = i, öXo=o. Сложившаяся в IX в. слоговая азбука отражает только пять гласных. Поэтому памятники VIII в. для этимологии ЯЯ являются исключительно ценными. (О том, как обозначались в них восемь гласных, см. в конце § 10.)

  • а — наиболее употребительный гласный. О появлении а в первом слоге под влиянием регрессивной ассимиляции см. § 8. Звук а встречается в конце первого компонента сложного слова, который в роли самостоятельного слова имел -ё.
  • ё ~ встречался редко, в исходе слова чередуется с а: sаkё, но sаkаduki ‘чарка для сакэ’. Морфем с ё во всех слогах почему-то не было (в mёd-е ‘любовь’— две морфемы). Слог с ё не мог соседствовать со слогом сев одной и той же морфеме (в tеr-еr-е ‘сияет’ — три морфемы).
  • е — с другими гласными не чередовался. Значит, е, который чередуется с а, восходит к *ë: раnе ‘лодка’, но рunа-nö-рё ‘лодки нос’ (pune < *punë). В двусложном корне не было двух е.
  • I ( = pyc. u) — чередовался с ö в исходе слова: ‘дерево’, но kökё ‘мох’ (букв, ‘дерева волосы’), kö-nö-ра ‘древесная листва’, kö-nö-mï ‘плоды’ (лексикализация определительных словосочетаний); рï ‘огонь’, но ро-nö-ро ‘пламя’ \po- < *pö-; конечное -ро — та же морфема, что и ро ‘колос’, ‘верхушка’ (см. J, 600)]. Гласный l чередовался и с и: rrii ‘тело’— mukurо ‘мертвое тело’ ( ~ удм. мугор ‘тело’). Но такие случаи редки. (О переходе ï в первом слоге в и или а см. § 8.)
  • / — в составе первого слога слова может считаться древнейшим звуком. Под влиянием u или а второго слога гласный i нередко переходил в u или а (см. § 8). Может соседствовать со слогом с любым гласным.
  • ö — в сссгаве одной неодносложной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим о. Есть немало слов, оrласованных на ö: tökörö ‘место’, kökörö ‘сердце’ и т. д.
  • о — в составе одной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ö. Слов, в которых два слога имели бы гласный о, было всего пять: тото ‘ляжки’, тото ‘сто’, ïtоkо ‘друг’, sinопо — звукоподражание (о просачивании воды), kоgо — звукоподражание (о стуке). Морфем, в которых слог с о (или ö) соседствовал бы со слогом на и, тоже было мало: 13 слов сив первом слоге и с о во втором и всего восемь слов с ö и и (в разных позициях) [см. об этом 38, 160—161].

Не было ни одного двусложного корня, в котором было бы и о и ö. Это явный признак сингармонизма: как и в алтайских языках, сохранивших гармонию гласных, в одном слове не могли находиться гласные двух разных рядов.

  • и — в СЯЯ самый узкий гласный. В отличие от древнетюрк-ского языка, где было два разных и (и и й), в ДЯЯ было только одно и. Тем не менее и ограниченно употреблялся в одной морфеме как с о (см. выше), так и с ö. Гласный и обнаружен в одном слове с ö лишь в трехсложных и многосложных (этимологически непростых?) словах: usirö ‘задняя сторона’ (siri ‘зад’), рukurö ‘мешок’ (от рuk-u ‘дуть’), kömurа ‘икры’, musirö ‘рогожа’ (musub- ‘связывать’).

Таким образом, правила сингармонизма распространялись лишь на одну корневую морфему (и немногочисленные форманты залогов и переходности/непереходности). Такой тип сингармонизма характерен скорее для индонезийского, чем для алтайских языков [см. 50, 218 и сл.]. В индонезийском языке и первого слога не может стоять перед слогом с о [см. там же]. Иначе обстоит дело в тагальском, где о непоследнего слога перешло в и. Видимо, наличие в ДЯЯ 13 слов сив первом слоге и о во втором есть результат влияния языка-субстрата типа тагальского: kuто ‘туча’ ~ тагал. kuтоt ‘одеяло’; kuri ‘каштан’ ~ тагал. kutnlim-lim ‘темный’ (ДЯ киrо-’черный’); kusо ‘кал’ ~ тагал. kursö/kulsö ‘понос’; рutо- ‘полный’, ‘толстый’ ~ тагал. рuktō ‘опухоль’; susо ‘полы (платья)’ ~ тагал. susо ‘груди’; tuпо ‘рога’, ‘усики (насекомого)’ ~ тагал. tuпоk ‘клюв’. Однако большая часть многочисленных тагальских слов типа CиCo[C] имеет в ДЯЯ соответствия с несколько другой огласовкой: роsö ~ mагал. рusоd ‘пуп’; рunе ‘лодка’, ‘сосуд’ (фин. vеnе ‘лoдкa’) ~ тaгaл. рunд ‘дерево’, рunō ‘полный’, ‘наполненный’; рutа ‘крышка’ ~ тагал. рutоng ‘головной убор’; tugё/tugu-ru ‘сообщать’, ‘возвещать’ ~ тагал. tugön ‘ответ’ и др. Конечный гласный в корнях ДЯЯ не является в этих случаях прямым соответствием тагальскому. Гласные -ё, -а появились тут, чтобы избежать необычной огласовки типа СиСо. В нескольких словах такая огласовка сохраняется и в ДЯЯ, но согласный видоизменяется: ukо ‘глупость’ ~ тагал. utö-utö ‘слабоумный’; tudор- ‘собираться’ ~ тагал. i-tutöр ‘зачерпывать пригоршнями’, mā-tutöр ‘складываться’.

Таким образом, в ДЯЯ существовали следующие правила сингармонизма:

1) в одной неодносложной морфеме не могло быть двух ё, двух е или двух о. Приведенные выше пять слов с двумя а не представляют собой подлинного исключения, так как звукоподражания kоgо и sinопо являются редупликациями (полной и неполной); в itо-kо — самостоятельная морфема (как в wоtö-kо ‘мужчина’, где наличие морфологической границы позволяет ö и о находиться в соседних слогах. То же, очевидно, могло быть и с двумя о): тото ‘ляжки’ является ре-дуплицированным названием парной части тела; тото ‘сто’ — четное число (в древности предельное), тоже редупликация;

2) ö и о не могли находиться в соседних слогах, не разделенных морфологической границей;

3) ö и и встречались только в этимологически сложном слове: в kö-murа ‘икры’ второй корень murа означает скопление чего-либо, первый корень kö- этимологически связан с kоj-в kоj-u ‘толстеть’ ( ~ удм. кöй ‘сало’). Внутренняя форма слова kömига ~ «утолщение». Оно могло относиться и к верхней части руки (ср. sisi-murа ‘мясо’);

4) и и о в одной морфеме встречались лишь в виде исключения (под влиянием одного из малайских языков-субстратов, но влияние другого сокращало такие случаи до минимума).

Несмотря на такие твердые правила, система сингармонизма в ДЯЯ начала уже разрушаться: если сопоставить слоги, в которых е и ё, i и ï, о и ö продолжали дифференцироваться, с теми, в которых разница между ними исчезла, то окажется, что они различались лишь в 40 слогах из 84 возможных [см. систему слогов ДЯЯ; прочерки поставлены в четных (горизонтальных) рядах вместо слогов, уже не отличающихся в памятниках VIII в. от слогов с i, е, о, приводимых в нечетных. рядах].

Система слогов ДЯЯ

а 1 u е о
ka ki ku ке ко gl gu
кï кё ко
si su zi zu
ta ti tu di du
па ni пu пе по
ра Рi рu ре по ро ba Ы bu
Р’1 рё
та mi ти те то
тï тё то
*11 ]u jo
га ri ru re го
wi *wu

В нечетных рядах представлены почти все возможные слоги (кроме *ji и *wu, в которых согласный элемент был слишком похож на гласный; однако для более древнего состояния, чем VIII в., можно предположить наличие и этих слогов). Гласные ï и ё одинаково представлены в четных рядах. Фонемы i и ï, е и ё, о и ö после звонких согласных дифференцировались так же, как и после соответствующих глухих. Значит, глухость/звонкость предшествующего согласного не могла оказать влияния на их конвергенцию. Гласные о и ö дифференцировались почти во всех слогах, кроме слогов без согласного и слогов, начинающихся с губных р, b и w. В «Манъēхю:» не различаются слоги то и то, что можно объяснить утратой к середине VIII в. различия между о и ö в позиции после последнего губного, где в начале века о и ö еще различались.

Всего насчитывалось 88 разных слогов. Однако, исходя из наличия системы из восьми гласных, можно предположить существование в прошлом еще 24 слогов. Так, должны были быть: *sï, *së, *(ï, *të, *nï, *në и т. д. (в четных рядах вместо них поставлены прочерки).

В ближайшем прошлом были слоги *ji и *wu. Это доказывается не только фонологически, но и морфологически. Так, хотя стечение гласных в слове, как правило, не допускалось, появились уже такие слова, как kui ‘раскаиваясь’ (от kuj-u ‘раскаиваться’), оl ‘старея’ (от оj-u ‘стареть’), jаsui ‘спокойный сон’, jоi ‘ночной сон’ (ср. imё/jumё ‘сон’): j- сохранялся перед u и исчезал перед i. В результате выпадения *-j- возникали стечения гласных, в том числе даже не разделяемые морфологической границей (как в глаголах): kаi ‘весло’ ~ ин-донез. kаjuh, монг. qаjа-^ur ‘весло’, тюрк. qaj-{iq\qaдuq ‘лодка’, горноалт. kай- ‘скользить по поверхности воды’, эвенк. гe:-вyн (e: < aйP) ‘весло’. Следовательно, ДЯ kai < *kaji. Появление слов со стечением гласных создало условия для восприятия в дальнейшем заимствований с дифтонгом на -i.

В прошлом был, вздимо, и слог *wu. Так, срединная форма uwе ‘сажая (растения)’ должна была входить в одну парадигму с заключительной формой *uwu (в J записана как uu). Wi в wi-ru ( < wï-ru) ‘быть’ имело и вариант u (М, 1912; J, 108) < *wu (ср. рус. бу-ду и би-л). Форме kuwе ‘пиная’ должна была соответствовать заключительная форма *kuw-u ‘пинать’.

В текстах памятников встречаются и слова с аu: а-urа (М, 3006) ‘гадание при помощи ног’ ( < asi ‘нога’+ura ‘гадание’), sаukерu — название растения, tаubаru ‘быть похожим’ (о лице, фигуре), раsiраkаuburi ‘мужской лакированный головной убор’, mаusu ‘говорить’. При наличии таких слов нетрудно было воспринять и китайские слова с аи, сначала, возможно, те, где между а и и проходит морфологическая граница: mu-kа-u-nö sаtо (М, 3851) ‘в селе, где ничего нет’.

Таким образом, хотя стечение гласных, не разделяемых морфологической границей, встречалось еще редко, на стыке морфем сложного или производного слова оно встречается чаще. Правда, были и случаи, когда в одном и том же слове устранение зияния (посредством выпадения одного из гласных, оказавшихся рядом) то имело место, то нет: рiiduru/рidurи ‘превосходить’, оturulоtiru ‘падать (в яму и т. п.)’. В ряде сложных слов оба гласных, оказавшихся рядом, сохраняются. Это можно доказать путем подсчета слогов в стихах «Манъё:-сю:», где преобладают слоги в пять и семь слогов: kато-nö раоtö-nö (М, 3090) ‘хлопанья крыльев уток’ [если бы один из гласных (а или о) выпадал, к стиху был бы добавлен еще один слог для сохранения размера]; mlаkаш iто-ni (М, 2980) ‘с любимой, на которую [я] не могу наглядеться’ (семь слогов). 05 обозначении на письме стечения гласных и выпадении одного из них см. также § 10.

Каким дифференциальным признаком отличались фонемы ё, ï, ö от ey i, о, не вполне ясно. Одни полагают, что степенью раствора рта (широкие/узкие), другие думают, что лабиализо-ванностыо/иелабиализованностью (т. е. работой губ). Принятое в очерке обозначение гласных четного ряда посредством букв с двумя точками над ними является общепринятым условным способом отличения на письме одной фонемы данного ряда от соответствующей фонемы другого ряда. Во всяком случае существенно, что фонологически значимое различие между ними было: ‘глаз’ отличалось от ‘женщина’, ‘этот’— от ‘ребенок’, ‘десять’— от ‘дверь’, ‘тот’— от -sо ‘десяток’, по ‘бамбук для стрелы’— от по ‘поле’, ‘тело’, ‘веялка’, ‘устье’— от ‘три’ и тi— префикса вежливости и т. д.

Возможно, слова отличались и по относительной высоте тона: в 30 местах в памятниках стоит иероглиф уменьшенного размера со значением ‘верх’. Может быть, так пытались обозначить высокий регистр, когда произношение с низким регистром изменяло смысл?

Наличие восьмигласия имеет большее значение и для истории японской морфологии. Оказалось, что флексией повелительного наклонения глаголов 1-го спряжения было , а «условной основы» —ё. Опираясь на эти грамматические показатели, можно восстановить древние слоги * (как в *arëba ‘если есть’, ср. аkёbа ‘если открывается’) и *re (как в *are ‘будь!’ по аналогии с аkе ‘открывайся!’) и т. п. Флексией срединной формы глаголов 1-го спряжения было -i, а глаголов 3-го спряжения —ï. Значит, можно восстановить слоги * (в *mitï ‘наполняясь’ от mitu-ги) и др. Правило о том, что в одной морфеме не могут встречаться о и ö, позволяет восстановить слоги * (как в *wötö-ko ‘мужчина’), *ö (как в *ötö ‘звук’) и т. д.

Таким образом, можно утверждать, что за несколько веков до появления памятников на ДЯЯ в нем было НО—112 разных слогов.

§ 8. Перелом гласных i, ï первого слога (/, ī > u, а, ö)

В алтайских языках i или ï первого слога может переходить в а (или другой гласный) под влиянием а (или другого гласного) второго. Наличие данного явления в ЯЯ не было признано до 1967 г. [см. 12, 122—124; 40, 325—338], так как:

1) это явление (как, впрочем, и в некоторых алтайских языках) не было всеобъемлющим: осталось немало слов с ï в первом слоге при наличии а, u во втором;

2) такой переход гласных уже в VIII в. не был живым явлением: в новых словах он почти не имел места;

3) слово с а ( < i) нередко приобретает особый оттенок значения, в результате чего создается впечатление, что это совершенно другое слово;

4) наконец, отсутствие перелома в китайском языке с его односложными морфемами не давало японским лингвистам традиционной школы материала для сравнения; знакомство с индоевропейскими языками тоже ничего не изменило, так как эта разновидность регрессивной ассимиляции гласных не играет в них большой роли (ср., впрочем, слав, иго с лат. jugutn);

Лишь сравнение с урало-алтайскими языками дает возможность пролить свет на это явление и в ДЯЯ.

Одним из важных доказательств наличия перелома являются слова одинакового значения, отличающиеся лишь гласным первого слога: isаmu/аsаmu ‘предостерегать’, tigарujtаgарu ‘различаться’, itukusilutukusi ‘милый’ ( > ’красивый’), Igирi/ иgирi—название вида пресноводного карпа, ikujjuku ‘уходить’, ikuраlukuра ‘цель’ и т. п. [дополнительные примеры см. 12, 122-124; 40, 325 и сл.; 13, 558 и сл.; 14, ПО и сл.; 15, 60 и сл.]. Такие пары можно считать вариантами одного и того же слова.

Другим доказательством того, что перед нами не слова разного происхождения, а варианты одного и того же слова, является наличие соответствующих параллелей в других языках. При этом в одних из них может сохраняться старое i, в то время как в других появляется а, и и др.: tikа- ‘близкий’ ~ монг. сikе- ( < .*tike- ‘ближайший’, ‘кратчайший’, ‘прямой’ [23, 154]), индонез. dеkаt ‘близкий’, эвенк, mагама/дага ‘близкий’. Но тюрк. ja ~ [- ‘приближаться’ ~ ДЯ jаgаtе ‘вблизи’, ‘воз-це’ ( > Hn ‘вскоре’). Корни tikа- и jаgа- в ДЯЯ были уже разными, хотя и родственными корнями (см. § 14).

В ДЯЯ один и тот же корень с переломом и без перелома i может входить в состав разных частей речи: kаtа- ‘твердый’, kitаsilkаtаsiро ‘твердая соль’, kitаmёjuаmu-ru ‘проучить’, ‘наказать’, kаtаtn- ‘укреплять’ — эвенк, каmан ‘крепкий’, ‘твердый’, каmав- ‘закаляться’ (о металле), монг. qаtа^u, маньчж. хаmань, тюрк. qаtЦ ‘твердый’, но удм. кида- ‘закаляться’, кор. куды- ‘твердый’ и т. д. Коми кын, луорав. qit/qеt ‘мерзлый’ перекидывают мост к значению kitа ‘север’ ~ монгор. кimа ‘холодный’, халха хойm ‘северный’ ( < мoнг. kЩitйi), тагал. hilаgā ‘север’; ср. и индонез. kidаl, ДЯ рidаri ‘левый’ (народы, у которых дверь жилища была направлена в сторону восхода солнца, называли север «тевым», например, древние тюрки и якуты [см. 56, 46]; тогда юг должен был называться «правым»; ср. minаml ‘юг’ с migi ‘правый’— якут, utjа ‘правый’, ‘юг’). Левая сторона считалась более почетной (богиня солнца родилась из левого глаза и т. п.) [см. J, 613].

Суффикс деепричастия одновременности -nаgаrа можно сопоставить с глаголом nаgаrеjiiаgаru-rа ‘течь’ и с суфрик-сом эвенского деепричастия одновременности -ни:кa:нl-ни:кэ:н (как и в случае с -га ~ суффиксом множественности, ДЯЯ из разных вариантов огласовки суффикса, встречающихся в языках с гармонией гласных, избирает огласовку на -а-).

На чисто фонетический характер перелома /. указывают глаголы, в которых этот перелом происходит лишь в формах, где во втором слоге пояriяется -а-: nigё/nigи'-rи ‘бежать’, но nögаru-ru ‘спасаться бегством’, ‘мочь бежать’ ( ~ эск. ны-гуг’ак’а ‘отходит’, ‘отъезжает’, тюрк. jilgūr- ‘бежать’, венг. nōgаt ‘подгонять’, ‘торопить’; ср. и слав, ног-а). Такой перелом (i > o под влиянием последующего -а-) можно назвать неполным, так как тут имеет место лишь частичное уподобление гласного.

