Участник:Hellerick/Сыромятников Н.А.: Древнеяпонский язык: различия между версиями

Материал из LingvoWiki
Перейти к навигацииПерейти к поиску
 
(не показаны 3 промежуточные версии этого же участника)
Строка 69: Строка 69:
 
==От редколлегии==
 
==От редколлегии==
  
Книга доктора филологических наук Николая Александровича Сыромятникова (1911-1984) «Древнеяпонский язык» была опубликова-на в 1972 г. в серии «Языки народов Азии и Африки».
+
Книга доктора филологических наук Николая Александровича Сыромятникова (1911-1984) «Древнеяпонский язык» была опубликована в 1972 г. в серии «Языки народов Азии и Африки».
  
 
Конечно, за прошедшие три десятилетия наука о японском языке VIII в. и более ранних веков развивалась. Особенно много было сделано в Японии, хотя больше в отношении частных, нежели общих проблем. Нельзя не отметить многолетнюю деятельность профессора Мураяма Ситиро (1908-1995), особенно его книги «Nihоngo no kigen» («Происхождение японского языка», 1973, совместно с Обаяси Таре), «Nihоngo no gоgen» («Происхождение японского языка», 1974), «Nihоngo no hikаku-kеitаirоntеki-kеnkуuu» («Сравнительно-морфологическое исследование японского языка», 1985). Среди западных исследований особо надо указать на работы американского ученого Роя Эндрью Миллера по родственным связям японского языка, прежде всего на книгу «Jарanеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Languаgеs» (Сhiсаgо—Lоndоп, 1971), материал которой не успел учесть Н.А.Сыромятников.
 
Конечно, за прошедшие три десятилетия наука о японском языке VIII в. и более ранних веков развивалась. Особенно много было сделано в Японии, хотя больше в отношении частных, нежели общих проблем. Нельзя не отметить многолетнюю деятельность профессора Мураяма Ситиро (1908-1995), особенно его книги «Nihоngo no kigen» («Происхождение японского языка», 1973, совместно с Обаяси Таре), «Nihоngo no gоgen» («Происхождение японского языка», 1974), «Nihоngo no hikаku-kеitаirоntеki-kеnkуuu» («Сравнительно-морфологическое исследование японского языка», 1985). Среди западных исследований особо надо указать на работы американского ученого Роя Эндрью Миллера по родственным связям японского языка, прежде всего на книгу «Jарanеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Languаgеs» (Сhiсаgо—Lоndоп, 1971), материал которой не успел учесть Н.А.Сыромятников.
Строка 77: Строка 77:
 
Некоторые вопросы языка японских памятников VIII в. рассматриваются в литературоведческой книге Л.М.Ермаковой «Речи богов и песни людей. Ритуально-мифологические истоки японской литературной эстетики» (М., 1995). Следует отметить и то, что большинство крупнейших японских памятников рассмотренного в книге периода за три последних десятилетия переведены на русский язык. Вслед за упомянутым в книге русским изданием «Манъёсю» появились переводы «Кодзики», «Нихонги», «Норито».
 
Некоторые вопросы языка японских памятников VIII в. рассматриваются в литературоведческой книге Л.М.Ермаковой «Речи богов и песни людей. Ритуально-мифологические истоки японской литературной эстетики» (М., 1995). Следует отметить и то, что большинство крупнейших японских памятников рассмотренного в книге периода за три последних десятилетия переведены на русский язык. Вслед за упомянутым в книге русским изданием «Манъёсю» появились переводы «Кодзики», «Нихонги», «Норито».
  