Под влиянием последующего -а- звук i может переходить и в и: *j’igam- > igam-/jugam- ‘искривляться’, ‘изгибаться’ ( ~ тур. igil- ‘быть согнутым’, ‘гнуться’, эвенк. \x]икэн ‘грудная клетка’, индонез. igа ‘ребро’); *j’ibari > ibari/j’ubari/ju-mаri ‘моча’ [ ~ якут. iбар-сiбар ‘мелкими каплями’, индонез. tjеbаr-tjеbur ‘плюх!’, ‘бултых!’ (индонез. tj-(ч) и dj-(дж) соответствуют Я у-: jаni ‘смола’ ~ индонез. tjач ‘черная смола": jаkаrа ‘семья’ ~ индонез. tjаkаl ‘родоначальник’, ‘предки’; ikаri ‘якорь’ ~ индонез. tjаkаr ‘лапа с когтями’, djаngkаr ‘якорь’)]; *jimë > imëljumë ‘сон’ [ ~ тюрк. jum-ljйm- ‘закрывать’, ‘зажмуривать’, эвенк. a:мu, коми yн[лt-[ ‘сон’, индонез. tjёmё ‘слепой (с внешне неповрежденными глазами)’].

Учитывая, что переход i. ï > u, а, о в разных языках происходит неодновременно, слова ДЯЯ с i или ï в первом слоге мы вправе сопоставлять и со словами тех языков, где перелом уже совершился: simа ‘остров’ ~ кор. сом [ < cp.-кop. sуёm (SМ, 117)] ‘остров’, айну suma ‘камень’ (в диалектах s/шmа), эск. сяма ‘там’ (внизу, у воды), нен. ceмбe(cь) ‘держаться на поверхности не проваливаясь’, ‘не тонет’.

Мïnа ~ венг. mind, кор. мода ‘все’, ‘всё’; более поздняя форма minnа осмысляется как слово с эмфатически удлиненным «:, хотя исторически -.v:- могло появиться в результате ассимиляции *-nd- (mïnna < *mïnda). Ю.кное топе (М, 877) ‘все’ ~ монг. mеnе ‘множество’.

Рit- ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’, рit-аs- ‘погружать (в жидкость)’, ‘пропитывать’, ‘воспитывать’; рit-аr- ‘расти’ (о ребенке) ~ протоур.iл. рitа ‘держать’, ‘содержать’, прото-драв. рit ‘молоко’, рit- ‘содержать’, эск. numак’ук’ ‘растет’, ‘цветет’, ст.-слав, numа, и.-е. *pi:-, но тюрк, bаt- ‘погружаться’, ‘нырять’, др.-пнд. pd:ti ‘пьет’ (ср. халка биmvY.iеz ‘новогоднее угощение"). Подобные слова нередки в ДЯЯ. что подтверждает мнение болгарского лингвиста проф. Ст. Мла-денова о том, что в японском языке имеется не менее ста древних корчей, общих с индоевропейскими языками [см. 53].

Некоторые сопоставления представляют интерес и для истории материальной кyльт\’pы. Так. .лишь в эпоху бронзы и железа глагол sаbï/sаbu-ru мог получить значение ‘покрываться ПЯТИНОЙ’, ‘ржаветь’ ( — ханты sаmу, эвенк, сэмmу, коми сiм. монг. Jibi, бур. жэбэ ‘ржавчина’). Эск. сявихma ‘кузнец’, с яви к ‘нож’, по-видимому, являются заимствованными культурными словами. То, что индонез. sаbur ‘тусклый’, ‘неясный’, эвенк.. сэвэр, кор. саnсаn ‘шершавый’, монг. саbidаr ‘игреневый’, нен. сямда ‘покрыться копотью’ как будто не применяются в отношении металлов, свидетельствует о том, что корень этих слов употреблялся в этих языках и в каменном веке.

Приведенные сопоставления не означают, что ДЯ а первого слога регулярно соответствует бур. э, коми i и т. д. Наоборот: учет перелома i (полного и неполного) в первом слоге дает возможность объяснить отсутствие регулярного соответствия там, где его можно было ожидать. Это относится и к фонетически не обусловленному переходу i/ï > a. u и т. п.

Хотя переход *i > a и не считается японскими лингвистами правилом, родство ряда сходных корней с г и с а в первом слоге давно замечено. Так, sаbu ‘ржаветь’ сопоставляют с mi-sibu ‘ряска на воде’ [J, 339] (ср. НЯ sibu-irо ‘рыжевато-коричневый цвет’). Если sаbu произошло от sibu, то такое преобразование нельзя назвать фонетически обусловленным переломом /. Это вид корнеобразования. (Фонетически не обусловленный перелом известен и в монгольских языках.) В до-письменный период (при появлении земледелия) наряду с hir-u ‘резать’ появилось и kаr-u ‘косить’ и т. п.

Во многих словах ДЯЯ переход *i > a произошел уже давно, и слова с а в первом слоге не имеют вариантов с i. Однако сопоставления с языками, сохранившими древнее i, дают возможность восстановить праформу: раgl ‘нога’, ‘голень’—кор. раl ‘нога ниже щиколотки’ (ср. тур. bасаk ‘нога’, ‘голень’), эрзя nuльге ‘нога’. Праформа *pilga претерпела перелом I еще в протокорейско-японском состоянии. Избавляясь от стечения согласных, ДЯЯ сохранял начальнослоговое -g-, а древ-некорейский с его тенденцией к превращению двусложного имени в односложное отбрасывал последний слог. Nаr-u ‘плодоносить’—кор. наmха ‘рожать’, ‘родиться’, ‘нести яйца’, бур. нарай-ха ‘рожать’, нарай ‘новорожденный’, эвенк, ни-раu-ла- ‘родить’, нирэй ‘новорожденный’, якут, ньuрэй ‘новорожденный теленок’, эск. на ‘мать’. Sаs- (о естественном самопроизвольном действии) ‘падать’ (о лучах), ‘расти’ (о ветках, побегах) (ср. НЯ ‘колоть’, ‘пронзать’)—индонез. sаsаr ‘нацеливаться’, маньчж. сiv.сu- ‘совать’, ‘втыкать’, ‘насаживать’, кор. ссо- ‘падать’ (о лучах), ‘жалить’, тюрк, sïs/sïs ‘вертел’ и sаsur ‘нанизывать, чередуя одно с другим’ (ср. кор. саль ‘жало’, ‘стрела’).

Конечно, не всякое а в первом слоге заменило собой древнее /. В тех словах ДЯЯ и их иноязычных соответствиях, где имеется только а, нет оснований предполагать древнее *i.

§ 9. Вопрос о слоrофонеме

Время от времени в лингвистической литературе поднимается вопрос о слогофонемах в ДЯЯ. Как правило, сторонниками этой точки зрения оказываются лингвисты, не являющиеся специалистами по ЯЯ. Так, акад. Л. В. Щерба писал: •«...можно себе представить язык, в котором все слоги открытые и состоят из одного какого-либо согласного и гласного а, и в таком языке фонемами будут sа, kа, tа, и т. д., а не. будет отделяться сознанием. В известном отношении к подобному состоянию, по-видимому, приближался древнеяпонский язык, что и отразилось на японском алфавите» [61, 8].

Разумеется, если мы имеем дело с языком, в котором есть только один гласный (безразлично какой, раз гласные не различаются), и каждый согласный сопровождается этим гласным, мы должны будем признать наличие в нем слогофонем. Число их будет равняться числу согласных, иначе говоря, — числу слогов, состоящих из согласного плюс гласный. Однако в ДЯЯ было не только а, но и еще семь гласных. Все они дифференцировали значения. Разных слогов насчитывалось 88, а в раннем ДЯЯ еще больше — по крайней мере ПО —число для фонем слишком большое.

Вместе с тем — и это самое главное — в языке со слогофонемами морфологические границы должны проходить по границам слогов. Морфема может быть равна слогу, быть двусложной, трехсложной или даже четырехсложной, но она не может быть меньше слогофонемы, т. е. не может состоять только из согласного или гласного, не равного слогу. Очевидно, что слова в языке со слогофонемами были бы очень длинны, что крайне неэкономно. Но теоретически нельзя отрицать возможности существования языка со слогофонемами при любом количестве гласных. Ведь вовсе не обязательно считать, что каждый звук должен быть непременно особой фонемой. Фонемой может быть, например, дифтонг, если он не разделяется морфологической границей, стечение согласных, тождественных по месту образования (типа рf, mр, mb, nt, nd).

Казалось бы, что условию «морфема не меньше слога» удовлетворяют корни китайского языка и — еще в большей мере — китайские заимствования в японском, поскольку они фонетически упрощены. Однако для суждения о фонеме в таких языках, как китайский и вьетнамский, имеется еще один критерий, отсутствующий в японском, — рифма. Сам акад. Л. В. Щерба, отмечая, что в китайском рифмуется не целый слог, а лишь его последняя часть (так называемая финаль), говорил, что «наличность понятия рифм в китайском языке свидетельствует все же о каком-то двучленном делении китайских „словозвуков"» [62, 453]. Ясно, что рифмоваться может

как минимум фонема, а не ее часть. Во вьетнамском стихосложении слоги с трифтонгами могут рифмоваться со слогами с дифтонгами, т. е. в рифмовке не участвует не только начальный согласный, но и первый элемент трифтонга. Значит, слог не является фонемой и в этих языках.

Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы в ДЯЯ считается тот несомненный факт, что носители языка, в котором нет закрытых слогов и стечений согласных, не в состоянии произносить согласный без гласного. Можно ли считать фонемой звук, который носитель языка не в состоянии произнести? [см. 60, 3]. На это можно ответить: если фонема не является отдельным словом, произносить ее изолированно нет необходимости. Носители современного русского языка не могут произнести звонких согласных б, д, г без гласного призвука, так как в исходе слова они уже оглушены. Это значит, что в данной слабой для них позиции они не отличаются от глухих. Но звонкие согласные не перестают быть самостоятельными фонемами потому, что отличаются от соответствующих глухих в сильной позиции — перед гласными и сонантами. Согласные в ДЯЯ существовали только в сильной позиции — перед гласными. В исходе слога они были в ПЯЯ (что видно из сопоставлений с другими языками), но затем выпали или стали относиться к последующему слогу (если при устранении стечения двух согласных между ними вставлялся «паразитический гласный»).

Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы можно было бы считать слоговой характер агглютинативных суффиксов, префиксов и частиц. Однако при слиянии двух слов, второе из которых начинается с гласного, в ДЯЯ происходило устранение зияния — один из гласных, чаще первый, выпадал. Так, вместо wа-gа iто ‘моя милая’ в «Манъё:сю:» часто встречаем ■wаgiто (wа ‘я’, -gа ~ суффикс притяжательного падежа, iто ‘милая’— имя существительное). Очевидно, что в wа-g-iто морфологические границы вычленяют согласный -g- как формант падежа принадлежности.

Кроме того, глаголы и прилагательные имеют в ДЯЯ в основном флективное спряжение, при котором морфологическая граница между корнем глагола и окончанием проходит между согласным и гласным: tör-u ‘беру’, ‘берешь’, ‘берет’ и т. д.— tör-i ‘беря’— tör-е ‘бери!’ и т. д. При таком спряжении конечный гласный имеет определенное грамматическое значение — является служебной морфемой, присоединяемой к корню. Корень глагола не может произноситься и употребляться отдельно, но это не аргумент в пользу теории слогофонемы: ведь и русский корень бер- так же не применяется отдельно, как и ДЯ tör-, хотя и состоит из звукофонем.

Если мы подвергнем морфологическому анализу неизменяемые, казалось бы, имена и сравним их с соответствующими глаголами и другими именами, близкими по значению и звучанию, то увидим, что и в них нередко можно найти общую:с другими словами часть с согласным исходом плюс словообразующий гласный: аm-i ‘сеть’, аm-u ‘плести’, аma ‘рыбак’ (этимологически ‘плетельщик’). Независимо от того, будем ли мы членить аma на две морфемы или нет, с фонологической точки зрения аma отличается от аmu одной гласной фонемой.

Что касается японского алфавита, сложившегося в IX—XII вв., то он является слоговым потому, что состоит из упрощенных начертаний тех иероглифов, которые в VIII в. применялись в роли слоговых букв. Таким образом, его слоговой характер объясняется экстралингвистическими, историческими причинами.

Е. Д. Поливанов писал: «В языке же, где есть ku, kо, tu, tо, конечно, элементы слога могут выделяться и морфологи-зироваться, но раз k u t отдельно не представимы, на них можно смотреть приблизительно так же, как на кинему палатализованное™ в русском, морфологизованную и передающуюся по аналогии, но невозможную без прочих работ» [54, 42]. Но дифференциальный признак палатализованности — приближение языка к нёбу — является одним из движений органов речи, которые производятся одновременно при произнесении мягких согласных. А k и t представляют собой особые фонемы, предшествующие по времени произнесения гласному [подробнее см. 59, 28-32].

Теория Н. Я. Марра о диффузных звуках побудила некоторых лингвистов обратиться к ДЯЯ как к языку со слогофонемами, т. е. как к языку, стоящему якобы на более ранней стадии развития, чем языки со звукофонемами: «Во многих типах и группах языков, в том числе и языков культурных народов — языков, самым широким образом распространенных в современном мире, — делимость потока речи не доведена до такого дробного деления, как звукофонема. Полистадиальность здесь обычно сказывается в том, что, вследствие тех или иных условий, несколько звуков выделены уже как звукофонемы, другая же часть их существует в виде еще слогофонем, обычно типа открытого слога, т. е. согласный + гласный. Отношение в этих языках между числом звукофонем и слогофонем оказывается колеблющимся в очень широких пределах. Наиболее архаичными в этом случае будут те языки в которых немногие звукофонемы еще только начинают выделяться из слогофонем и почти еще не выделились (таков, например, японский язык)» [48, 38—39].

Но самостоятельность звукофонем в ДЯЯ подтверждается не только тем, что они могут быть морфемами, но и их ролью при различении родственных корней (см. § 11).

Проф. Е. М. Колпакчи, большой знаток истории ДЯЯ, писала: «...в древнеяпонском мы должны предположить предшествующую:стадию, характеризуемую безразличием огласовки» [4, 84].

Однако сотни соответствий с другими языками, в том числе и по гласным, показывают, что «стадии безразличия огласовки» не было не только в ПЯЯ с его восемью гласными, но и в более древний период контактов с другими языками урало-алтайской семьи. Открытые слоги в ДЯЯ — явление не исконное, а вторичное, связанное со смешением языков, устранением стечений согласных под влиянием субстрата.

Письмо

§ 10. Иероглифика и силлабика

До проникновения в Японию китайских иероглифов (во второй четверти первого тысячелетия н. э.) своего письма в стране не было. Правда, впоследствии находили слоговые письмена, относящиеся якобы к «эре богов», т. е. к мифологическому периоду. Но современный анализ по восьми гласным показывает, что это сравнительно поздняя подделка, ориентирующаяся на слоговой алфавит — «Таблицу 50-ти звуков» (т. е.. слогов), сложившийся в IX в., когда из восьми гласных осталось только пять. Но если бы эти письмена действительно относились к более древнему периоду, чем IX в., они неминуемо должны были бы отражать восьмигласную:систему, т. е. насчитывать минимум 88 силлаб, а не 48.

Тексты первых крупных памятников ДЯЯ написаны китайскими иероглифическими знаками, часть которых обозначает корневые морфемы или слова, остальные — слоги. Например: ШlйЗjfëШ Sin (jаtukо?) Jаsumаrö mагvоsu (iрu?) (К III, 42) ‘Вассал (paб? = я) Ясумаро говорит’. Знаки Ё ‘вассал’ и В ‘говорить’ не содержат сами по себе никаких указаний на то, как могли произноситься обозначаемые ими слова. Их чтение восстанавливается по аналогии с другими сходными предложениями, записанными по слогам. Но не все комментаторы читают их одинаково. Так, одни полагают, что автор, говоря о себе, должен был употребить глагол с вежливо-скромным оттенком значения mаwоsu, другие — нейтральный iрu. Знак Й (ср. jаsu-ki ‘простой’) обозначает первую морфему сложного слова — имени автора. Но нельзя сказать, что этот знак применен здесь в качестве слоговой буквы, так как значение иероглифа сохраняется, хотя в произношении сомнений нет. Лишь знаки 73 ma (‘10000’) и IS (‘товарищ’) употреблены здесь как слоговые буквы, т. е. независимо от значения морфем, которые они обозначают в китайской письменности. Ма-rö ~ мужское имя, встречающееся и самостоятельно. В «Манъё:сю:» оно пишется uā. Такая система письма, при помощи которой каждый слог ДЯЯ записывался любым из целого ряда омонимичных знаков, называлась мана (‘настоящие имена’), впоследствии — манъё-.гана (‘временные названия, [примененные в] «Maнъë:cю:»’, в отличие от «постоянных», иероглифических).

Проанализируем с точки зрения соответствия между звучанием и написанием песню 854 из «Maнъë:cю:», записанную только маной:

Таmаsimа-nö ‘В Тамасима,
Кönö kараkаmi-ni В этой реки верховьях,
Вl ■ Iре-ра аrеdö [Мой] дом хотя и есть,
Кimi-wо jаsаsimi Вас постеснявшись,
Аrараsаzu аriki [Его я] не открыла’.

Форма танка (короткой песни), состоящей из пяти стихов, требовала применения пяти синтагм длиной в 5—7—5—7—7 слогов. Каждому слогу на письме соответствует отдельный знак. Но в третьем стихе находим шесть знаков, а в пятом — восемь. Думаю, что нарушения метра тут нет, так как при соседстве двух гласных один из них выпадал (см. § 7). Иначе говоря, можно думать, что третий и пятый стихи фактически произносились iрераrеdö и агараsаzаriki (такое слитное произношение сложного сказуемого подтверждается тем, что в других стихотворениях -zu + -a пишется как один слог -zа-). В третьем стихе при чтении его в пять слогов сливаются подлежащее и сказуемое, т. е. не возникает сложного слова, даже окказионального. Думаю, что «лишний» слог на письме поставлен исходя из морфологического принципа, что нередко встречается в «Maнъë:cю:». Если бы увеличение числа слогов в стихе было возможным, то встречались бы стихи по шесть и восемь слогов без стечений гласных. В действительности же в большинстве случаев графического «удлинения» стиха конечный гласный одного слова сопровождается начальным гласным следующего: tаdа-ni арu mаdеni (М, 3584) ‘до тех пор, пока fмы не] встретимся лично’, kоjеtе zö а-gа kuru (М, 3589) ‘[горы] перейдя, я прихожу’, iто-tö аrlsi (М, 3591) ‘с любимой был’, imö-mö аrаnаku ni (М, 3593) ‘даже любимой не было’, Мukо-nö urа-nö (М, 3595) ‘бухты Муко’ и т. п.

Однако нельзя сказать, что выпадение одного гласного на стыке слов во избежание стечения гласных было обязательным. Встречаются стихи, где такого выпадения нет (т. е. общее число слогов не превышает пяти или семи), что было возможно благодаря наличию паузы, например между подлежащим и •сказуемым.

Иногда выпадение гласного отражается и на письме: а-gа тораnаkuni (М, 3587) ‘я и не думаю’ (тораnаku вместо отораnаkа), но таких случаев явно меньше.

Правила письма мaнъë:гaнoй можно сформулировать так: а) при стечении гласных в одном слове происходит выпадение одного из них; два соседних слога превращаются в один: Маturаgаtа (М, 868) ‘волость Сосновой бухты’ (вместо Маtu ~ urа-аgаtа); б) каждый слог слова (в том числе и последний) записывается отдельным знаком, независимо от того, с какого звука начинается следующее слово того же стиха. Видимо, это делалось для того, чтобы облегчить читателю членение стиха на слова, а не для более точного отражения звучания,, т. е. именно по морфологическому, а не по фонетическому принципу.

Многие знаки мaнъë:гaны обозначают слоги, которые в той или иной мере соответствуют звучанию китайских морфем, записываемых этими знаками, причем конечный согласный китайского слога отбрасывался: Я mаti читалось mа, ffi nаm.— nа, u поfj — по, i? kар — kа, * mаt — mа, Щ tоk — tо, а китайскому дифтонгу соответствовал монофтонг: u jао применяется для записи японского слога , =ē mао — для записи то, * tаl ~ для записи и т. п.

В IX—X вв. когда количество лексических заимствований из китайского возросло, такого рода знаки стали передавать-звучание канго точнее. То, что в мaнъë:гaнe читалось (Щ, впоследствии передавало слог с дифтонгом — rеi; ср. также: (Щbеi, то (€) — mаu, га (й.) — гаu или r’аu, jе (Щ— jеu.

Но употребление таких знаков стало при этом принципиально иным: в мaнъë:гaнe при записи японских слов они играют роль слоговых букв. а, используясь для записи заимствованных слов, обозначают их морфемы как единство звучания иi значения.

Когда точн начинается история письменности в Японии, — сказать трудно [см. J, 23[. Введенная китайскими и корейскими иммигрантами иероглифика продолжала оставаться китайским письмом, пока ее знаки не стали употребляться в текстах как: слоговые буквы. Следует отметить, что помимо указаний на. произношение японских слов из таких текстов мы получаем; неопровержимые данные о порядке морфем в словах и предложениях в ДЯЯ. Между тем в обычном тексте на камбуне знаки располагаются в порядке, характерном для китайского-предложения.

В немногочисленных заимствованиях, зафиксированных в памятниках VIII в., конечные согласные не отбрасываются, а снабжаются добавочным гласным: ЗЕЛН-JJЛ (М, 3827) gо-го ~ ku-sаmu... sugu-rоku ( < *fjo-lok-sam... sиrjlоk) ‘5—6—3... ду-пель-шесть’ (об игре в кости). Очевидно, что китайский диаvtект, ныне называемый У, из которого производилось подобные заимствования, еще имел тогда начальное tj- ( > ДЯ g-), конечные -р, -t, -k, m-, n-, f]-, а само название диалекта звучало *//o > Я (произношение слов, заимствованных из диалекта У, называется gооп).

Среди знаков мaнъë:гaны есть и такие, которые обозначают односложные корни ДЯЯ: ’Л kо ‘ребенок’, > b kо- ‘маленький’ (префикс), # > ‘мука’, fffi ‘корзина’. Когда эти знаки употреблялись в своем собственном значении, названном здесь, они оставались идеограммами, не превращаясь в буквы фонетического назначения. Если же ими писались слоги в словах совсем другой семантики, они становились функционально равными слоговым буквам. Ясумаро, записавший «Кодзики» со слов сказителя, для облегчения чтения делал примечания, указывая, какие знаки надо читать как слоги (в его формулировке оtö-iюо тоtе [wijö] ‘[пусть будут] звуками’).

Нельзя сказать, что текст без знаков-букв был вовсе лишен указаний на грамматические форманты. Знак 2- (японизирован-ное чтение sj) обозначал формант родительного падежа -по, u — частицу то ‘и’, ‘также’, ffi — формант деепричастия -tе, № — связку nаri или вообще заключительную форму глагола. Отражены в иероглифическом тексте и некоторые счетные слова. Так, отрывок itfc—föWЗР, вне всякого сомнения, читается könö рutараsirа-nö kаmï-то (К, 26) ‘и эти двое богов тоже’. Далее Ясумаро пишет просто tt—ft > ‘эти два бога’, опуская счетное слово раsirа.

Некоторые китайские предлоги соответствуют японским формантам падежей. Так, -fë ‘в’ обозначает -яг —суффикс да-тельно-местного падежа: Rй, очевидно, читается kökö-ni ‘и вот’, ‘тогда’, ‘тут’; uЁifë — umi-nö раtе-ni (К, 73) букв. ‘в рождений конце’ (т. е. ‘рожая в последний раз’). Знак u обозначает суффикс выделительного падежа -ра: itu kö-ра (К, 120) ‘это’, ‘он’.

При сличении иероглифического текста памятников с их переводом на ДЯЯ, восстановленном современными филологами, бросается в глаза, что ряду слов перевода в оригинале ничего не соответствует. Так, в переводе чрезвычайно много разных показателей вежливости как в отношении лиц, к которым обращаются, так и в отношении лиц, о которых идет речь. Например: ЯЗС (К, 120) комментатор читает sönö mi-ui-ni (К, 120) ‘ее почтенному отцу’; u прочитано mаwоsitаmарiki (там же) ‘промолвить изволила’ и т. п. Думается, что в эпоху родового строя говорили проще. Авторы подобных реконструкций полагают, что Ясумаро, записавший «Кодзики», просто не передавал, сократил подавляющее большинство вежливых вспомогательных глаголов и аффиксов, потому что, во-первых, для них не нашлось китайских эквивалентов и, во-вторых, их запись по слогам потребовала бы слишком много места и времени. Правильнее, однако, поступают новые комментаторы, читающие эти знаки соответственно sönö tlti-ni (К III, 139) ‘ее отцу’ и iрiki ‘сказала’. Ведь для префикса вежливости тi-Ясумаро нашел эквивалент — знак u (‘высочайший’): uïïi mi-mötö (К III, 95) ‘[в] почтенное местожительство’ (бога Суса-ново). Значит, в тех местах текста, где этого знака нет, не было, видимо, и префикса mi-.

Знаками-буквами пишутся имена собственные, а также названия предметов, имеющих магическое значение: JlШ (К III, 96) рirе ‘платок’ ( < ’плавник’). Им надо взмахнуть три раза, чтобы избавиться от змей или ос. Знаками-буквами передаются сказуемые в заклинаниях: ft^ШШ'&Ш'&ftuШЗimЗï- (К III, 96) Uti-ра роrароrа, tо-ра subusuЬи ‘Внутри [пусть будет] свободно-свободно, а снаружи — тесным-тесно’.

То, что для некоторых грамматических морфем ДЯЯ нашлись соответствующие знаки, не значит, что они применялись везде, где этого требовала грамматика ДЯЯ. Частота их употребления определялась грамматикой китайского языка (вэнь-яня).

По слогам в «Кодзики» записаны и песни, сочиненные тем или иным героем эпоса.

Таким образом, выходит, что слоговое письмо применялось там, где было важно донести до читателя не только смысл, но и звучание, где замена данного слова синонимом была бы нежелательной.

К древнейшим надписям, использующим мaнъë:гaнy, относится зафиксированное примерно в VI в. название храма Ш'^rу u’ā Osisaka[-nö\ mljа и др. В подобных записях собственных имен один знак независимо от своего значения передавал только один слог японского слова. Однако позже, в эпоху Нара. одним иероглифом стали писать японские слова (в том числе и многосложные), синонимичные тем китайским словам, которые записывались данным иероглифом. Китайское чтение иероглифа тут уже не принималось во внимание. Так, знак ? мог обозначать или слог si (любого слова с этим слогом) или слово ‘ребенок’, синонимичное китайскому слову цзы, обозначаемому этим же знаком. Сложность такой системы письма усугублялась тем, что знак, например & kаnе ‘металл’, мог быть употреблен для обозначения любой морфемы, звучащей kаnе, независимо от ее значения: йИ kаnе-turuwаsurе-kаnе-turu ‘трудно было забыть’ значение иероглифов ‘металлический журавль’ никак не учитывалось); И ikаri ‘якорь’ (значение иероглифа ‘гнев’); лрйЗй jama\a\to ‘страна Ямато’ (значения знаков ‘восьми пядей след’). Есть и случаи, когда два знака

обозначают односложное японское слово: tëf а (междометие), uu mё ‘морские водоросли’. Два знака могли обозначать и одну двусложную морфему: ’Рu nuru- ‘тепловатый’. Впрочем, в подобных случаях мы скорее всего имеем дело с идеограммами, так как по иероглифам можно судить о значении слова, даже не зная его японского звучания. Были и написания шуточного характера: л-f— (‘81’) обозначало слоги kuku (независимо от значения слова, в которое они входили, поскольку kuku могло значить ‘9[X]9’).

Однако чаще один слог записывался одним китайским знаком. Сначала для обозначения какого-либо слога употреблялось ограниченное количество знаков, затем — по мере усвоения все большего числа иероглифов — их число росло. Так, для передачи слога в посмертных документах императрицы Суйко (VII в.) употреблялось три знака, в «Нихонги» — около двадцати, в «Maнъë:cю:» — свыше десяти, но к концу VIII в. широко употреблялись только три знака, наиболее легких для написания. Такой отбор и создал условия для появления в IX в. двух азбук — катакана и хирагана, которые возникли не непосредственно из иероглифов, а именно из знаков мaнъë:гaны [катакана — путем упрощения уставного написания (л kа uз №), хирагана — из скорописного начертания иероглифов (* > kа)].

Но и после того как эти азбуки сложились (к ним можно причислить и хэнтайгану с ее более вычурными знаками, применяющуюся в больших надписях, на вывесках, в каллиграфии), мaнъë:гaнa, хотя и ограниченно, продолжала применяться в течение нескольких веков. Да и в современной письменности мaнъë:гaнoй по традиции пишутся многие фамилии, имена, топонимы и даже некоторые имена нарицательные: -ХЭfc. ‘Кумэ, Кубо’, uu ‘[п-ов] Ното’, u ‘Исэ’, SS Furо ‘ванна’, mudа ‘зря’, %u kеgа ‘рана’ и т. п.

Филологи XVIII в. так называемой Национальной школы (Коkugаku) нарочито писали многие слова мaнъē:гaнoй.

Изучение манъё.таны осложняется тем, что чтения иероглифов брались не из одного, а из нескольких китайских диалектов, иногда через посредство корейского. В «Кодзикк» преобладает gооп ~ произношение диалекта У (современный район Шанхая — Нанкина), в «Нихонги» — kапоп (букв, ‘ханьские звуки’), т. е. применяется произношение северного диалекта. В более древних текстах отражено китайское произношение эпохи Чжоу (знаки Ш ki, 73 tо, & га, Ж gа, jа и т. п.). В результате один и тот же знак мог применяться для обозначения разных слогов, например: Ж. — для gа, gё или gï. Если заимствование производилось из одного диалекта, но в разные эпохи, мaнъë:гaнa могла отражать фонетические изменения, происходившие в этом диалекте. Недаром она используется для восстановления звучания китайских слов того времени.

В манъё.гане были специальные знаки для передачи слогов т: начальными звонкими. Правда, нередко такие слоги обозначались знаками для слогов с начальными глухими, но обратное встречалось редко.

В эпоху Хэйан были случаи применения манъё.ганы для указания на различия по ударению.

Таким образом, система письма в древней Японии была смешанной по своему характеру. Значительная часть написанного в то время (если не большая часть дошедшего до нас) представляет собой перевод на старописьменный китайский язык (вэньянь). Если учесть, что грамотные люди читали в то время и китайских классиков и буддийскую литературу на китайском языке, придется признать, что большая часть того, что писалось тогда в Японии, и львиная доля того, что читалось, было написано на вэньяне. Однако при чтении вслух все это, кроме ритуальных буддийских текстов, сразу переводилось на ДЯЯ. Поэтому написанное на камбуне, в том числе и китайская литература, не считалось в полной мере текстом на иностранном языке. Это было скорее всего одним из способов записи речи вообще — наиболее компактным и понятным для лиц разных национальностей, которые читали его вслух по-своему, подобно китайцам, носителям разных диалектов.

Были в Японии и свои писатели, писавшие на камбуне даже стихи. Антология таких стихов uuМ «Кwаlfшsаu» появилась в свет почти одновременно с «Манъё.сю:».

Еще ученый XVIII в. Исидзука Тацумаро обратил внимание на то, что не все омонимичные, казалось бы, знаки манъё.ганы применялись в текстах VIII в. для написания слогов, которые впоследствии стали звучать одинаково. Оказалось, что для 21-го слога есть две серии знаков. В каждом слове с одним из этих слогов применялся любой из имевшихся знаков, но только одной серии.

Работа Исидзука оставалась неопубликованной. На нее обратили внимание лишь после появления работ Хасимото Син-кити, который вскрыл и причину указанного явления — разное произношение 21 пары слогов, зависящее от разных гласных ДЯЯ [см. 31]. После этого восьмигласие ДЯЯ было широко признано и использовано для этимологии и исторической грамматики.

Лексика и словообразование

§ 11. О родственных корнях

Корни ДЯЯ большей частью не являются изолированными, а входят в группы близких по звучанию и значению комплексов. Так, isi ‘камень’, isо ‘каменистый берег’, isа-gо ‘песок’ [где -gо ( = kö) ‘мелкий пpeдмeт’ < Ao ‘ребенок’] не случайно имеют две общие фонемы и сходную:семантику.

Мi (срединная форма глагола mi-ru ‘видеть’) и тё/та-*глaз’ тоже близки.

Названия шести чисел образуют пары с разными гласными:

рitö ‘один’ mi ‘три’ ‘четыре’ рutа ‘два’ mu ‘шесть’ ‘восемь’

Слово, обозначающее удвоенное число, образуется путем замены i на u, ö на а.

Общеизвестна пара ачi ‘старший брат’— аnе ‘старшая сестра’.

Использование разных гласных для различения двух близких слов присуще маньчжурскому языку: аma ‘отец’— еmе ‘мать’ ( ~ ДЯ ото ‘мать’); hаhа ‘мужчина’— hеhе ‘женщина’ ( ~ Я kаkа ‘баба’) и т. п. Использование приема перегласовки как средства словообразования в алтайских языках отличается регулярностью и распространяется также и на часть заимствованной лексики.

Но в ЯЯ такой регулярности нет. Один и тот же способ различения крайне редко повторяется дважды, и то только в том случае, если семантические различия в обеих парах слов совершенно аналогичны (как в числительных). Отсутствие регулярности, объясняемое индивидуальным, не повторяющимся более смысловым различием между корнями, не позволяет считать звук, один или два раза различающий корни, словообразующим формантом. Так, mi ‘три’ и mu ‘шесть’ мы не можем расчленить на корень *m- и форманты -i и -u. Перед нами два родственных корня (mi и mu), т. е. нечленимые морфологически морфемы, близкие по звучанию и значению, но не восходящие к общему предку. Иначе говоря, у нас нет оснований предполагать, что в идентичных фонетических позициях из общего корня могли бы развиться два чем-то различающихся корня. Значит, в таких случаях мы имеем дело не с суффиксацией, а с корнеобразованием. Даже в и mi нельзя обнаружить внутреннюю флексию.

Морияма Такэси в статье «О соответствии ö—u как реликтовом явлении в древнюю эпоху. Опыт исследования дифференциации значений», отмечая, что в ряде случаев по-разному огласованные слова семантически близки, сопоставляет в этом плане и такие слова, как ‘глаз’, mi-ru ‘видеть’ и mör-u ‘нянчить.’ (т. е. ‘присматривать’); mаге ‘толпа’, ‘стая’ и mörö ‘все’ [см. 36, 6—7]. Общим для последней пары является значение «группа одушевленных однородных предметов» [ ~ кор. мурu ‘толпа’, ‘стая’, ‘рой’, кирг. мурвл ‘обилие’, нан. мa:poн ‘косяк (рыбы)’]. К последним в качестве РК я причисляю и möri ‘роща’ (как «группа неодушевленных однородных предметов»). В хантыйском слове мерu, имеющем значения ‘тол па’, ‘стая’, ‘табун’, ‘рощица’, общим является семантический ком-понент «скопление однородных предметов». Видимо, в прото-японском и протокорейском языках этот корень расщепился посредством перегласовки (кор. морэ ‘песок’). Для ДЯЯ такой способ был неизбежен, так как конечнослоговые согласные в нем отпадали. Следовательно, нужны были иные средства для дифференциации корнеслов.

Перегласовка использовалась и для образования многих: глагольных РК:

  • kazu ‘число’ : kazop-ë ‘считать’;
  • kok-u ‘молотить’, ‘теребить’ : kak-u ‘скрести’;
  • kik-u ‘слушать’ : kag-u ‘обонять’;
  • mor-u ‘капать’, ‘накладывать’ : mаr-u ‘испражняться’;
  • mëgur-u ‘обходить кругом’ : mag-e’/mag-u-ru ‘сгибать’;
  • nap-u ‘вить’ : napa ‘веревка’ : nape’ ‘росток’, ‘рассада’;
  • tir-u ‘осыпаться’ (о листьях), ‘падать’ (о снеге) ( — кор. mmэр-эдu- ‘опадать’, ‘осыпаться’, эвенк, торока- ‘пылить’), tiri ‘пыль (крупная)’ ( ~ индонез. tjirit ‘навоз’, ‘грязь’, ‘мусор’, коми чup[й-\ ‘крупяной снег’) : tur-u ‘вешать’, ‘подвешивать’, ‘удить’ (- ~ индонез. turun ‘спускаться’, ‘падать’), turi ‘удочка’ (—монг. tuiu ‘столб’), turugi ‘меч’ [—маньчж, mуpу ‘ремень, на который подвешивается меч’, горно-алт. mу-лунг ‘коса’ (волосы), индонез. tuli-tuli ‘шнур (для привязывания ножен криса к поясу)’, эвенк, mуmэ-кэн ‘меч’ : tare/tar-u-ru ‘свешиваться’, ‘капать’ [ — кор. tai- ‘вешать’ < cр.-кор. tэl-(SМ, 97), тюрк, tara- ‘расчесывать’, ‘рассеивать’, tarï- ‘сеять’]. Общий семантический компонент у всех глаголов типа tVr-«падать (свешиваться) сверху вниз».

РК образовались путем замены не только гласных, но и согласных:

  • pit- ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’ : pidi ‘грязь’ ( —хак. niде- ‘пачкать’, ‘грязнить’, монгор. рudаō ‘грязный’);
  • kata- ‘твердый’ : kadi ‘кузнец’;
  • kapa ‘кожа’ : kapi ‘ракушка’ : kabi ‘колос’;
  • kaji ‘весло’ : kadi ‘руль’ (—нан. кудэ ‘руль’, таг. gaоd ‘гребля’).