Если древнеяпонская литература у нас довольно активно переводится и изучается, а родственные связи японского языка впервые стали исследоваться на широком материале, то собственно лингвистический анализ языка ранних японских памятников после Н.А.Сыромят-никова по-настоящему в нашей стране не проводился. Многое из того, о чем говорится в данной книге, по-прежнему актуально. Поэтому редколлегия серии сочла возможным переиздать книгу, написанную одним из крупнейших отечественных специалистов по японскому языкознанию.
+
Если древнеяпонская литература у нас довольно активно переводится и изучается, а родственные связи японского языка впервые стали исследоваться на широком материале, то собственно лингвистический анализ языка ранних японских памятников после Н.А.Сыромятникова по-настоящему в нашей стране не проводился. Многое из того, о чем говорится в данной книге, по-прежнему актуально. Поэтому редколлегия серии сочла возможным переиздать книгу, написанную одним из крупнейших отечественных специалистов по японскому языкознанию.
  
 
<center>* * *</center>
 
<center>* * *</center>
  
Н.А.Сыромятников родился 1 (14) декабря 1911г. в г. Чугуеве Харьковской губернии в семье инспектора народных училищ. В 1929 г. он поступил на японское отделение Всеукраноского вечернего техникума и одновременно учился на филологическом факультете Харьковского педагогического института.
+
Н.А.Сыромятников родился 1 (14) декабря 1911 г. в г. Чугуеве Харьковской губернии в семье инспектора народных училищ. В 1929 г. он поступил на японское отделение Всеукраинского вечернего техникума и одновременно учился на филологическом факультете Харьковского педагогического института.
  
 
В 1931 г. Н.А.Сыромятников переехал во Владивосток и поступил на третий курс восточного факультета Дальневосточного университета. В 1933 г. он окончил университет и остался там же преподавать японский язык. Его первая работа — дипломное сочинение о переходных и непереходных глаголах.
 
В 1931 г. Н.А.Сыромятников переехал во Владивосток и поступил на третий курс восточного факультета Дальневосточного университета. В 1933 г. он окончил университет и остался там же преподавать японский язык. Его первая работа — дипломное сочинение о переходных и непереходных глаголах.
Строка 99: Строка 99:
 
В течение многих лет Н.А.Сыромятников совмещал лингвистическую деятельность с составлением словарей. Первый из них — средний по объему «Японско-русский словарь» — был составлен им еще в начальный период научной деятельности совместно с Л.А.Немзером под редакцией Н.И.Фельдман. Словарь выдержал в СССР три издания (1951, 1960, 1965) и дважды издавался в Японии (1952, 1966). В течение двух десятилетий словарь был основным пособием, которым пользовались все наши японисты.
 
В течение многих лет Н.А.Сыромятников совмещал лингвистическую деятельность с составлением словарей. Первый из них — средний по объему «Японско-русский словарь» — был составлен им еще в начальный период научной деятельности совместно с Л.А.Немзером под редакцией Н.И.Фельдман. Словарь выдержал в СССР три издания (1951, 1960, 1965) и дважды издавался в Японии (1952, 1966). В течение двух десятилетий словарь был основным пособием, которым пользовались все наши японисты.
  
Затем Н.А.Сыромятников вошел в авторский коллектив «Большого японско-русского словаря» под редакцией Н.И.Конрада, работа над которым продолжалась около полутора десятилетий. Двухтомный еловарь, вышедший в 1970 г., содержит более 100 тыс. слов. Как сказано в предисловии к словарю, Н.А.Сыромятникову принадлежит 15,58% объема словаря. До сих пор это самый большой в нашей стране японский словарь. Он также переиздавался в Японии (в одном томе) в 1971, 1973, 1975 гг.
+
Затем Н.А.Сыромятников вошел в авторский коллектив «Большого японско-русского словаря» под редакцией Н.И.Конрада, работа над которым продолжалась около полутора десятилетий. Двухтомный словарь, вышедший в 1970 г., содержит более 100 тыс. слов. Как сказано в предисловии к словарю, Н.А.Сыромятникову принадлежит 15,58% объема словаря. До сих пор это самый большой в нашей стране японский словарь. Он также переиздавался в Японии (в одном томе) в 1971, 1973, 1975 гг.
  