Однако встречаются и РК, различающиеся двумя звуками: na ‘овощи’, ‘зелень’ : nаmа- ‘свежий’, ‘сырой’, ‘недозрелый’ : nape’ ‘росток’ ( —монг. nа-böi ‘листва’).

Сопоставим такого рода материально близкие пары РК двух, языков:

‘овощи’ — кор. наль- ‘сырой’
nаmа- ‘сырой’ — кор. намуль ‘овощи’

Можно было бы ожидать, что слова, имеющие больше одинаковых фонем, будут ближе и по значению. Но в данном случае фонетически ближе слова, расположенные в горизонтальных рядах, а семантически — по диагонали. Думается все же, что в глубокой древности слова, более близкие фонетически, были ближе и по значению. Затем в одном из языков значения пары слов видоизменились — они обменялись одним из семантических компонентов. Это явление распространено довольно широко. Несовпадение значений затрудняет нахождение соответствий в других языках. Но поскольку такие два РК различаются между собой не особой морфемой, а фонемой (как минимум — одной), за которой не закреплено какое-либо собственное, пусть даже служебное, значение, эта фонема, участвуя в выражении лексического значения, обозначает и тот семантический дифференциальный признак, которым данный корень отличается от родственных.

Остальные дифференциальные признаки могут совпадать у нескольких РК. Так, в словах звукового типа kVgV прослеживается общее значение кривизны, сгибания:

kаgi ‘крюк’, ‘ключ’: kаgаm-u ‘гнуться’, ‘сгибаться’ ( ~ индонез. kаkï ‘нога’, мар. кагыр ‘кривой’, чув. какāр ‘крюк’, ‘клюка’, кирг. кагыл- ‘вбиваться’, ‘вколачиваться’);

kög-u ‘грести’ (нагибаясь) [—индонез. kоkоl ‘сгибаться’, ‘наклоняться’, kоkоt ‘изогнутый’, ‘крюк’, якут, кого ‘крюк’ (деревянный), тур. kök ‘корень’];

kugi ‘гвоздь’, ‘костыль’:kuguse ‘горбун’:kukur-и ‘нырять’ ( —удм. кук ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, кокырес ‘согнутый’, чув. кукāр-какар ‘искривленный’).

Если признать семантическую близость приведенных слов, то и внутренняя форма слов ktikïjkuku- ‘стебель’ (—индонез. kuku ‘ноготь’, ‘коготь’, ‘копыто’) и kukuрi ‘лебедь’ ( — тюрк. qivлi) также окажется обладающей семантическим компонентом сгибаемости. И в этих близких корнях мы наблюдаем обмен семантическими дифференциальными признаками, различающими их: фонетически слово ДЯЯ может быть ближе к одному, а семантически — к другому слову. Так, kökörö ‘сердце’—тюрк. kökйz ‘грудь’ (ног. коькирек) и köffйl ‘сердце’, ‘желание’, ‘чувство’.

Разные группы РК не разобщены между собой, а связаны (частью фонем и одним-двумя компонентами значения). Так, значение слова kubi ‘шея’ может быть разложено на следующие семантические компоненты: 1) цилиндрический [полый] предмет, 2) нечто, сужающееся к середине, 3) нечто, могущее сгибаться (ср. тип kVgЧ): tе-kubi ‘запястье’, аsi-kubi ‘лодыжка’, kubisu/kibisu ‘пятка’, kubir-u ‘сжимать, перехватывая посередине’ (—тур. kubur ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, индонез. kеbuk ‘полая деревянная или бамбуковая трубка’, коми гум ‘полый стебель растения’, ‘все, похожее на полый цилиндр’). Ср. в осетинском:

«.k’u-.bаl ‘шея’, ‘голова’, k’sеbiï.t ‘затылок’ (относится к группе слов звукового типа kbl, обозначающих круглое)» [43].

Слово kubi имеет РК — kudа ‘трубка’ [ ~ кор. кульmmуtс ‘(дымовая) труба’, маньчж. гулдурu ‘труба’ (закрытый желоб), тюрк. qudu-{ ‘колодец (цилиндрический)’, коми куд ‘лукошко’, удз kulа ‘труба’, индонез. kuduk ‘затылок’, яв. gundаn ‘горло’]. Праформой kudа была *gulda (в языке удэ сохраняется -/-, а в ДЯЯ - -d-).

И kudа имеет общий с kubi семантический компонент — «цилиндрический предмет». Но есть и новый оттенок — «направление вниз» (см. тюрк, qudщ ‘колодец’), о чем свидетельствуют РК kudа-r-u ‘опускаться вниз’, kudirа ‘кит’, kudtt ‘отбросы’, ‘отходы’, kudаk-u ‘толочь’, ‘измельчать’ [ ~ тув. кудурук ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна), удм ~ кыд ‘отруби’, ‘шелуха’, индонез. kudung ‘об(от)резанный\ ‘искалеченный’ (ср. слав, куц-ый, осет. k’udur(on) ‘чурбан’. k’udi ‘хвост’)].

На сродство корней ДЯЯ впервые обратил внимание проф. Андо: Масацугу, который считал близкими корни слов tото ‘вместе’, tотu ‘богатеть’, tomu(ru) ‘останавливать’, tamu(ru) ‘собирать’, ‘копить’, tumu ‘складывать’. Подобных групп он привел четыре, отметив при этом, что в ЯЯ их можно подобрать очень много [см. 29, 226]. Но Андо: вовсе не считал» будто каждая группа приведенных им слов имеет один общий корень [ср. 35, 440], состоящий из одних согласных. Для приведенных выше слов он дал формулу «t + гласный + [29. 226], т.е. включал гласный в корень. Это формула звукового типа (по терминологии В. И. Абаева), наделенного рядом общих семантических компонентов.

Правильность подобных сближений можно в ряде случаев доказать наличием в других языках корней, материально близких обоим японским РК. Если же двум РК противсстоит одно слово, имеющее значение обоих японских РК, значит, можно предположить расщепление протояпонского корня на два РК или конвергенцию двух РК в один корень, имевшую м есто в прошлом в языке, с которым производится сравнение. Таким образом, вопрос о корнеобразовании в ПЯЯ и вопрос о лексических параллелях в других языках оказываются тесно связанными. Так, uлmi ‘море’ и uxmi ‘гной’ можно считать РК при учете эским. uма- ‘море’, ‘содержимое вместилища’, ‘гной’; kар- ‘менять’ > ‘покупать’ и kарi ‘ракушка’ имеют общий семантический компонент «хватать» ( ~ тюрк. qар- ‘хватать’, ‘похищать’, таг. kарit ‘держание’, ‘схватывание’, рус. хаn-аmь)^ Но и корень kарi ‘ракушка’- ~ тат. кабыр-шк ‘ракушка’, таг.. kаbibi ‘съедобный моллюск’, индонез. kераh ‘моллюск’, ‘двустворчатая раковина’. Сравнивая эти РК, надо учитывать и этнографические моменты: использование раковинных денег на

многих островах Тихого океана и характер первобытной торговли, при которой «покупающий» сам брал то, что ему нужно.

Сравнение лексики ДЯЯ с корнями других языков, контакты носителей которых с предками японцев представляются исторически и географически вполне вероятными, позволяет сделать вывод, что лексика ДЯЯ имеет много общего с лексикой полисиллабических агглютинативных языков соседних народов Восточной Азии. Некоторая (меньшая) часть этих общих корней представлена и в индоевропейских языках, в том числе и в русском.

§ 12. Словообразование

В ДЯЯ обнаруживается уже довольно большое количество сложных и производных слов (о родственных корнях см. § 11). Имена имели очень мало аффиксов (об аффиксах см. § 16). В сложных именах с атрибутивной связью:сточняющий компонент всегда предшествует уточняемому: kаjа-по ‘тростниковое поле’, kаmi-ре ‘верховье’, ‘верхняя часть’, suwе-рitö ‘гончар’ (suwе ‘керамика’), sе-nаkа ‘спина’ ( ‘спина’, nаkа ‘середина’). В качестве первого компонента сложного имени часто выступает адъективный корень: nikо-dе ‘мягкие руки’, niрi-mиго ‘новый дом’, tаkа-kï ‘укрепление на высоком месте’, sаninurТгсö opopasl-/rö uрё-ju (М, 1742) ‘с большого моста, окрашенного [в] красный [цвет]’ (см. также § 18).

Существует несколько фонетических примет сложных слов, отличающих их от словосочетаний, не связанных посредством формантов:

1) озвончение начального глухого уточняемого компонента (имеет место только при отсутствии другого звонкого в этом компоненте): tаkа-dönö ‘высокие палаты’, nаni-götö ‘какое дело’, sаsа-bа ‘листья (ра) низкорослого бамбука’, рi-ziri ‘правитель’, ‘мудрец’ (букв, ‘солнце знающий’);

2) чередование (в именном корнеслове) с -а- (в исходе первого компонента сложного слова): ‘глаз’, но mаdо ‘окно’ ( ‘дверь’); sаkё ‘рисовая водка’, но sаkаduki ‘чара’; раnе ‘лодка’ (e < *ë), но рunаkо ‘корабельщик’; uрё ‘верх’, но uраni ‘верхний груз’ (добавочный вьюк лошади); kаgё ‘тень’, ‘отраженный свет’, но kаgаjаku ‘сиять’ (jаku ‘гореть’); kаzе ‘ветер’, но kаzаmаturi ‘моление богу ветра’; ‘рука’, но tа-dunа ‘поводья’ (tunа ‘веревка’); иге ‘верхушка дерева’, но urаbа ‘листья на верхушке’; köwе ‘голос’ (формы на kсwа-появляются лишь в начале эпохи Хэйан). Чередования -bе с -bа-, -sе с -sа-, -jе с -jа, -dе с -dа- обнаружить не vдалось [см. 30, 37-42];

3) чередование (в составе отдельного корнеслова) с -ō-или -к- (в исходе первого компонента сложного слова): kl ‘дерево’, но kökё ‘вид мха’ (букв, ‘дерева волосы’); kаtni ‘бог’, но kа-mаnusi ‘настоятель’ (букв, ‘богохозяин’), kаmumisо ‘божественное одеяние’ {тi—префикс, см. § 16); tukï ‘луна’, но tu-kujо ‘лунная ночь’; umisаti ‘морская добыча’, но sаtubitö ‘охотник’: kuri ( < *kurï) ‘каштан’, но kurusu ‘каштановая роща’;

4) в сложном слове уже не действуют правила сингармонизма. В отличие от неодносложного простого слова, где не могли употребляться о и ö, е и ë\ е и е, ё и ё, в сложных словах такие «несовместимые» гласные встречались беспрепятственно даже в соседних слогах: wоtö-kо ‘мужчина’, nöbо-по ‘верхнее поле’, nikо-jökа-ni ‘улыбаясь’ и т. п. Это дает возможность отличить в ряде случаев простое слово от производного и сложного. Такие слова, как kökörö, tökörö. огла-сованы одинаково, как простые, что не подтверждает гипотезы о наличии в этих словах древнего непродуктивного суффикса -rö. Форма mёd-е ‘любя’ указывает на наличие морфологической границы между корнем с исходом на согласный и флексией -е ( < *-ë). Разная огласовка компонентов многих сложных слов свидетельствует о сравнительно позднем (лишь в ДЯЯ) их образовании;

5) если первый компонент сложного слова заканчивался, а второй начинался на гласный, один из этих двух гласных выпадал: kаnuti ( < C'.kane ‘металл’ + uti ‘битье’) ‘кузнец’, tökiра (М, 805) ‘вечные cкaлы’ > ’вeчный’ «tökö ‘вечный’+ ‘скалы’), kunuti (М, 797) ‘внутри страны’ (Кkшii ‘страна’ + uti ‘внутри’), раjаmаdukарl (К, 306) ‘гонец’ ( < paja- ‘быстрый’+ uma ‘лошадь’ Л'-tukарï ‘посланец’), kаrерi (К, 335) ‘подсушенный вареный рис’ ( < kare ‘засыхая’4-iрi ‘вареный рис’), tаkаma (К, 182) ‘высокое небо’ «tаkа ‘высокий’4-аma ‘небо’), könurе (М, 827) ‘вершина дерева’ ( < kö-nö-ure), utаgё (J, 117) ‘попойка’ ( < uti-agë ‘рукоплескания [во время попойки]’) и др. Таким путем образовались и некоторые служебные слова: nаri (связ-кa) < -я/ (суффикс дательного пaдeжa) + ari (‘быть’);

6) компоненты сложного слова не могли быть разделены даже минимальной паузой. Это подтверждается на материале поэтических произведений, где неоформленная часть сложного слова не может составлять отдельного стиха, слово не может начинаться в одном стихе и заканчиваться в следующем.

Иногда сложное слово характеризуется несколькими признаками одновременно. Казалось бы, одним из главных признаков сложного слова в отличие от словосочетания должно быть отсутствие у первого компонента падежного суффикса. Однако есть примеры лексикализовавшихся именных словосочетаний, содержащих суффикс родительного падежа -по, а также устаревшие к VIII в. -nа и -tn (см. §§ 25 и 26).

О слиянии оформленного определительного словосочетания в одно слово можно судить по наличию в нем перечисленных выше фонетических признаков, имеющих место лишь при едином значении комплекса: mа-tu-gё ‘ресницы’ (букв, ‘глаз волосы’), kö-nö-kurе (М, 4053) ‘полумрак в чаще’ (букв, ‘деревьев сумерки’).

При стечении гласных мог выпадать либо первый, либо второй. Так, wаgа iре ‘мой дом’ давал wаgаре (М, 816 и 837) либо wаglре (М, 841). Устранение зияния посредством выпадения одного из гласных возможно лишь при отсутствии ощутимой паузы между определением и определяемым (что вообще характерно для ЯЯ): wаgiто ‘моя милая’ и т. д.

Иногда в сложном слове сохраняются древние фонетические признаки одного из корней, исчезнувшие у него при употреблении в качестве отдельного слова. Так, древнее i находим в kitаsi/kаtаsiро ‘твердая соль’, jōkösimа/jökösаma ‘кренящееся на бок’, ‘кривда’, sаkаsimа/sаkаsаma ‘наоборот’, аkаrа-simаkаzе ‘шквал’ (но аkаrаsаmа-ni ‘внезапно’), kаkusimа-nij kаkusаmа-ni ‘таким образом’, kötösimа/kötōsаma ‘иначе’.

Некоторые сложные слова были в то время уже устаревшими. Так, название кустарника семейства бобовых со вздутыми плодами красного цвета аkа-kаgаti (К, 103) Ясумаро считал устаревшим и пояснял как imа-nö ророduki ‘нынешний пузырник’ (ср. роро ‘щеки’ и аduki ‘красная фасоль’).

В Аdutnа ‘Восток’ можно выделить лишь ma ‘промежуток’, ‘место’ ( ~ протоурал. ma ‘земля’, эским. ма ‘обширное пространство’). Аdu- же на японской почве не этимологизируется (ср. эст. idu ‘восток’). Если adu- < idu ‘восходить’ (ср. Idu— название полуострова на востоке Японии), то аduma означает ‘место, [где] восходит’.

Сложное слово могло состоять из трех и большего числа корней: mаmа-аni-wоtö (К, 123) ‘неединоутробные старшие [и] младшие братья’, оро-gё-tu-рimе (К Ш, 84) ‘великая богиня еды’ ( ‘еда’), ki-sаri-тоti (К, 160) ‘приносящий еду для покойников’ (ki ‘приходя’, sаri ‘уходя’, тоti ‘имеющий’), mа-nаsi-kаtu-ma (К, 193) ‘прочный остов [лодки, плетенный из побегов бамбука] без прозоров’ и др.

Не для всех свойств сложных слов найдены объяснения. Так, отрицательное прилагательное nаsi ‘нет’, ‘не имеется’ в сложном слове выступает в заключительной форме (а не в определительной, как в словосочетаниях, и не в виде адъективного корня, как другие прилагательные): mï-nаsi-gо ‘сирота’ (букв, ‘тела-без-ребенок’), mi-nаsi-gара (М, 2007) ‘река без воды’, jаmu töki nаsi-ni (М, 915) ‘без перерыва’. Эта особенность nаsi сохраняется и в НЯЯ: kаnе-nаsi-ni ‘без денег’.

Иногда начальный глухой второго компонента не озвончается: роtа-kuрi ‘тлеющая головешка’, tō-kаma ‘острый серп’ и др.

В ряде сложных слов первый компонент усекается на один — последний — слог: tögаri ‘соколиная охота’ (tö < töri ‘птица’), аbumi ‘стремена’ «аsi-рumi букв. ‘ного-топтание’). Особенно часто усекается -du в midu ‘вода’: mitubо ‘пузыри на воде’, ‘пена’, miduku ‘мокнуть в воде’, miwэ ‘фарватер’ (букв, ‘воды хвост’), idumi ‘источник’ (букв, ‘выходящая вода’, глагол в заключительной форме, ср. выше Аdumа).

Не во всех сложных словах происходит выпадение одного из гласных, оказавшихся рядом. В прозаических текстах, даже записанных силлабически, мы не можем установить, происходило ли устранение зияния или нет: mе-usi ‘корова’ ( ‘сам-ка’), тоtе-аsоbi-mönö ‘игрушка’ (аsоbi ‘игра’), kаzаriuma ‘украшенная лошадь’, kараоtö ‘шум реки’, ороиml-ni (М, 1089 и 2741) ‘в огромном море’ (стих из пяти слогов — значит, оба находящихся рядом гласных могли сохраняться).

05 образовании слов путем редупликации (полной или частичной) см. § 14.

В ДЯЯ встречаются сложные глаголы следующего состава:

1) субстантивный корень-(-простой глагол: sirizöku ‘отступать’ (siri ‘зад’), mеараsu-ru ‘сватать’ (девушку) (араsu-ru ‘сводить’), kотu ‘рожать детей’ (um-u ‘рожать’);

2) соединительная основа глагола 4-простой или производный глагол: kаrisöku ‘выкосить’, miоkuru ‘смотреть в даль’, ‘провожать глазами’ и т. п.

Наконец, в ДЯЯ в фонетически единое цеiое иногда сливаются косвенное дополнение и глагол-сказуемое: Аsаgīгlgö-товl kаrigаnе sö nаku (М, 3665) ‘[В] утреннем тумане прячась, гуси кричат’; simаgаkurеnuru (М, 3692) ‘укрылся [на] острове’ [на наличие сложного слова указывает озвончение начального глухого k- второго (и третьего) компонента]. Есть и случаи слияния дополнения с определяющим его сказуемым определительного предложения: wаgiтоkо-gа tökiаrарigörö-mö... (М, 3666) ‘одежду, выстиранную любимой...’; kё-по ni-kотönö (К, 193) ‘существа с волосами мягкими’. Такие сложения не давали даже окказионального слова и имели не лексическое, а скорее синтаксическое происхождение; поэтому проф. Е. М. Колпакчи интерпретировала их как случаи «частичной инкорпорации» [см. 59, 39]. Правда, в ДЯЯ в отличие от языков, где инкорпорация является несравненно более частым приемом образования единиц, больших, чем слово, в подобных случаях мы не находим сокращения фонемного состава сливающихся слов (нет лишь формантов, указывающих на синтаксическую позицию каждого компонента данного новообразования, поскольку они перестают в таких случаях быть самостоятельными членами предложения). Немногочисленные примеры такого рода типологически не характерны для ЯЯ.

§ 13. Табу

Определенное влияние на обновление лексики ДЯЯ оказывало распространенное в той или иной степени у всех народов табу на слова, особенно связанные с охотой и рыболовством. Запрещение употреблять названия промысловых животных, птиц и рыб было связано с убеждением первобытных людей, что животные понимают человеческий язык и сами умеют говорить [см. 49]. Вместо запрещенных наименований употреблялись так называемые подставные слова (по-японски imi-kötдbа). Табу распространялось и на названия орудий лова, самих охотников и рыболовов.

Так, в «Кодзики» дичь называется kё-nö аrаmönö, kё-nö nikотönö (К, 193) ‘существа с волосами грубыми, существа с волосами мягкими’. Отсюда и слово для животных вообще — kёdаmönö/ kёmönö букв. ‘волосатое существо’. Рыба называлась раtа-nö рirömönö, раtа-nö sаmönö (К, 193) ‘существа с плавниками широкими, существа с плавниками узкими’, хотя в быту фигурируют и слова ‘рыба’, Iwо/uwо ‘рыба’. Думается, что название для птиц töri значило букв. ‘добыча’ [от глагола töru ‘брать’, который применялся, когда речь шла об охоте ( ~ тюрк. tоrсï ‘птицелов’)].

Орудия лова назывались просто sаtl ‘удача’: umisаti ‘морская удача’, т. е. ‘удочка’, jаmаsаti ‘лесная удача’, т. е. ‘орудие охоты’.

Если сопоставить tиri-bаri (К, 193) ‘удочный крючок’ с корнем ti, который применялся, когда этот крючок проклинали (чтобы на него другой ничего не мог поймать), то обнаружим, что бранное слово ti ( ~ тюрк. tik ‘шить’, ‘втыкать’, индонез. tikаm ‘укол’) было табуированным, а обычное tиri-bаri ( ~ и.-е. *bhar- > pyc. бор, борода) является подставным.

Сам охотник назван jаmаsаti-рikо (К III, 134) букв. ‘лесной удачи муж’, а рыболов — umi-sаti-рikо (там же) ‘морской удачи муж’. Не исключено, что и другое название рыболовов — аma (этимологически ‘плетельщик’) является по происхождению подставным.

Охота на птиц названа в «Кодзики» tоri-nö аsоbi (К, 164) букв. ‘птичье развлечение’.

Безусловно, подставным является название для волка и большой змеи оро-kаmï (J, 156) букв. ‘великий бог’ или mа-kаmï (там же) ‘настоящий бог’. Такие слова заменяли запретные, которые не сохранились. Древнейшие запретные слова «отпугивают названное существо, иногда его оскорбляют и сердят» [49, 3], поэтому подобные слова заменялись.

Доказательством того, что приведенные слова являются подставными, а не обычными названиями промысловых животных, является и то, что они записаны в тексте «Кодзики» по слогам, что неукоснительно делается во всех случаях, когда речь идет о каких-либо магических действиях. Вера в магическую:силу слова была очень сильна в древней Японии. В мифах животные наделены даром речи.

Животных семейства кошачьих в древней Японии не было. С тиграми японцы были знакомы только по рисункам и по рассказам очевидцев, побывавших в Корее. Но шкуры тигров уже ввозились, и слово tоrа (М, 199 и 3833) было заимствовано: Каrаkuni-nö tоrа tö iрu kаmï-wо... (М, 3885) ‘Бога, называемого тигром страны Кореи...’ [ср. тюрк, tо ~ trа- ‘резать (рвать?) на куски’]. О кошках nе-kо упоминаний мало. Возможно, ( < C'.nia?) — звукоподражательный корень.

Японский медведь — kuma — черный с белым пятном на шее (РК — kurа- ‘темный’, kuто ‘туча’). Kumа ~ кор. ком, эвенк. ломоты. Тем не менее kuma могло быть подставным словом. В сложных словах на первом месте kumа- означал ‘огромный’: jарirö kumаwачi ‘огромный крокодил в восемь саженей’, ku-mаkаsi ‘огромный дуб’.

Лисица в фольклоре Дальнего Востока занимает большое место. Название ее во многих языках табуируется. ДЯ kitunеj Āutunе, возможно, < ki-ku- (‘желтый’)-Wи+wяe ( ~ халха унэг).

Подставным является слово nе-zumi ‘мышь’ (букв, ‘[в] корнях живущая’). «Две мыши» (белая и черная) символизируют день и ночь, бег времени (см. J, 559).

Наименование кур niра-tu-töri (К, 129) ‘домашняя (дворовая) птица’ также выглядит описательно. Звукоподражательное kаkе (М, 2800) ‘петух’ [ср. kаkе-mаku (М, 813) ‘то, что [яj скажу’] впоследствии было вытеснено словом wо-dоri букв. ‘самец-птица’. Не было ли и это результатом языкового табу, но уже не охотничьего, а домашнего, к которому относят запреты на названия и мыши, и даже волка?

Часто табуируются также названия ножа, меча. Каtаnа ‘нож’ обычно возводят к kаtа ‘сторона’ + (ср. nаg-u ‘косить’), т. е. противопоставляют обоюдоострому. Но эвенк., нег. кото ‘нож’, кхмер, kаt ‘резать’, таг. kаtау ‘бойня’, ‘убой’ (скота), kаtаd ‘кусок’, ‘обрезок’ говорят о том, что и первый корень связан со значением «резать», а возможно, и «твердый». Тurugi ‘меч’ выглядит подставным, происходящим от tur-u ‘висеть’ («у якутских охотников на Вилюе нож [называется] mу рус» [49, 124]); tаti ‘меч’ (букв, ‘режущее’) в «Кодзики» иногда заменяется на ml-раkаsi ‘носимое у пояса’ (ср. НЯ wаki-zаsi ‘кинжал’, букв. ‘[на] боку воткнутое’).

Значения слов, подвергающихся табу, нередко совпадают в разных языках, по крайней мере частично. Гораздо меньше совпадений в подставных словах. Но есть и они.

В якутском слова «седло» и «вьюк» заменяются подставным хара ‘черное’ [см. 49, 128]. Можно предположить, что и в

ДЯЯ kura ‘седло’ < kигa ‘темный’, тем более что и запретное якутское слово бi«гыp ~ -ДЯ ni ‘груз’, ‘вьюк’, nör-u ‘садиться (верхом, на лодку и т. п.)’.

Такие запреты относятся к возникшим позже охотничьих дорожным табу. Недаром само mi-ti ‘дорога’ включило в себя префикс вежливости mi-ti-mata ‘дорог развилка’ он отсутствует).

Е. М. Колпакчи обратила внимание на то, что многочисленные имена богов в «Кодзики» по сути не являются собственными именами, а говорят о том, что делают эти боги. В имя богини солнца само pi ‘солнце’ не входит: Ama-terasu букв. ‘Небоосвещающая’ ( ~ индонез. awang ‘небо’, terang ‘дневной свет’, эвенк, mыргал- ‘светать’). Если же ter-as-u есть вежливая форма от ter-u ‘освещать’, то Amaterasu будет значить ‘[B]небеLcияющая’.

Само название запрета в ДЯЯ imi соответствует якутскому запретному слову iмimар ‘выминать шкуру’ [см. 49. 130].

Табуироваться может и счет. И действительно, мы видим, что никак нельзя верить числам, называемым в мифах. Обычно называлось число, которое считалось счастливым. Так, магическое действие совершалось трижды [например, три раза (mi-tabi) взмахивали волшебным платком, чтобы избавиться от змей или ос]. Неоднократно у богов рождается по трое детей (миф об Аматэрасу, Сусаново, Тукуёми и др.). Охотник трижды просит брата-рыбака обменяться орудиями лова. Три года охотник живет в подводном царстве.

Еще чаще применялось число «восемь», которое в глубокой древности было, видимо, предельным, хотя в языке мифов есть уже и слова то/по ‘сто’ и ti ‘тысяча’. Но точно считались лишь дети богов, их имена и поколения; в других случаях предпочитались числа «три» и «восемь». Так, небесные боги шлют посланца утихомирить земных, три года он не возвращается; тогда посылают второго, через восемь лет — третьего. Jаsimаguni (К, 129) букв. ‘страна восьми островов’ в действительности значит ‘островная страна’ или ‘страна множества островов’. При погребальном обряде происходили гульбища: pi jaka jo jаjо (К, 160) ‘дней — восемь дней, ночей — восемь ночей’, что комментатор поясняет обычно как ‘несколько дней и ночей’. В песне Сусаново говорится:

Jаkшпо tаtu Восемь облаков встает,
Iduто jареgаki Восемь рядов оград Идумо.

Но поскольку система счета уже создалась и без нее трудно было обойтись, слушателям мифа могло показаться, что восемь это не так уж много. В ряде случаев это число было увеличено: у земного бога Опокунинуси было 80 братьев (jaso), детей—momo jaso’180’. Имя Уatipokö-nö kamï означает ‘бог 8000 пик’. На небесный совет собирается jароjörоdu-nö kаmï (К, 154) ‘8 000000 богов’, если считать, что jörödu ( ~ кор. ёрэm ‘большое число’) означало ‘10000’, а не множество вообще.

Какое-то время, но также в глубокой древности, предельным числом было, по-видимому, тото ‘сто’. Некоторым подтверждением этого может служить и редуплицированный характер этого слова, и то, что при счете сотен применяется не тото, а ро (см. выше), как и при счете десятков не töwо ‘десять’, а sо. Нередко тото ‘сто’ применялось в значении множества вообще: тотоtоri-nö tukuwеsirö-nö mönö (К, 188 и 196) ‘приданое на столиках, поднять которые [в состоянии лишь] 100 [человек]’; тото tаrаzu jаsо kumаdе-ni (К, 170) ‘на дороге [с числом] поворотов 80, меньшим, чем 100’ ( = ‘нa длинной дороге к вечности’).

Мото tаrаzu букв. ‘не хватая [до] ста’ превратилось в постоянный эпитет к jаsо ‘80’, а также (по одинаковому первому слогу) и к jаmаdа-nö miti ‘горной дороге’. Мото tаrаzu в «Maнъë:cю:» ставится и перед i[so\ ‘50 , а также перед другими словами, начинающимися на i-\ ikаdа ‘плот’, ituki ‘священное дерево’ [Мото tаrаzu itukl-gа jеdа-ni... (М, 3223) ‘На многочисленных ветвях священного дерева...’].

Всего в «Maнъë:cю:» насчитывается 29 сложных слов с тото в значении ‘много’ в качестве первого компонента: то-тоkusа-nö kötö (М, 1456) ‘разнообразные (всевозможные) слова’; тото-ni ti-ni pitö-ра iрu-tömö (М, 3059) ‘хотя люди говорят по-всякому (букв, на сто, на тысячу ладов)’, тото-titаbi (М, 774) ‘10000Э (или 100, 1000) раз’=’много раз’.

В мифах сравнительно новых, где прощупывается историческая подоплека, появляется и новое предельное число ti ‘тысяча’. Охотник делает рыбаку iрораri (К, 193) ‘500 крючков’ вместо утерянного одного, затем tiраri ‘тысячу крючков’; tiрirönара (К, 170) ‘веревка в 1000 саженей’; силач приносит iроbikiisi (К, 123) ‘камень [, такой тяжелый, что его должны были бы] тащить 500 [человек]’. В «Манъё:сю:» есть девять слов, начинающихся на ti в значении ‘много’: tiрunе (М, 1067) ‘много судов’ и др.

Довольно поздно в языках появляется абстрактное слово «число». В первой части «Кодзики» его еще нет: А-tö imаsi-tö tömögаrа-nö ороki-sukuпаki-wо kurаbёtеmu (К, 114) ‘Давай сравним, чьих сородичей больше: моич или твоих’ (букв. ‘Я-и ты-и сородичей много-мало сравним-ка’). Вместо абстрактного слова kаzu ‘число’ употреблено сложное слово, состоящее из антонимичных прилагательных. Сам процесс счета в мифах не находит отражения. Это дает нам право предположить, что на ранних этапах развития ДЯЯ счет был запретным делом (ср. в русском Цыnлят по осени счumаюm — по суеверным представлениям, подсчет только что вылупившихся цыплят до добра не доведет).

«Нечистым» (kеgаrе ‘скверна’) считалось все связанное с пролитием крови (отсюда kеgа ‘рана’), в том числе менструации, роды и смерть. Роженица строила себе клетушку, обмазанную глиной (ubu-jа ‘родильный дом’ ~ тюрк, ubut ‘стыд’, uщu ‘рожать’— РК), верх которой украшался перьями баклана < и), птицы, которая легко ловит рыбу и легко ее отрыгивает. Это должно было способствовать легким родам. Видимо, древние японцы чувствовали связь между словами u ‘баклан’ и и ‘получать’, ‘мочь’ ( ~ тюрк. u ‘мочь’), um-ti ‘рожать’.

Для покойника строили то-jа ‘похоронный дом’. Подставными словами для sinu-ru ‘умирать’ было usu-ru ‘исчезать’, kаmuаgаr-u (К, 213) букв. ‘боговозноситься’ (применялось только в речи о вождях). Впоследствии такого рода подставные слова начинают считаться более вежливыми.

Эхо называлось jаmа-Ыkо (М, 3680) букв. ‘горный принц’, а впоследствии kо-dаmа букв. ‘дух дерева’.

При указании на число богов употреблялось счетное слово раsirа букв. ‘столб’, что также связано с поклонением силам природы, в частности лесу. Однако, как отмечает Зеленин, первобытному человеку было чуждо представление о едином духе-хозяине всех гор, всех рек и т. п. [см. 49, 119]. Каждая гора, река, каждое озеро имеют своего духа-хозяина (см. рус. Медной горu хозяйка). Вот чем объясняется такое богатство японского пантеона. Земной бог Орэkuninиsi-nö kаmï(‘Бог великий хозяин страны’), вынужденный уступить свою власть представителю «небесных богов», удаляется в потусторонний мир, завещая поклоняться ему на определенной горе (ср. бур. лус ‘хозяин вод, рек и озер’, рус. русалка). Nusi ‘хозяин’ употреблялось и при вежливом обращении к людям: А'-gа пиsi'-nö mi-tаmа tаmарitе... (М, 882) ‘Получив почтенную душу моего хозяина...’ > ’Пoлyчив от Взс любезную помощь...’. Ср. СЯ jаmа-по kаtni прост, ‘мегера’, ‘моя жена’ ( < ’горный бог’).

Часто табуируются, как известно, и названия вождей и жрецов (как сопричастных к пролитию крови или обладающих таноственной силой). Такое слово, как ml'-kаdо (сначала ‘ворота дворца’, потом ‘дворец’, ‘государственное учреждение’, ‘государство’ [см. М, 4245]). превращается в описательное название императора; mi-jа (М. 29 и 315) ‘дворец’ (букв, ‘почтенное жилище’) после VIII в. приобретает значение ‘принц’. В «Кодзики» вождь называется еще kimi, что словари X в. объясняли как «название верховного», т. е. как РК к слову kаmi ‘верх’. Уже в «Vlанъёхю:» kimi ‘употребляется и в роли местоимения 2-го лица. Kаmi ‘верх’— РК kаmï ‘бог’ ( ~ тюрк. qаm ‘шаман’). Возможно, что и sаmа — именной суффикс со значением вежливости в НЯЯ восходит к тунгусо-маньчжурскому сама ‘шаман’ (ср. постпозитивное употребление nusi, о котором пишут комментаторы «Манъё:сю:»). Главный жрец храма назывался kаmu-nusi, что скорее значит ‘шаман-хозяин’, чем ‘хозяин богов’: ведь жрецы выше богов не ставились, хотя им тоже приписывалось небесное происхождение.

Обрядами, связанными с табу и очищением от скверны, ведал особый род imi-bе. Очищение заключалось прежде всего в омовении в проточной воде. Глагол раrар-u ‘очищаться’ сохранился и в НЯЯ в значении ‘вытирать’, ‘чистить’ ( ~ фин. реrаtа). Думаю, что такого же происхождения и раrар-u ‘прогнать (злые чары)’ и раrар-u ‘платить (очищаясь от долгов)’.

Другим глаголом, обозначавшим очищение,, было susug-u ‘смыть’ (первоначально скверну, теперь — позор), поэтому tаti-раsiri-isusugiki (К, 232) я понимаю как ‘вскочила, побежала и совершила омовение’ (t—■ префикс). На то, что isusugiki означает ритуальное действие, а не торопливость, как полагают некоторые комментаторы, указывает то, что это слово написано мaнъë:гaнoй (если бы isusugiki было формой глагола isоgu ‘спешить’, то одно su — лишнее; если бы оно было формой Isоisо-su ‘спешить’, то -gi—лишнее). Да и сама ситуация подтверждает, что речь идет именно об очищении: Оро-mōnönusi-nö kаmï ‘Великий бог-хозяин вещей’, влюбившись в красавицу, превратился в nï-nuri-jа ‘[в] красное выкрашенную:стрелу’ и попал в нее... Их дочь была названа Рötö-tаtаrа-isusugi-рimе ‘Девица, [родившаяся после] очищения от проклятия (осквернения) лона’ (tаtаr-u ‘проклинать’). Но впоследствии она изменила себе имя, «ненавидя то, что называется лоном» [К, 232]. Здесь один из первых примеров того, что избегают употреблять слово по соображениям приличия.

Существовал ритуал очищения еды и питья, для чего служили специальные глиняные сосуды iрарi-bё (К, 280). Бой было принято начинать, посылая iрарijа (К, 280) ‘очищенную:стрелу’ [глагол ipapu > Hn iwаu ‘праздновать’ комментаторы «Кодзики» связывают с глаголом im-u ‘быть запретным’, ‘та-буироваться’. В ДЯЯ понятия «чистить» и «рвать» (тошнить) выражаются одним словом (pak-u)\.

Древним японцам представлялись наваждением и эпидемии — jе-jаmi (К, 270), называемые далее kаmï-nö kё (К, 270) ‘божественным наваждением’, впоследствии топопоkе ‘чьим-то наваждением’. В тексте, где речь идет об эпидемии, народ называется оро-mi-tаkаrа (К, 269) ‘великим почтенным сокровищем’, что похоже на подставное слово. Это же слово применялось и для описательного наименования отдельных людей, принадлежащих правителю: Кijоki оротitаkаrа-ni mа-sеbа... (К, 297) ‘Если [Вы] сделаете [их] своими почтенными женами (букв, чистыми великими сокровищами)...’.