 
За участие в составлении словаря Н.А.Сыромятников был удостоен Государственной премии СССР. По окончании работы над большим словарем Н.А.Сыромятников приступил к работе над новым вариантом своего первого словаря, снова совместно с Л.А.Немзером, но после смерти Н.И.Фельдман редактором стал Б.П.Лаврентьев. Этот словарь, вышедший в свет в 1984 г., в значительной степени составлен заново. Кроме составительской работы Николай Александрович взял на себя труд снабдить заглавные слова указанием на ударение (во всех предыдущих словарях ударения не проставлялись) и написал приложенный к словарю краткий очерк японского ударения.
 
За участие в составлении словаря Н.А.Сыромятников был удостоен Государственной премии СССР. По окончании работы над большим словарем Н.А.Сыромятников приступил к работе над новым вариантом своего первого словаря, снова совместно с Л.А.Немзером, но после смерти Н.И.Фельдман редактором стал Б.П.Лаврентьев. Этот словарь, вышедший в свет в 1984 г., в значительной степени составлен заново. Кроме составительской работы Николай Александрович взял на себя труд снабдить заглавные слова указанием на ударение (во всех предыдущих словарях ударения не проставлялись) и написал приложенный к словарю краткий очерк японского ударения.
Строка 193: Строка 193:
 
Что же касается прочей лексики языка айну, сходной с японской, то по крайней мере часть ее является заимствованной из японского: ДЯ<sup>4</sup> ''sipo'' > aйнy ''sippo'' ‘соль’; ''mesi'' > aйнy ''mеsi'' ‘вареный рис’; ''ko'' > aйнy ''kо'' ‘мука’; ''sakë'' > aйнy ''sаkе'' ‘сакэ’; ''tuti'' ‘зeмля’ > aйнy ''tоу'' ‘обработанное поле’, ‘земля’ (вообще); ''iрi'' ‘вареный pиc’ > aйнy ''iре'' ‘еда’; ''pasi'' > aйнy ''раsuу'' ‘палочки для еды’; ''kuрар-'' ‘держать во pтy’ > aйнy ''kuрара'' ‘кусать’ (сохраняется древнеяпонский глагольный суффикс ''-ар-'') и др.
 
Что же касается прочей лексики языка айну, сходной с японской, то по крайней мере часть ее является заимствованной из японского: ДЯ<sup>4</sup> ''sipo'' > aйнy ''sippo'' ‘соль’; ''mesi'' > aйнy ''mеsi'' ‘вареный рис’; ''ko'' > aйнy ''kо'' ‘мука’; ''sakë'' > aйнy ''sаkе'' ‘сакэ’; ''tuti'' ‘зeмля’ > aйнy ''tоу'' ‘обработанное поле’, ‘земля’ (вообще); ''iрi'' ‘вареный pиc’ > aйнy ''iре'' ‘еда’; ''pasi'' > aйнy ''раsuу'' ‘палочки для еды’; ''kuрар-'' ‘держать во pтy’ > aйнy ''kuрара'' ‘кусать’ (сохраняется древнеяпонский глагольный суффикс ''-ар-'') и др.
  
К древнейшим общим словам я отнес бы следующие: ''nöbоr-u'' ‘подниматься’ (''nöbо-s-u'' ‘пoднимaть’) ~ aйнy ''nupuri'' ‘гора’; ''no/nu-'' ~ айну ''nuр'' ‘поле’ (необрабатываемое); ''роr-u'' ‘рыть’, ''pora'' ‘пещера’ ~ айну ''pora'' ‘пещера’, ‘берлога’; ''nаgi'' ‘штиль’ ~ айну ''nау'' ‘болото’; ''sоrа'' ~ айну ''nisоrо'' ‘небо’; ''me'' ~ айну ''mаt'' ‘женщина’ (синоним ''menoko'' < яп. ''me-no-ko''); ''te'' ~ айну ''tеk'' ‘рука’ (вся); ''kара'' ~ айну ''kар'' ‘кожа’; ''pone'' ~ айну ''pone'' ‘кость’; ''kë'' ~ aйнy ''kеnuma'' ‘волосы на теле’ [при ''numa'' ‘волосы’ (вообще)]; ''sе'' ~ айну ''setur'' ‘спина’; ''kаk-'' ~ айну ''kiki'' ‘скрести’; ''kurе'' ‘сумерки’ ~ айну ''kur'' ‘тень’; ''mï'' ‘тело’ ~ айну ''mim'' ‘мякоть рыбы’: ''kuр-'' ‘есть’ ~ айну ''ku'' ‘пить’; ''nöm-'' ‘пить’ ~ айну ''ni/num'' ‘сосать’; ''kаmu/kаmï'' ‘бог’~ айну ''kаmuу'' ‘бог’, ‘медведь’ и др. [см. 33].
+
К древнейшим общим словам я отнес бы следующие: ''nöbоr-u'' ‘подниматься’ (''nöbо-s-u'' ‘пoднимaть’) ~ aйнy ''nupuri'' ‘гора’; ''no/nu-'' ~ айну ''nuр'' ‘поле’ (необрабатываемое); ''роr-u'' ‘рыть’, ''pora'' ‘пещера’ ~ айну ''pora'' ‘пещера’, ‘берлога’; ''nаgi'' ‘штиль’ ~ айну ''nау'' ‘болото’; ''sоrа'' ~ айну ''nisоrо'' ‘небо’; ''me'' ~ айну ''mаt'' ‘женщина’ (синоним ''menoko'' < яп. ''me-no-ko''); ''te'' ~ айну ''tеk'' ‘рука’ (вся); ''kара'' ~ айну ''kар'' ‘кожа’; ''pone'' ~ айну ''pone'' ‘кость’; ''kë'' ~ aйнy ''kеnuma'' ‘волосы на теле’ [при ''numa'' ‘волосы’ (вообще)]; ''sе'' ~ айну ''setur'' ‘спина’; ''kаk-'' ~ айну ''kiki'' ‘скрести’; ''kurе'' ‘сумерки’ ~ айну ''kur'' ‘тень’; ''mï'' ‘тело’ ~ айну ''mim'' ‘мякоть рыбы’: ''kuр-'' ‘есть’ ~ айну ''ku'' ‘пить’; ''nöm-'' ‘пить’ ~ айну ''ni/num'' ‘сосать’; ''kаmu/kаmï'' ‘бог’ ~ айну ''kаmuу'' ‘бог’, ‘медведь’ и др. [см. 33].
  
 
Хотя старых письменных памятников на языке айну нет, в пользу отнесения этих слов к более древнему общему слою, чем «культурные слова», заимствованные из японского в айнский, говорит и их неполная семантическая и фонемная общность (за тысячелетия их значения должны были несколько разойтись; у сравнительно новых заимствований этого не произошло).
 
Хотя старых письменных памятников на языке айну нет, в пользу отнесения этих слов к более древнему общему слою, чем «культурные слова», заимствованные из японского в айнский, говорит и их неполная семантическая и фонемная общность (за тысячелетия их значения должны были несколько разойтись; у сравнительно новых заимствований этого не произошло).
Строка 227: Строка 227:
 
3. «Культурные слова» (наименования орудий, сельскохозяйственных растений и животных, тканей, видов вооружения, металлов) могут заимствоваться вместе с самими предметами, которые они обозначают. Поэтому наличие общего слоя культурных слов также не доказывает родства языков (хотя часть их может быть и исконно общей). Однако пути распространения таких слов в дописьменную эпоху представляют большой интерес. Хотя возможность заимствований в принципе никто не отрицает, конкретно признаны лишь немногие заимствования из китайского и санскрита: ''uma'' < дp.-кит. *''mra'' ( ~ монг. ''морин'' > pyc. ''мерин''), кор. ''маль'' ‘лошадь’; ''umё'' < cp.-кит. ''mu̯аi'' ‘слива’; ''kаmi'' ‘бyмaгa’ < cp.-кит. *''kam'' (簡) ‘бамбуковая дощечка (для записей)’; ''saje'' < cp.-кит. ''sаi'' ‘игральные кости’; ''sami'' <  кит. < caнcкp. ''s′rаmаnеrа'' (или согд. ''sаmаnа'' [см. J, 340]) ‘послушник’; ''tapu'' < кит. [卒]塔婆 ( < caнcкp.) ‘пагода’, ‘обелиск’ (СЯ ''tо:''); ''pati'' < caнcкp. ''pа:trа'' ‘патра’ (миска нищего монаха) и др.
 