Наваждением считались и некоторые физические недостатки, например, немота: mаgötö töраzu (К, 300) ‘настоящих вещей не спрашивал’, т. е. ‘был немым’; Раzimеtе аgitöрi-sitаmарiki (там же) ‘Впервые залепетал’ (аgitöрi сравнивают с аgitö ‘подбородок’).

Выше были приведены примеры подставных слов, образованных из исконных морфем. Но «запреты открывают широкий простор для сознательного заимствования слов из чужого языка» {49, 136]. Возможно, что к таким заимствованиям относятся, например, числительные — канго.

Некоторые подставные слова оказались незафиксированными в памятниках, но это не значит, что все они возникли позднее. Так, *kuti-napa ‘змея’ (букв, ‘гнилая веревка’), видимо, было древним словом; *kï-nezumi ‘белка’ (букв, ‘древесная мышь’) применялось до появления в японском китаизма risu.

Ряд слов, кажущихся подставными, появляется сравнительно поздно под влиянием буддийских верований. Так, nаkа-tu-kаml (J, 515) ‘барс’ (букв, ‘средний бог’) назван так потому, что «бог с хвостом барса» занимал центральное место среди восьми богов (лШЧi). С этого божества название было перенесено на самого барса.

Usаgiutnа ‘осел’ (букв, ‘заяц-лошадь’) — не подставное слово, а название нового для древней Японии вида однокопытных, данное по форме ушей.

Таtibаnа ‘мандарин’ (букв, ‘стоячие цветы’) — наименование нового плодового дерева, о привозе которого в Японию:споминается в «Кодзики» (от tаti-bаnа ~ названия дикого цитруса).

§ 14. Редупликация

Редупликация — полная и частичная — сыграла большую роль в японском словообразовании (чисто грамматическая роль ее в ДЯЯ невелика). В основном путем полной редупликации усиливается лексическое значение повторяющегося корня: tömödömö (К, 147) ‘все вместе’, kötögötö-ni (К, 144) ‘всё’, kunuti kötögötö (М, 796) ‘все в провинции’, раrоbаго-ni ото-роjuru kаmö (М, 866) ‘представляется очень далекой’.

Редуплицированное слово чаще всего является наречием: ijöjö mаsumаsu (М, 793) ‘все более и более’ (mаsumаsu ~ редупликация глагола mаsu ‘увеличиваться]’), siчubisiшbi (К, 168) ‘тайком’ (редупликация срединной формы глагола si-nub-u ‘таиться’), nаропарэ-ni (М, 800) ‘послушно’, ‘без возражений’ (повторяется корень наречия), nаkачаkачi (М, 3033) ‘очень’, ‘никак’ (nаkа ‘середина’).

Удвоенный корень мог получать оформление прилаrательного: Aga mi-kökörö sugasugasi (К, 107) ‘Мое настроение хорошее’, pinepinesi (М, 3848) ‘состарившийся’, ‘лежалый’ (о зерне), potöpotösiku-ni (М, 1403) ‘еще немного’, më роnö-pono’si (J, 659) ‘глаза подслеповаты’.

Нередко редупликация получает глагольное оформление: kamï-wo kаmu-tudореtudореtе (К, 153) ‘собрав богов божественным собранием’, kamu-jarapijarapite (К, 99) ‘изгнали божественным изгнанием’,итiитitе (К, 74) ‘родив’, itu-nö tiwakiti-wakitе (K, 182) ‘мощно прокладывая [себе] дорогу’. Такое повторение основы имеет скорее видовое, чем словообразовательное значение (изменения лексического значения и категориальной принадлежности основы не происходит). Ср.: Sаkаri-ni sakeru umë-nö раnа... (М, 851) ‘Цветы сливы, цветущие пышным цветом...’, где редупликации нет, но имя sak-ar-i ‘цветение’ и sak-u ‘цвести’ образованы от одного корня.

Ряд названий парных частей тела представляет собой повторение односложного корня: mimi ‘уши’, роро ‘щеки’, тото ‘ляжки’ (отсюда по внешнему сходству и тото ‘персик’, ср. записанную несколько позже сказку о Мото-tаrо: — мальчике, «родившемся из персика»).

В терминах родства редупликация еще мало применялась. Зафиксированы только: titi ‘отец’, papa ‘мать’, mаmа- ‘сводный’, ‘неродной’ (mamatiti ‘отчим’, mйmарара ‘мачеха’), pi-pigo ‘правнук’.

Редупликация одного слога в именах использовалась в основном для наименования многочисленных по своей сущности предметов: sasa ‘низкорослый бамбук’, kuku ‘стебли’, sisi ‘звери’ > ’мяcо’ (чаще оленя и вепря), susu ‘копоть’, ‘сажа’, suzu ‘колокольчики’ (звукоподражание?), seze ‘стремнины’ (удвоение se ‘стремнина’), tutu ‘трубка’, ‘вид птиц’, tödö ‘морской лев".

Nаnа ‘7’ и тото ‘100’— редупликации, выражающие множество вообще (а не четность).

Маma ‘обрывы’, ‘крутизна’ (сохраняется в диалектах Гумма, Ниигата, Нагано).

Повторением одного слога образовывались и наречия, преимущественно звукоподражательные: kaka naku — о клекоте орла. kogo — о звуке при трении или разминании чего-либо, tödö ~ о стуке в дверь, топоте копыт, sisi —о крике оленей, tаdа ‘прямо’, ‘непосредственно’, ‘только’, jaja ‘чуть-чуть’, sosо ‘понемножку’ (двигаться).

Выше представлены почти все редупликации односложной-корня. Их немного потому, что в ДЯЯ было мало различающихся между собой слогов.

Гораздо большую роль играет редупликация двух слогов: sarasara ‘снова’, ‘повторно’ > (то же sаrа-ni), töкitöki ‘время от времени’, ‘иногда’, tökidöki ‘в свое (определенное) время’ \Tökïdöki-nö раnа-ра sаkеdōmö... (М, 4323) ‘Хотя цветы цветут в свое время...’], sibаsibа ‘часто’, l.аtugаtu-mö (М, 652) ‘по крайней мере’, ‘хотя бы’ (от глагола katu ‘терпеть недостатки’), onöonö/onömöonömö ‘каждый’, kusagusa ‘различный’ (от kusa ‘трава’), kuraguratö ‘темно [в глазах]’ (от kura-’темный’), körögörö-pa (М, 487) ‘долгое время’ (от körö ‘время’), kбтоköто ‘взаимно’, ‘друг другу’ [от kömo ‘и это’ (J, 311)]| takatakani (М, 4107) ‘с нетерпением (ждать)’ (от taka- ‘вы! сок’, т. е. ждать, поднимаясь на цыпочки [см. J, 410]) и др (см. также §§ 16 и 21).

В целом, однако, удвоений двуслогов в ДЯЯ не так уж много. Некоторых ныне употребительных редупликаций тогда не было. Так, отсутствовало pikapika ‘блистая’, хотя глагол pikar-u ‘блистать’ есть. Имеющиеся редупликации являются повторением корней, употребляющихся и самостоятельно. А ономатопоэтических наречий, образованных путем удвоения неупотребляющихся самостоятельно двуслогов, почти не было, хотя в НЯЯ их много. Немало таких наречий (или ономатопоэтических слов) начинается со звонкого согласного, который в ДЯЯ почти не встречался в анлауте (зафиксировано лишь bisibisi — о шмыгании носом). Допустим, что они появились позже. Но pikapika не могло быть образовано позже VIII в., так как в IX в. корень глагола pikar-u звучал уже Fikа-. Значит, в случае более позднего образования мы имели бы FikаFikа, в СЯЯ — дikадikа. Однако в ономатопоэтиках переход p- > /*’- > Л- не произошел. Можно предположить, что они сохранились в СЯЯ в прежнем виде (без озвончения начального глухого второго компонента и с начальным p-) с древних времен. Полное их отсутствие в текстах ДЯЯ можно объяснить или тем, что они еще не появились в то время, или тем, что они были достоянием каких-то диалектов, считались слишком вульгарными, натуралистическими и не могли поэтому найти доступ в лирическую поэзию. Sawasawa-ni ‘с шумом’ хотя и звукоподражательное слово, но корень его находим в глаголе sawaku (М, 924) ‘шуметь’ (о птицах), что соответствует СЯ sawagu и zawa-mek-u (s- > z-). Таким образом, особой группы четырехсложных ономатопоэтик с неупотребительным двусложным корнем, как в СЯЯ, мы в ДЯЯ не находим. Правда, прилагательное tadutadusi (М, 575) ‘одинокий’, ‘рискованный’ не имеет в текстах однокоренных соответствий, но это можно считать случайностью. Важно, что слова такого типа оформлены как прилагательные, наречия или глаголы и тем самым входят в систему частей речи, а не являются в ней каким-то чужеродным элементом.

Не меньшее значение имела для словообразования в ДЯЯ частичная редупликация (первого или последнего — второго — слога корня). К VIII в. этот процесс, видимо, завершился: от новых корней частично редуплицированные основы не производились. Если в слове первый слог идентичен второму, не всегда легко решить, что перед нами — редупликация односложного корня плюс формант или удвоение первого слога двусложного слова. При сравнении töm-аr-u и tö-döm-аr-u ‘останавливаться’ находим в последнем удвоение первого слога. В рlрlku ‘быть жгучим на вкус’ [раzikаmi kutl рlрlku (J, 621) ‘перец рот обжигает’] и рlрlrаku ‘испытывать жгучую боль (резь)’ редупликация принимает глагольное оформление.

Значение частичной редупликации глагола -— указание на многократность или продолжительность действия: tatak-u ‘стучать’ (ср. рус. тук-тук), stisum-u ‘продвигаться вперед’ (ср. sum-u ‘жить’ < ’дышать’), susur-u ‘хлебать’ (РК sup-u ‘сосать’), susuk-u ‘обмывать’ {suk-u ‘лить себе в горло’), sоsоk-u ‘лить на кого-либо’, tаtаr-u ‘проклинать’ (ср. katar-u ‘говорить’).

Первый слог мог удваиваться и при именном словообразовании: tаtаrа ‘большие мехи’, tаtаmi ‘циновка’, ‘ковер’ [от tаiаm-u ‘складывать’ (не менее чем вдвое)], susuki ‘камыш’, sasagë ‘коровий горох’, sasanami ‘рябь’ (sаsаrа ‘мелкий’, nami ‘волны’), tutаmi ‘плотина’ (tum-u ‘наваливать’). Таким образом, некоторые частично редуплицированные трехсложные слова восходят к двусложной основе.

При повторении первого слога начальный глухой, оказавшись в интервокальном положении, мог озвончаться: më tudu-гaka-ni su (J, 471) ‘глаза испуганно округлены’, tudura ‘вьющиеся растения’, tudumi ‘барабан’ (в виде узкой трубы, несколько суженной посередине, РК tutu ‘трубка’), pibiki ‘отзвук’, kigisu/kigisi ‘фазан’ (kigi — звукоподражание крику фазана, -su —суффикс названий птиц; ср. kizi ‘фазан’), kö-gör-u ( < kör-u) ‘замерзать’.

Процесс озвончения глухого второго слога в слове с частичной редупликацией имеет место и в последующие эпохи: ДЯ tutuk- > tuduk- ‘продолжаться’,. ДЯ sasanami > Hn saza-nami ‘рябь’ и т. д. Озвончение начального глухого второго компонента характерно для сложных слов на всем протяжении истории ЯЯ. Тем самым редуплицированные слова приравниваются к сложным.

В словах, где редуплицируется второй (последний) слог, в результате чего слово получает трехсложную основу, также прослеживается связь с двусложными корнями: siрорэ-ni ‘в слезах’, ‘мокро от слез’ (от sipo ‘морское течение’, ‘соль’), turara-ni (М, 3627) ‘рядышком’, ‘в одну линию’ [от tura ‘выстраивание в ряд’, tura/turu ‘тетива’, ср. СЯ turага ‘сосулька’], umаma ‘название дерева’ (ср. tumë ‘ногти’, tum-u/tu-mаm-u ‘срывать’); Арimiш-ра рlsаsа-nlто... (М, 665) ‘Как бы долго [мы] не видетись...’; рisа-si ‘долгий’); kоbwiе ра-rага-ni (М, 4369) ‘лодочки разбросаны’.

Полагают, что по крайней мере часть таких слов является сокращением полной редупликации (ср. СЯ bаrаbаrа-nï).

К частично редуплицированным можно отнести и такие слова, как раnараdа (K, 232) ‘очень’, где повтор неполон.

§ 15. Семантика

Здесь речь идет о семантике только корней значимых слов и смысловых связях между ними (о семантике служебных морфем см. разделы, посвященные грамматике). Синонимика и ряд других проблем, относящихся обычно к семантике, по недостатку места не рассматриваются.

Известно, что значения слов не остаются неизменными. Они могут меняться в очень широких пределах. Считают, что одно и то же слово может при этом расщепиться на два омонима, например: дача ‘давание’ и дача ‘загородный дом’.

Еще чаще этимологически единые слова приобретают в разных языках различные значения: рус. poг ~ укр. piг ‘рог’, ‘угол’ (внешний), рус. noзop- ~ чеш. pozor ‘внимание’, рус. раз-бoй ~ ~ рум. rаzbоу ‘война’, рус. вama ~ ДЯ wata ‘шелковая вата’ ( < cанcкр.), рус. ne«a ~ лит. рiеnа ‘молоко’ и т. п.

Если, сопоставляя между собой японские морфемы, мы будем ограничиваться лишь корнями с явно близкими значениями, мы рискуем упустить РК с разошедшимися значениями. Но для того чтобы наши сопоставления не были произвольными, нужно использовать параллели с другими языками.

При установлении смысловых (этимологических) связей между словами ДЯЯ различаются следующие случаи:

1) два слова ДЯЯ звучат одинаково, но имеют далекие значения;

2) два слова писались одинаково, но в СЯЯ различаются ударением; в таком случае полагаем, что и в ДЯЯ они различались, т. е. были разными словами;

3) два сходных слова принадлежат к разным частям речи (например, к именам и глаголам), т. е. отличаются между собой морфологически;

4) два корня имеют одну или две разные фонемы и семантически довольно далеки.

В первом случае надо отличать омонимы разного происхождения от прямого и переносного значений одной и той же лексемы.

Во втором случае необходимо установить, используется ли в ЯЯ ударение для дифференциации лексических значений.

В третьем и четвертом случаях нужно, установив смысловую:связь сопоставляемых корней, определить, являются ли они РК или нет. Как это сделать? При семантическом подходе в отличие от чисто этимологического не обязательно прибегать к материально близким параллелям из других языков. Поскольку в логике наименования много общечеловеческого, достаточно найти одно слово (а еще лучше несколько), имеющее оба значения, присущие фонетически близким словам ДЯЯ. Наличие такого слова в другом языке считается лучшим доказательством того, что две лексемы сравниваемого языка (в данном случае ДЯЯ) обладают не случайным, а закономерным сходством [см. 57, 104]. Близость двух корней ДЯЯ убедительно доказывается и наличием в другом языке соответствующих двух слов, образованных от одного корня путем аффиксации, почти не используемой при именном словообразовании в ДЯЯ. Наконец, доказательством смысловой связи между двумя словами ДЯЯ может служить наличие двух РК с теми же значениями в другом языке. При анализе смысла слова каждое его значение надо представлять себе как набор семантических компонентов. Тогда окажется, что большая часть этого набора совпадает. Приведем ряд примеров:

1. Pune ‘судно’ : ‘сосуд’—рус. судно : судно ~ др.-нем. skif ‘лодка’ : ‘сосуд’. По форме оба предмета сходны. Оба они используются как вместилище, имеют общий дифференциальный признак «отношение к воде». Но лодка плавает по воде, а сосуд вмещает в себе воду. Вывод: это два значения одного слова, а не случайные омонимы.

2. Mune ‘грудная клетка’ : ‘конек крыши’— рус. грудь : слав, гряда ‘балка’— удм. мурес ‘грудь’ : ‘брусок, которым закладывается отверстие улья-колоды’. В ДЯЯ mune (первоначально только ‘грудная клетка’) приобретает и значение ‘продольный брус каркаса крыши’ (отходящие от этого бруса стропила напоминают ребра).

3. Катё2 ‘кувшин’5 : kam < ?- ‘черепаха’—рус. череn-ок : череn. : череn-аха —тагал. ka/a[ng] ‘панцирь черелахи’ : ka-lаlаng ‘глиняный кувшин’ (индонез. kambar ‘вид крупной черепахи’). Эти слова малайских языков близки к японским и материально.

4. Катё2 ‘кувшин’ : kama0 ‘котел’ : kamа[do]° ‘очаг’ — тагал. kаlаlаig ‘кувшин’: kаlаi ‘очаг’ (из глины) : kawa ‘котел’. В древней Японии котел составлял с очагом одно целое. После перехода к изготовлению металлической посуды название кувшина по функции могло перейти и на котел (с некоторым фонетическим изменением для дифференциации). Вместе с тем очевидна связь этих культурных слов с кор. кама, эвенк, калан ‘котел’, тюрк, qаmïс ‘ковш’. Близки к ним и эзенк. канаm ‘берестяный короб для мяса и рыбы’, индонез. kеmbаl ‘мешочек’ (по семантическому компоненту «вместилище»).

5 Надстрочные цифры указывают, каким по порядку язлязтся ударгн-ный слог в данном слове в СЯЯ Знак 0 обозначает, что сгюзо и.iеет ровный тип ударения, т. е. не имеет слогов высокого регистра.

5. Ката0 ‘котел’ : kаmа1 ‘серп’ ( — тюрк, qаm- ‘сваливать на землю, тур. каma ‘клинок’, тагал. каmрilаn длинная сабля’). Оба предмета металлические, имеют закругленную форму.

6. Kura-0 ‘темный’ : kura2 ‘кладовая’— башк. кара ‘черный’ : кура ‘хлев’, тюрк, qигаt- ‘накоплять’— индонез. gurаm ‘темный’ : kurшig ‘сарай’, ‘хлев’ (ср. рус. mемный : mемница ‘помещение без окон’).

7. Sum-i1 ‘угол’ (чаще внутренний) : sumi2 ‘уголь’ (при sum-u ‘жить’) —рус. угол : уголь (близость по цвету: в углу темно и уголь темный). Sumire ‘фиалка’- < sumi + ire ‘баночка для туши’.

8. Таkа-2 ‘высокий’ : takë2 ‘гора’ [-—тюрк. ta\ ‘гора’, кор. mхок ‘бугорок’ (SМ, 146), халха maг ‘плато’] : takë- ‘бамбук’ ( ~ эск. mакылг’u ‘длинный’, кор. mэ < jnaй ‘бамбук’, таг. tan-gkaу ‘ствол’).