3. «Культурные слова» (наименования орудий, сельскохозяйственных растений и животных, тканей, видов вооружения, металлов) могут заимствоваться вместе с самими предметами, которые они обозначают. Поэтому наличие общего слоя культурных слов также не доказывает родства языков (хотя часть их может быть и исконно общей). Однако пути распространения таких слов в дописьменную эпоху представляют большой интерес. Хотя возможность заимствований в принципе никто не отрицает, конкретно признаны лишь немногие заимствования из китайского и санскрита: ''uma'' < дp.-кит. *''mra'' ( ~ монг. ''морин'' > pyc. ''мерин''), кор. ''маль'' ‘лошадь’; ''umё'' < cp.-кит. ''mu̯аi'' ‘слива’; ''kаmi'' ‘бyмaгa’ < cp.-кит. *''kam'' (簡) ‘бамбуковая дощечка (для записей)’; ''saje'' < cp.-кит. ''sаi'' ‘игральные кости’; ''sami'' <  кит. < caнcкp. ''s′rаmаnеrа'' (или согд. ''sаmаnа'' [см. J, 340]) ‘послушник’; ''tapu'' < кит. [卒]塔婆 ( < caнcкp.) ‘пагода’, ‘обелиск’ (СЯ ''tо:''); ''pati'' < caнcкp. ''pа:trа'' ‘патра’ (миска нищего монаха) и др.
  