9. Umi1 ‘море’ : umi2 ‘гной’— эск. uма-к ‘море’ : ‘гной’ — маньчж. омо ‘озеро’, ‘пруд’ : бур. умха ‘гниль’. Общие семантические компоненты: «жидкость», «непроточность», «непригодность для питья». Ср. эвенк. yмu:в- ‘собираться’, ‘скапливаться’ : ‘напоить’, тюрк, imйr- ‘стекать’.

10. Кита2 ‘медведь’ ( ~ кор. ком, эвенк, хумэй ‘медведь’, кума ‘нерпа’) : ‘угол’, ‘изгиб (дороги)’, ‘место, где плохо видно’ [см. J, 269]. Ср. пп. 7 и 79.

11. 7"abi ‘путешествие’ (--таг. tapak ‘шаг’, тюрк, taba ‘по направлению к’ (послелог)] : ‘раз’ ( ~ -монг. dаb-qur ‘раз’, ‘слой’, индонез. tubitubi ‘неоднократно’).

12. Kara ‘стебель’,’ствол’ : ‘кровное родство’,’род’(только в сложных словах) : ‘ручка (орудия)’. Ср. СЯ kara ‘кора’, ‘раковина’ : ‘пустой’.

13. Karasi ‘горький’, ‘пересоленный’ : karasi ‘горчица’.

14. Pata2 ‘ткацкий станок’ : ‘полотнище знамени’, т. е. вертикальная полоса материи, изготовляемая на ткацком станке ( ~ кор. nадак ‘ткань’, маньчж. хаma ‘тонкая лента’, индонез. раtаm ‘отделка одежды’). См. также п. 15.

15. Pata ‘плавник (рыбы)’ : pata1 ‘суходольное поле’ — яв. раtil ‘ядовитые плавники’ : индонез. padang ‘равнина’, ‘поле’ ( ~ алт. *pata ‘поле’, и.-е. *pet(H) ‘широкий’, ‘расстилаться’, таг. patag ‘ровный’). Общее в семантике — «плоская форма». См. также п. 14.

Выше мы сделали допущение, что слова, отличающиеся в СЯЯ ударением, различались и в ДЯЯ (разумеется, ударение в ДЯЯ не могло быть таким же. как и в СЯЯ). Но не исключена возможность того, что некоторые из них были в ДЯЯ полными омонимами, а дифференцировались позднее. Если окажется, что какая-то пара слов, не яriяющичся полными омонимами в СЯЯ из-за разного ударения, в ДЯЯ не различалась фонетически, значит, наши предположения о родстве этих слов-получат дополнительное подтверждение. Но уже сейчас ясно, что в СЯЯ для различения РК используется и ударение. Этот факт затрудняет поиски соответствий в других языках, так как очевидно, что при фиксированном месте ударения в них (например, в тюркских — на последнем слоге, в монгольских — на первом) слова, соответствующие японским, должны различаться фонемами корня или словообразовательными аффиксами, подобно тому как русским словам мука : мука в польском языке с его постоянным ударением на предпоследнем слоге соответствуют mаkа : mеkа, различающиеся коренным гласным.

Можно предположить, что японская система ударений не восходит к ПЯЯ, а появилась при складывании диалектов ДЯЯ, чтобы компенсировать отпадение конечнослоговых согласных, которыми различались слова в ПЯЯ. В некоторых диалектах ударение так и не возникло, в других — слова различаются регистром только последнего слога, например, в говоре Миэ префектуры Нагасаки, обследованном Е. Д. Поливановым.

Выше было приведено несколько сопоставлений слов, морфологически близких, но принадлежащих к разным частям речи (см. пп. 8, 13). Разумеется, есть немало слов, чья принадлежность к глаголам обусловливает наличие у них особых словообразовательных морфем. Тем самым их сопоставление с именами усложняется.

16. Ko ‘ребенок’ ( > ko- ‘маленький’, ko мука’) : корï ‘любовь’— рус. малый : мuлый [см. 57, 108].

Широко распространен в разных языках изосемантнческnii ряд МОЛОТЬ : НАЗВАНИЕ ЗЛАКА или МУКА (тюрк, tög-’толочь’, ‘молотить’ : tögi ‘пшено’) [другие примеры см. 57. 104—105]. Аналогичные ряды в ДЯЯ см. пп. 17—19.

17. Nиk-и ‘выдергивать’, ‘удалять’ : nuka ‘высевки’.

18. Kok-u’мять’, ‘обрывать (листья)’, ‘молотить’:ko ‘мука’..

19. Mom-u ‘мять’ : momi ‘неочищенный рис’ (--кор. мо-мuль ‘гречиха’); ср. mаmё ‘бобовые’.

20. Puru- ‘ветхий’ : purup- ‘встряхивать’, ‘веять’, ‘просеивать’—рус. веmхuй : веять — горно-алт. зеки ‘ittяffi’ : эс-кин ‘веялка’— тюрк, burun ‘прежде’ : bur- ‘пахнуть’— индонез. purba ‘старинный’ : рuruk ‘проваливаться (в яму)" (эст. puru ‘крошка’). См. п. 42.

21. Риги- ‘ветхий’ (с которого «лесок сыплется») : рur-u ‘идти’ (о дожде, снеге) [ ~ -кор. nnурu- ‘поливать’, ‘лить’ (о дожде), бур. бурга- ‘падать’ (о снеге), рус. nурга]. Р. Э. Миллер сопоставляет puru- с тюрк, uzun ‘долгий’, но puru- не относится к людям и семантического компонента, «долгоживущий» не имеет [ср. 22, 172].

22. 'Asa ‘утро’ (антоним—jupu ‘вечер’): asita ‘утро’ ( антоним — jupupe) : asu ‘завтра’—рус. уmро:зауmра. Считают, что asa и asu имеют общий корень, но в gействитель ности это РК, так как словообразовательных формантов нет [ср. J, •21]. Коми асыв ‘утро’ : аски ‘завтра’ (асъя ‘утренний’) — индонез. asar ‘время’, ‘момент’ : ësok ‘завтра’ (ср. таг. aga ‘утро’, ? др.-инд. asita ‘темный’).

23.  ‘очаг’:pë (счетное слово для домов) : ‘посуда’ (обожженная в очаге). СЯ /nettsui ‘очаг’ < pë-tu-pï ‘очага огонь’. РК — ‘огонь’.

24. ТаkijРtаgi ‘бурное течение’: tаglt-u ‘струиться’ (в СЯЯ taki ‘водопад’: tagir-u ‘бурлить’, ‘кипеть’)—халха даргил ‘бурное течение’, и.-е. *tek"- ‘течь’: ‘бежать’, таг. takas ‘беглец’.

25. Гaru ‘капать’: tarumi ‘водопад’ (mi ‘вода’) —таг. ta-lоп ‘водопад’ : tаluktök ‘вершина’. См. пп. 24, 27.

26. Pira ‘ровное место’: para ‘поле’, ‘степь’— индонез. pa-rаs ‘ровный’: parak ‘сад’, ‘плантация’— кор. сон-nnадак ‘ладонь’: пол ‘равнина’ [—ами (на Тайване) nара, нивх, nu-рuф ‘равнина’, но таг. раrаng ‘лес’, ‘гористая местность’, мокша nopa ‘роща’, коми nарма ‘девственный лес’, ‘возвышенность’]. Те-nö pira ‘ладонь’,

27. Таmа ‘шар’:’капля’ : ‘драгоценный камень’: tаmа-ni ‘редко’: tаmар-u ‘жаловать’, ‘дарить’ — якут, mамма ‘капля’, татар, mам-чы ‘капля’ (тюрк, tam- ‘капать’): таг. tambok ‘выпуклость’ : tamo ‘выигрывание’: кор. mыму- ‘редкий’: эвенк., удэ mама- ‘платить’.

28. Та ‘кто’: na ‘что’ (—тюрк, nе ‘что?’, таг. na ‘что’, ‘который’).

29. Таmi ‘народ’: tamï/tamu-ru ‘объезжать’, ‘кружить’(см. п. 27) : tam-ar-u ‘скапливаться’ (о воде) (РК tömö ‘вместе’: tu-mа ‘супруги’) — тюрк, tamïr ‘кровеносный сосуд’:’канал’-— татар, mамыр ‘корень’: ‘род’, ‘племя’— якут, mымыр ‘кровеносный сосуд’: muмырбар ‘кровные родственники’— таг. dаmō ‘трава’:dami ‘большое количество’—халха mамчр ‘кровеносный сосуд’: бур. диал. mабин ‘род’ (ср. и араб, даяун ‘кровь’, эск. mамах’ак ‘всё’). Логика развития значений: от первоначального сравнения (по аналогии) разветвляющихся вен и артерий с корнями растений к более позднему и более абстрактному сравнению:с разветвляющимся племенем.

30. Аjаbиm-и ‘опасаться’: аjарu- (с X в.) ‘опасный’ : aja-ni ‘странно’, ‘очень’— тюрк, aja- ‘беречь’, ‘жалеть’ :ajl ‘очень’ — халха аюул ‘опасность’: эвенк, аяву-н ‘любовь’. Логика развития значений: опасаться вообще (чего-то странного, необыч-ного) > опасаться за кого-либо, что-либо (беречь) > опасаться за любимого > любить.

31. Kusa ‘трава’: kusu ‘камфарное дерево’: kusuri ‘лекарство’—фин. kаsvi ‘растение’: kuusi ‘ель’—монг. kuSi ‘карликовый кедр’: индонез. kusa, kuskus — виды трав, чув. курйк ‘трава’: ‘растение’.

32. Kapa ‘кожа’: kabi ‘колос’: kabï ‘всходы’, ‘плесень’ — тюрк. < 7ap ‘оболочка плодного пузыря’, ‘бурдюк’: qараq ‘плева’:’веко’:’покрышка’—индонез. kapa/ ‘огрубевшая кожа’, ‘мозоль’: kapang ‘плесень’ (первобытные люди считали плесень какой-то коркой, которой могут обрастать предметы).

33. Kapa ‘кoжа’:kapi ‘ракушка’—индонез. kapa/:kераft ‘двустворчатая раковина’, ‘моллюск’— татар, кабык ‘кора’, ‘скорлупа’, ‘кожа’, ‘шкура’ : кабыр-чык ‘ракушка (в татарском; языке глухие оз’вончаются между гласными).

34. Кара ‘кожа’, ‘шкура’, ‘то, что покрывает предмет, обертывая его’: kara ‘кости’, ‘скорлупа’, ‘шелуха’, ‘сброшенная кожа (змеи)’, ‘раковина’: индонез. kараl ‘мозоль’: kаrаh кора’: kеrang ‘двустворчатая раковина’.

35. Kabï ‘плесень’: sabï ‘ржавчина’— индонез. kapang ‘плесень’: karat ‘ржавчина’. Между тем урало-алтайские языки имеют общее с ДЯЯ название ржавчины: эвенк, сэмmу, коми сiм, ханты samу, халха зэв. Это говорит о том, что в эпоху перехода к железному веку данные языки не были полностью разобщены. Но в индонезийском языке, несмотря на наличие того же корня, ржавчина была названа иначе —по сходству с kаrаh ‘пятно’, ‘нарост’, ‘корка’.

В ДЯЯ широко представлены и случаи, когда одно слово или родственные слова обозначают прямо противоположные понятия: свет и тьму, тепло и холод, начало и конец, чистоту и грязь, хвалу и брань (своего рода единство противоположностей). Это явление свойственно многим, особенно древним, языкам [ср. рус. uсходный ‘начальный’: uсход (дела) ‘конец’].

36. Kagë/kaga- ‘тень’: ‘отражение’: ‘отраженный свет (луны)’, kaga-mi’зеркало’(медное): kagajop-u’сиять’, ‘блистать’.. Пример из «Mанъё:cю:» (песня 2642):

Тömösibï-nö Светильника
Каgё-ni kаgаjорu При свете (букв, в тени) сияющий.

37. Уamï ‘тьма’ (РК jömï/jömö ‘преисподняя’): jak-u ‘гореть’— маньчж. ямч.жu ‘вечер’, тюрк, jam ‘сор’, jama ( < cанcкр.) ‘бог-царь загробного мира’, чув. ям ‘курение дегтя’ (изготовление на огне черного дегтя): эвенк, яктан ‘старая гарь’, тюрк, jaa-tur ‘зажигать’, маньчж. яка ‘жар от vгольев’. См. пп. 38 и 39.

38. damï ‘тьма’: jani ‘смола’ ( — маньчж. янгa[нь] ‘факел из лучин смолистых деревьев’, тюрк, jan- ‘гореть’, халха ян-öa«[г] ‘дымоходная труба’) — тагал. gаbi ‘ночь’, ‘вечер’: gаЫ ‘смола’, ‘деготь’, индонез. t/an ‘черная смола’.

39. Уamï ‘тьма’: jama ‘гора’, ‘лес’ [ — эвенк. ja:fj ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк, янгъянгай ‘гора’, тур. уаmад ‘склон (горы)’, коми ямас ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’].

40. Aka- ‘красный’: akari ‘свет’, ‘покраснение’, akiraka ‘светлый’, ‘ясный’: aki ‘осень’ (в Японии обычно осенью:стоит хорошая погода) — тюрк, аq ‘белый’: a.т ‘бурый’, ‘рыжий’, ‘красноватый’. Во многих языках понятия «красный» и «белый», «светлый» выражаются сходным образом.

41. Aka- ‘красный’: aka ‘грязь (на теле)’, аkutа ‘сор’ ( — бур. аг ‘грязь’, ‘налет’, ‘осадок’, таг. agiw ‘грязь’, ‘копоть’).

42. Puk-u ‘дуть’ (РК pukupukusi ‘легкие’): puku ‘вытирать’, ‘стирать’—др.-инд. pu < 7 ‘дуть’: pu ‘чистить’, ‘очищать’: puj ‘вонять’ [ср. НЯ pun-to — наречие (о вони)]. Этот корень ономатопоэтический, встречается во многих языках: айну ’uku ‘дуть’ (ртом), ульч., нан. nуксu", НЯ pubuki (неполная редупликация) ‘пурга’, кор. nуль- ‘дуть’.

43. Kizu ‘зарубка’: kazu ‘число’, kazop-ë ‘считать’ (—тюрк. aazтan- ‘приобретать’, qаz-nаq ‘казна’).

44. Kazе/kaza- ‘ветер’: kazar-u ‘украшать’ ( —хак. чаза-’украшать’). Слов с -z- в корне в ДЯЯ очень мало.

Хотя небесные светила и нельзя рассматривать как прямые противоположности, но все же названия солнца и луны в ряде языков не случайно имеют большое сходство: монг. нара ‘солнце’: eapa ‘луна’.

45. Pi ‘солнце’: posi ‘звезда’— ороч, хосu-кта, нан. хо-се-ктa ‘звезда’: нан. посtiн ‘искра’. См. п. 46.

46.  ‘огонь’: potaru ‘светлячок’— рус. ‘свет’: ‘светлячок’.

•47. Тöki ‘время’: ‘час’ (шестая часть дня или ночи независимо от их фактической длины, т. е. летом дневные часы обозначали более длинный отрезок времени, чем ночные) — укр. час ‘время’: рус. час ‘60 минут’; рус. год : укр. година ‘60 минут’. Раз в одном и том же языке (как и в близкородственных) значения слов, обозначающих время и его отрезки, могут сильно варьировать, соответствия в более дальних языках, естественно, могут несколько различаться по своей семантике: эвенк, mыкин ‘теперь’: фин. tuokiо ‘миг’, ‘мгновение’: тюрк. оïn ‘время’, ‘момент’: кор. чок ‘в случае когда’: осет. du.’g/ dоgае ‘время’: коми duk ‘момент’: арм. t’ok’ ‘длительность’: тюрк, öаq ‘пора’, ‘время’, халха tiaг ‘время’. См. п. 48.

48. 7oki ‘время’: tökö ‘вечно’: tukï ‘луна’: ‘месяц’ (по лунному календарю) — тюрк, tщïl ‘источающий блеск’: tuсï ‘всегда’—тюрк, оïn ‘время’: tï: ‘всегда’. В слове tukï находим семантические компоненты: «сияющий» (РК tuja ‘блеск’), «круглый» (халха дугуй ‘круг’), «изменяющийся по фазам» (РК tukï ‘истощаться’, ‘исчерпываться’, ‘иссякать’ — тюрк, tйkй- то же).

49. Тi ‘кровь’ [—монг. сi-sun ( < *ti-sutn) ‘кровь’]: ‘молоко’: ‘грудь’ (женская), НЯ titi ‘молоко’, ‘грудь’, индонез. tёtёk ‘грудь’, рус. mumьки, индонез. tetes ‘капля’ (т. е. то, что течет).

50.  ‘глaз’:mi-ru ‘видеть’: mi-mi ‘уши’ (—нивх, мы-дь ‘слушать’). В ряде языков слова со значениями ‘око’ и ‘ухо’ как органы чувств выражаются при помощи РК.

51. Kik-u ‘спрашивать’:’слушать’ (ср. коми, удм. кыл-’слышать’, айну kisar ‘ухо’).

52. Кир-и ‘есть’: kubi ‘шея’: kap-u ‘поить’, ‘кормить’ ( ~ -кор. куnnу- ‘хотеть есть’, индонез. kuрil ‘отделять’, ‘отщипывать’, фин. kupu ‘зоб’).

53. Kirapi ‘нелюбовь’, ‘антипатия’: кор. кырun- ‘любить’., ‘обожать’ (эвенк, кирuпяу ‘противно’, индонез. kirik ‘пугаться’ соответствуют по значению японскому слову). Такие параллели свидетельствуют о том, что у данных языков есть и общие слова абстрактного значения, которые, как известно, появляются сравнительно поздно из конкретных (ср. индонез. kirap ‘колебаться’, ‘подниматься и опускаться’).

54. Kura- ‘темный’: kirаkirа-si ‘ослепительно красивый’ — индонез. guram ‘темный’: ki/ap ‘блеск’, ‘сверкание’, ‘мелькающий (мерцающий) свет’ (чередование света и тьмы),

55. Кirа- ‘сверкающий’: kïr-as-u ‘затуманиться’, kïri ‘туман’—тюрк, qïrащ ‘иней’: < 7ïr ‘караковый’.

56. Kör-u, kögör-u ‘замерзать’, köi/kōju-ru ‘мерзнуть’: ko-gare/kogaru-ru ‘подгорать’, ‘обугливаться’, ‘сгорать от любви’—НЯ kоge-ru ‘подгорать’: kogoe-ru ‘коченеть’—эвенк. конгоро- ‘почернеть’, тюрк. < 7o-,’ur ‘жарить’: индонез. kаngеtt ‘страстно желать’.