Между тем легко показать, что, например, сельскохозяйственная терминология (в особенности древнейшая) пришла в Японию из алтайских языков и частично из языков Юго-Восточной Азии: ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''budɣаi'', монг. ''buɧudаi''<!--Вместо "ɧ" должна использоваться буква heng.-->, кор. ''миль'' ‘пшеница’, маньчж. ''мучжи'' ‘ячмень’, нанай ''муди'' ‘овес’ (ср. тагал. ''munggо'' ‘бобы’); ''apa'' ‘чумиза’ ~ тюрк. ''аrра'' ‘ячмень’, мари ''арва'' ‘мякина’, тагал. ''ара'' ‘шелуха зерна’ (ср. кор. ''аль'' ‘зерно’, ‘икринка’); ''inе/inа-'' ‘рис (на корню)’ ~ тагал. ''hinоg'' ‘спелый’, кор. ''u-'' ‘рисовый’, илокано ''innароу'' ‘сваренный рис’ (ср. индонез. ''idjо'' ‘покупать рис на корню’, татар. ''иген'' ‘хлеба’, коми ''ид'' ‘ячмень’); ''kömё'' ‘рис в зерне (очищенный)’ ~ тюрк. ''kömäč'' ‘лепешка, выпекаемая в золе’, вьетн. ''cớm''<!--Вместо "ớ" должна быть "o" с бревом и акутом --> ‘вареный рис’; ''рijе'' ‘куриное просо’ ~ кор. ''nхu'' ‘просо’, цоу (на Тайзане) ''fïеsï'' ‘очищенный рис (или просо)’, тюрк. ''üjür'' ‘просо’; ''kаbu'' ‘репа’ ~ тагал. ''kаbuti'' ‘гриб’, тюрк. ''čаɣmur'' ‘репа’ (ср. рус. ''кабач-ок''), индонез. ''gаmbаs'' ‘кабачок’ (дескриптивное слово, название дано по округлой форме); ''suk-'' ‘пахать’, ‘чесать’, ''suki'' ‘лопата’, плуг’ ~ маньчж. ''сухэ'' ‘топор’, индонез. ''sungkаl'' ‘лемех’, тюрк. ''suqï-'' ‘щекотать’, татар. ''сука-лау'' ‘пахать’ (ср. чув. ''суха'', рус. ''соха''); ''аzе'' ‘валик (на поле)’, ‘межа’, маньчж. ''ачань'' ‘место, где сходятся горы’, ‘межа’, тюрк. ''özäk'' ‘узкий проход в горах’, осет. ''аrаеn/аwаеzае'' ‘межа’; ''tа'' ‘поле (заливное)’ ~ кор. ''mma'' ‘земля’, коми ''ты'' ‘поле’; ''раtа'' ‘поле (суходольное)’ ~ ср.-кор. ''рhаt'' ‘поле’, индонез. ''раdаng'' ‘равнина’, ‘поле’, алт. *''pata'' ‘поле’, драв. *''pa:t(t)''V ‘участок земли’, и.-е. *''pet(H)-'' ‘широкий’, ‘расстилаться’, халха, бур. ''атар'' ‘целина’, тагал. ''раtаg'' ‘ровный’, ‘гладкий’ и др.
+
Между тем легко показать, что, например, сельскохозяйственная терминология (в особенности древнейшая) пришла в Японию из алтайских языков и частично из языков Юго-Восточной Азии: ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''budɣаi'', монг. ''buꜧudаi'', кор. ''миль'' ‘пшеница’, маньчж. ''мучжи'' ‘ячмень’, нанай ''муди'' ‘овес’ (ср. тагал. ''munggо'' ‘бобы’); ''apa'' ‘чумиза’ ~ тюрк. ''аrра'' ‘ячмень’, мари ''арва'' ‘мякина’, тагал. ''ара'' ‘шелуха зерна’ (ср. кор. ''аль'' ‘зерно’, ‘икринка’); ''inе/inа-'' ‘рис (на корню)’ ~ тагал. ''hinоg'' ‘спелый’, кор. ''u-'' ‘рисовый’, илокано ''innароу'' ‘сваренный рис’ (ср. индонез. ''idjо'' ‘покупать рис на корню’, татар. ''иген'' ‘хлеба’, коми ''ид'' ‘ячмень’); ''kömё'' ‘рис в зерне (очищенный)’ ~ тюрк. ''kömäč'' ‘лепешка, выпекаемая в золе’, вьетн. ''cớm''<!--Вместо "ớ" должна быть "o" с бревом и акутом --> ‘вареный рис’; ''рijе'' ‘куриное просо’ ~ кор. ''nхu'' ‘просо’, цоу (на Тайзане) ''fïеsï'' ‘очищенный рис (или просо)’, тюрк. ''üjür'' ‘просо’; ''kаbu'' ‘репа’ ~ тагал. ''kаbuti'' ‘гриб’, тюрк. ''čаɣmur'' ‘репа’ (ср. рус. ''кабач-ок''), индонез. ''gаmbаs'' ‘кабачок’ (дескриптивное слово, название дано по округлой форме); ''suk-'' ‘пахать’, ‘чесать’, ''suki'' ‘лопата’, плуг’ ~ маньчж. ''сухэ'' ‘топор’, индонез. ''sungkаl'' ‘лемех’, тюрк. ''suqï-'' ‘щекотать’, татар. ''сука-лау'' ‘пахать’ (ср. чув. ''суха'', рус. ''соха''); ''аzе'' ‘валик (на поле)’, ‘межа’, маньчж. ''ачань'' ‘место, где сходятся горы’, ‘межа’, тюрк. ''özäk'' ‘узкий проход в горах’, осет. ''аrаеn/аwаеzае'' ‘межа’; ''tа'' ‘поле (заливное)’ ~ кор. ''mma'' ‘земля’, коми ''ты'' ‘поле’; ''раtа'' ‘поле (суходольное)’ ~ ср.-кор. ''рhаt'' ‘поле’, индонез. ''раdаng'' ‘равнина’, ‘поле’, алт. *''pata'' ‘поле’, драв. *''pa:t(t)''V ‘участок земли’, и.-е. *''pet(H)-'' ‘широкий’, ‘расстилаться’, халха, бур. ''атар'' ‘целина’, тагал. ''раtаg'' ‘ровный’, ‘гладкий’ и др.
  