57. 'Kopï/kopu-ru ‘любить’: köpor-u ‘замерзать’ (противоположные значения).

Одной из особенностей многих древних языков, отличающих, их от современных, является недостаточное количество названий для разных цветов. В ДЯЯ для обозначения цветов употреблялись: прилагательные на -ki, особые морфемы (типа ki-f kö-/ku- ‘желтый’), применявшиеся в качестве первых компонентов сложных слов, а также сложные имена в родительном; падеже, восходящие к названиям растений, из которых добывалась та или иная краска. Прилагательные могли употребляться и в составе сложных слов (в качестве первого компонента; без форманта -ki),

58. Awo- ‘зеленый’, ‘синий’, ‘голубой’ (единое нерасчленен-ное значение): awi ‘индиго’ (см. J, 61). О значении awo- в составе словосочетания или сложного слова можно судить неопределяемому или по второму компоненту сложного слова: awojama ‘зеленая гора’ (покрытая лесом), awounabara ‘синяя гладь моря’, awogoma/ awouma ‘вороная лошадь с синим отливом’, awogumo ‘голубое небо’ (awi— тюрк, аvïlqu ~ дерево* дающее красные плоды. Сок из плодов этого дерева используется и как краситель).

59. Kurenawi ‘алый’ ( < Kure ‘Южный Китай’+nö + awi ‘индиго’): kurenawi ‘ложный шафран’ (многолетнее растение, из которого добывалась красная краска; в СЯЯ называется bеnibаtiа).

60. Midöri ‘зеленый’: minö ‘плетеная накидка от дождя (из камыша или осоки)’. Видимо, midöri < midu ‘вода’ + irö ‘цвет’ (если предположить метатезу гласных). Мidörikо ‘малыш’ (до трех лет). Ср. рус. молодо-зелено.

61. Миrаsаki ‘фиолетовый’: ‘воробейник аптечный’ (из корней которого изготовлялась фиолетовая краска) < mura-saki ‘кучно-цветущий’.

62. Pa ‘лист’: pana ‘цветок’: paje ‘расти’, paj-as-u ‘выращивать’ : pajasi ‘лес’— монг. poj, нивх, nал ‘лес’, индонез. раjа ‘заросшее болото’—нем. Вlаtt ‘лист’: Вlйtе ‘цветок’: рус. nлод.

63. Рапа2 ‘цветок’ ( ~ индонез. bunga, мокша nанчф ‘цветок’): panat-u2 ‘испускать’ (о лучах, запахе): pana0 ‘нос’ ( ~ уйг. раnаq ‘плосконосый’, монг. hunаr ‘запах’). Семантические компоненты: «испускающий запах» (цветок), «воспринимающий запах» (нос), «кончик предмета».

64. Pa° ‘лист’ ( ~ венг. /a, монг. баг ‘дерево’, индонез. раngаn ‘леc’):pa° ‘перо’: pane0 ‘крылья’. Общие семантические компоненты: «плоский», «то, чем обрастают». См. пп. 62, 63, 65.

65. Pa1 ‘зуб’: ‘лезвие’: ‘гребень (горы)’ [семантический компонент «плоский» (как и у pa ‘лист’) сохраняется, но добавляется еще «острый», «режущий»] — индонез. papar ‘ровный’, ‘плоский’: рараrаn ‘лезвие ножа’: тамил, pa/, эрзя neй, удм. линь ‘зуб’.

66. Panat-u ‘испускать’: раnаs-u2 ‘говорить’: panare3 ‘отделяться’, ‘отдаляться’, ‘отходить’: раnе2 ‘отбрасывать’.

67. Pasi/pazi ‘конец’, ‘край’: ‘начало’ (pazimë ‘начинать’, раzim-аr-u ‘начинаться’) — хак. nас, тюрк. bаS ‘голова’: ‘начало’.

68. Тlрisа- ‘маленький’: эвенк, чunuса ‘пташка’— венг. iei-рiсi ‘малюсенький’, ‘крохотный’: рус. чибис ‘небольшой кулик’.

69. Уak-u ‘жечь’: kaga-jak-u ‘сиять’: juki ‘снег’—тюрк. jаq- ‘гореть’: коми югыд ‘свет’, ‘блеск’, эвенк, дюке ‘речной лед’ (РК коми юж ‘плотный снег’).

70. Siro- ‘белый’: simo2 ‘иней’: simo2 ‘низ’, ‘низовье реки’: simi ‘проникать’, ‘просачиваться’ (вниз). Наиболее конкретное значение ‘иней’ состоит из большего числа семантических компонентов («оелый», «падающий вниз», «влажный», «колодный»), чем адъективный корень, который имеет самое абстрактное значение (один компонент — «белый»). См. пп. 71, 72.

71. Kиro- ‘черный’: kumo1 ‘туча’ (ср. 70):kami’ ‘вepx\ ‘верховье (реки)’. Kuто содержит следующие семантические компоненты: «черный» ( ~ кор. ком- ‘черный’, тюрк, kömūr ‘уголь’), «находящийся вверху», «пасмурный» ( ~ коми кымöр ‘туча’, кунöр ‘облако’, индонез. kаbit ‘туман’, ‘пасмурный’, kabis ‘туманный’, ‘облачный’).

72. Кито ‘облако’, ‘туча’: kumori ‘облачность’, ‘потускнение’ : kёmuri ‘дым’ ( ~ индонез. kеbul ‘густой дым’). Kuто не только соотносимо с индонезийским словом и РК kumori, но имеет связь с ДЯ ‘воздух’ и халха бурхuра- ‘дымиться’, ‘клубиться’ [ср. и рус. клубы (дыма)].

73. Simë- ‘отсыревать’: ‘окрашивать’: sornë (неполный пере-лом i) ‘окрашивать’ [ ~ тюрк. simlā- ‘растирать (краску)’, хак. сом ‘рисунок’].

74. Nиrе ‘увлажняться’, ‘намокать’, nur-аs-u ‘мочить’, ‘окатывать водой’:nur-u ‘красить’, ‘намазывать’— эвенк, нурэ ‘грязь’, коми нюр ‘болото’, халх. норо-х ‘мокнуть’: маньчж. иupу- ‘рисовать’, ‘писать кресками’, нан. ниру-, сунда nulis. ‘писать’.

75. Кито ‘туча’: kumo ‘паук’ ( ~ эвенк, кумu-кэн ‘насекомое’, кор. комu ‘паук’, эским. кумак ‘вошь’, индонез. kawa-kawa ‘паук’). Общие семантические компоненты: «черный»., «имеющий округлую форму», «находящийся вверху». Ср. и тюрк.. kūmi-ёй ‘комар’, тур. kunda ‘вид ядовитых пауков’.

76. Siro- ‘белый’: sir-u ‘знать’, ‘понимать’ ( < ’yяcнять себе’), sir-as-u ‘известить’, ‘дать знать’ ( ~ кор. сыльги ‘ум’, эвенк, ca\- ‘знать’, ca:pu: ‘знающий’): sirusi ‘знак’, sirus-u ‘записы-вать’ (изосемантический ряд — ЗНАТЬ : ЗНАК).

Таким образом, слово в ДЯЯ обладает значением, состоящим из значительно меньшего числа семантических компонентов, чем имеется признаков у предмета, который он обозначает.. По набору семантических компонентов РК несколько отличаются друг от друга. Корни, которые не обладают общими семантическими компонентами, не являются родственными. Те же корни, которые относятся к одному звуковому типу, обладают и общим — минимально одним — семантическим компонентом.

Совокупность корней всех звуковых типов составляла систему корней ДЯЯ. Дописьменные заимствования включались в эту систему: они относились к ближайшему по звучанию и значению звуковому типу. Так, tora ‘тигр’ по семантическому компоненту «хватающий» сближалось с tor-u ‘брать’, ‘хватать’,, по компоненту «сильный» —с tikara ‘сила’ ( ~ тюрк. тra-’становиться сильным’, ср. и tïrсfjаq ‘ногти’). Uma ‘лошадь’ по семантическому компоненту «средство передвижения» не отличалось от umi ‘море’; umë ‘слива’ воспринималось как РК по отношению к uma- ‘вкусный’.

Части речи

§ 16. Существительные

С точки зрения словообразовательной имена, встречающиеся в текстах, можно подразделить на:

а) собственно существительные — названия;

б) отглагольные имена, совпадающие морфологически с соединительной формой глаголов (в СЯЯ часть их отличается от глаголов ударением) и обозначающие действие или его результат;

в) отадъективные имена — наименования качеств (с суффиксом -sa).

Простые имена лишены словообразовательных суффиксов: kisa ‘слон’, adi ‘вкус’, ‘вид утки’, ‘ставрида’, kuga ‘суша’, tökörö ‘место’, kisаki ‘государыня’, тотïti ‘пожелтевшие листья’ (от тотïtu ‘желтеть’).

Имена могли агглютинировать уменьшительные, увеличительные префиксы и префиксы почтительности:

1) уменьшительный префикс ko- ( < ko ‘ребенок’): kотаtu (М, 593) ‘сосенка’, kosima (М, 1202) ‘островок’, kobu-suma (М. 3454) ‘ширмочка’ (озвончение -p-), pimo-kogatana (К, 186 и 291) ‘ножик [на] шнурке’;

2) уменьшительный префикс wo- ( < wo ‘хвост’?): wоbunе (К, 193) ‘лодочка’, wogamo (М, 3527)’уточка’, wosaio (М, 3574) ‘деревушка’, wokadi (М, 1780) ‘маленький руль’, wokai (М, 3299) ‘маленькое весло’;

3) увеличительный префикс opo- (от адъективного корня opo- ‘большой’): opоmuroja-ni (K III, 158) ‘в большую горницу’, opojuki (М, 4285) ‘глубокий снег’, opoumi (М, 1089) ‘большое море’ и т. п. Opo- употреблялось и переносно: opo-monö (J, .163) ‘великая вeщь’ > ’eда’, ‘вареный рис’; ороkïmi ‘великий государь (государыня)’; ороjаkё ‘большее строение’ > ‘дворец’ > ’присутственное место’; ороbа ‘бабка’ (ср. woba ‘бабушка’); opodi ‘дед’ (ср. u:di ‘дедушка’);

4) префикс почтительности mi- (не смешивать с ‘тело’): mikamï ‘божество’, mikötö (букв, ‘почтенное дело’) — ставилось после имен богов и обожествленных вождей древности (независимо от пола), miko ‘сын бога’, ‘царевич’, Тöjö-miki tatematurase (K, 139) ‘Откушайте благодатного вина!’ (жена вождя мужу); töро-по икаdо (М, 794) ‘далекое учреждение’ (на острове Тукуси), букв. ‘почтенные ворота’; misö-nöрu-nö iimё (М, 864) ‘сливы в саду хозяина [пиршества]’; kimi-ga mipune-nö (М, 3656) ‘твоего корабля’ (женщина в обращении к мужчине);

5) сложный префикс почтительности оротi-: оротikötö (М, 894) ‘августейший приказ’; Оротiарё-wоbа kö-tögötö-ni miikusа-dömö-ni tатарiki (K, 223) ‘Предоставил всем своим воинам прекрасное угощение’; Sönö оротïutа... (K, 228) ‘Его августейшая песня...’; оротiаtumönö (K II, 223) ‘горячее’ (суп). Считают, что именно из префикса оротi- в последующую эпоху (IX—XII вв.) образовался вежливо-ласкательный префикс wotV-/wo-. В ДЯЯ его еще не было [см. J, 163].

В ДЯЯ имелись и непродуктивные префиксы, исходное значение которых трудно восстановить:

1) префикс sa—входил в состав как имен, так и глаголов и прилагательных (чаще в стихах): sаjоtökö (J, 342) ‘ночное ложе’, sajonaka-ni (М, 618) ‘в полночь’, sakïri ‘туман’, sane-közi ‘выкорчевывание корней’, sanukata (М, 1742) ‘полевое вьющееся растение’, sagörömo ‘одеяние’, sanesi sameteba (J, 317) ‘если выспаться’, sadöposi ‘далеко’, saninuri-nö (М, 1742) ‘выкрашенное в красное’. Такой префикс почти полностью:стратил значение в отличие от sa- ‘майский’: satukï ‘пятый месяц’, sapapë-nasu ‘подобно майским мухам’ (надоедливо). В отдельных случаях префикс sa- может предшествовать не первому, а второму компоненту сложного слова: pajasaamë (J, 291) ‘ливень’. В других сложных словах того же типа одно из двух a, оказавшихся рядом, выпало: kosamë ‘дождик’ ( < ko+sa+amë), pisamë ‘холодный дождь’, parusamë ‘весенний дождь’, murаsаmё ‘короткий ливень’ [оsa- см. 2, 220 и сл.];

2) префикс ta- «присоединялся ко многим именам, наречиям, глаголам, прилагательным» [J, 408]: tawarapa (М, 129) ‘подросток’, tanaga-nö ‘долгий (век)’, tawasurete (М, 392), ‘позабыв’, juta-ni tajuta-ni ‘колыхаясь’, tajasusi ‘легкий’.

В ДЯЯ были и полуаффиксы, сохранявшие лексическое значение имен, от которых они произошли:

1) wo-/-wo ‘самец’, ‘мужчина’: wousi-nö ko ‘бычок’. употреблялось и как самостоятельное слово: Kimi-wo kite wo-pa nasi (K, 139) ‘Кроме тебя, мужчины у меня нет’. В wo-döri ‘петух’ морфема wo, не теряя своего значения, применяется в позиции префикса. Есть случаи и суффиксального его употребления: jamоwo ‘вдовец’, masurawo ‘бравый прекрасный мужчина’, isawo ‘храбрый достойный муж’;

2) me-/-me ‘самка’, ‘женщина’: metöri ‘курица’, meusi ‘корова’, meko ‘жена и дети’, jатоте ‘вдова’ [ср. префикс me-(в значении ‘самка’) в кхмерском языке и суффикс мень с тем же значением — в коми).

Суффикс -sa превращает адъективный корень в имя на протяжении всей истории ЯЯ: köjoru-nö nagasa (М, 985) ‘длина этой ночи’. Но в ДЯЯ -sa, присоединяясь к некоторым (немногим) именам, образовывал слово, указывающее на направление: tatasa-nimо... jōkösа-то (М, 4132) ‘и прямо вверх... и вбок’. От нескольких глаголов движения при помощи -sa образовывалось отглагольное имя: kaperusa (М, 3614) ‘возвращение’, jukusa kusa (М, 281) ‘отправление [и] приход’.

Суффикса -mi, который в последующие эпохи выполняет ту же функцию, что и -sa, в ДЯЯ еще не было; -mi, присоединяясь к корню прилагательного, создавал особую грамматическую форму (см. § 18).

О сложных именах см. § 12.

Поскольку имя без особых суффиксов могло обозначать как один предмет, так и неопределенное множество их, можно считать, что категорий единственного числа и множественного числа в ДЯЯ не было.

Однако отдельные суффиксы, агглютинируясь к именам, могут (хотя и редко) указывать на множественность лиц и предметов:

1) -ra: /mo-ra-wo miramu рiiō... (М, 863) ‘Тот, кто, наверное, видит девушек...’; Wоtömе-rа-ра töкöjö-nö kuni-nö аmа-wоtōmе-kато (М, 865) ‘Девушки, наверно, анге/.ы (букв, страны вечности рыбачки)’ (в именном сказуемом суффикс множественности -ra не повторен); Papиri-ra-ga ipapu jasirö-nö тстi-tibа-то... (М, 2309) ‘Даже листья кленов у храма, где служат священнослужители...’;

2) -dömö: тi-ikusа-döтö-ni (К, 223) ‘всем воинам’; ama-wotöme-dömö (М, 3697) ‘девушки-рыбачки’; Kötögötö-ni n.wo-dömö-wo орiаtumёtе... (К, 186) ‘Созвав всех рыб...’; Аrаluru kuni-iu kаmïdömb-nö sара nаrи (К, 153) ‘Там много буйных земных богов’; Mörömörö-nö uwоdömö mïnа < dukapëmatura-mu» (К, 186) ‘Все рыбы [ответили]: «будем служить»’ (употреблен суффикс множественности -dömö, хотя на множественнссть дважды указано лексически). -Dömö < tömö ‘вместе’, ‘друг’;

3) -tati: mörömörö-nö kamïtati-ni (К, 157) ‘всем богам’; /nisipe-nö nana-nö sakasiki рitō-iаtimö... (М, 340) ‘Семь мудрых мужей древности...’ (суффикс употреблен, невзирая на наличие числительного). Выражаемая суффиксом -tati «степень вежливости выше, чем у -dömö» [J, 424].

Эти суффиксы сохраняются на протяжении всей истории ЯЯ. Однако частотность их употребления невелика (за исключением местоимений личных, см. § 20).

§ 17. Числительные

Числительные количественные представляют собой систему, в которой одинарное число противопоставляется удвоенному: pitö Т— puta ‘2’; mi ‘3’— mu ‘6’ (ср. мари кум ‘3’—- куд ‘6’); ‘4’— ja ‘8’ (ср. монг. dö- ‘4’).

В памятниках ДЯЯ ja чаще всего означало ‘несколько’. Числа itu ‘5’ и nana ‘7’ не имеют удвоенных соответствий (nana ~ -эвенк, диал. надна). Число 7, как и 8, считалось счастливым.

Гöwo ‘10’ соотносят с глаголом tawa-mu/töwo-mu ‘загибать (пальцы при счете)’, ср. халха maв ‘5’ (от mавгай ‘лапа’).

Нечетное числительное kököiö ‘9’ встречалось редко. Ср. kōködа ‘много’ (где kökö — редупликация ‘это’, ср. sököba ‘много’).

Числительные от 11 до 19 образовывались путем присоединения к töwo ‘10’ морфемы [a]mari ‘лишек’ (в смысле ‘плюс’) и соответствующего числительного от 1 до 9: töwomarijö-раsirа-nö kаmï (К, 71) ‘14 богов’; töwотаrinаnа-jö-nö kаmï (К, 142) ‘17 поколений богов’ (pasira ‘столб’— счетное слово для богов).

Особых порядковых числительных в ДЯЯ не было (суффикс -me, при помощи которого порядковые числительные образовывались позже, словарями ДЯЯ не фиксируется). Значение ‘первый’ выражалось посредством корня patu- (РК pitö ‘Г) в сложном слове на первом месте: patupo ‘первые колосья’, pa-tujuki ‘первый снег’. Но первая и вторая жены назывались разными лексемами: ko.nami (K, 223) и upanari.

Как и в СЯЯ, при абстрактном счете числительные от 1 до 9 снабжаются суффиксом -tu: Каtutе рitötu-то еtаmараzu (К, 193) ‘Но так ни одной [рыбы] и не поймал’; Siротitutаmа sipopurutama apasete putatu-wo sazukë te (К III, 143) ‘Отдал (подарил) [е