 
При сравнении таких слов нужно брать их не поодиночке, а целыми комплексами, учитывая, что при заимствовании, например земледелия, в язык входит не одиночный термин, а целая группа их.
 
При сравнении таких слов нужно брать их не поодиночке, а целыми комплексами, учитывая, что при заимствовании, например земледелия, в язык входит не одиночный термин, а целая группа их.
Строка 239: Строка 239:
 
Малайско-полинезийские языки имеют общие черты не только с ДЯЯ, но и с урало-алтайскими языками. У них тоже нет грамматических родов, они полисиллабичны, не имеют стечений согласных в начале и исходе слов. Как и в ДЯЯ, в них есть много имен, лишенных словообразовательных аффиксов. Е. Д. Поливанов находил, что наличие музыкального ударения является общей чертой для японского и тагальского [см. 55, 246]. Множественность имен в ряде малайских языков также большей частью остается невыраженной. И вообще факультативность ряда грамматических категорий в этих языках соответствует в общем положению в корейском и ДЯЯ. В малайских языках находят и агглютинацию. Роль редупликации (для выражения множественности, видовых значений и т. п.) велика.
 
Малайско-полинезийские языки имеют общие черты не только с ДЯЯ, но и с урало-алтайскими языками. У них тоже нет грамматических родов, они полисиллабичны, не имеют стечений согласных в начале и исходе слов. Как и в ДЯЯ, в них есть много имен, лишенных словообразовательных аффиксов. Е. Д. Поливанов находил, что наличие музыкального ударения является общей чертой для японского и тагальского [см. 55, 246]. Множественность имен в ряде малайских языков также большей частью остается невыраженной. И вообще факультативность ряда грамматических категорий в этих языках соответствует в общем положению в корейском и ДЯЯ. В малайских языках находят и агглютинацию. Роль редупликации (для выражения множественности, видовых значений и т. п.) велика.
  
Но значительны и отличия от ДЯЯ: 1) сказуемое находится перед подлежащим или следует непссредственно после него; 2) определение следует за определяемым (как и в других языках Юго-Вссточной Азии — кхмерском, вьетнамском, тайском, частично в бирманском); 3) префиксация играет бо́льшую роль, чем суффиксация; 4) многие глаголы формально не отличаются от имен (как и в синитических языках); при присоединении префикса чередуется нередко начальный согласный корня: тагал. ''sаk-sák'' ‘поножовщина’— ''mа-nаk-sák'' ‘вонзить’, ‘ранить (убить) ножом’. Однако озвончение начального глухого второго компонента сложного слова в ЯЯ можно рассматривать как разновидность такого чередования.
+
Но значительны и отличия от ДЯЯ: 1) сказуемое находится перед подлежащим или следует непссредственно после него; 2) определение следует за определяемым (как и в других языках Юго-Вссточной Азии — кхмерском, вьетнамском, тайском, частично в бирманском); 3) префиксация играет бо́льшую роль, чем суффиксация; 4) многие глаголы формально не отличаются от имен (как и в синитических языках); при присоединении префикса чередуется нередко начальный согласный корня: тагал. ''sаk-sák'' ‘поножовщина’ — ''mа-nаk-sák'' ‘вонзить’, ‘ранить (убить) ножом’. Однако озвончение начального глухого второго компонента сложного слова в ЯЯ можно рассматривать как разновидность такого чередования.
  
В ДЯЯ префиксов было больше, чем в последующие эпохи. Е. Д. Поливанов находил у ЯЯ общий с языками Филиппин префикс ''mа-'' [см. 55, 143—144], обозначающий в ЯЯ интенсивность качества, а в тагальском образующий прилагательное от имени. Но ''mа-'' — кор. ''мэн-'' ‘самый’, бур. ''мун'' ‘истинный’, ‘настоящий’, коми ''mеd-'' ‘наи-’ (приставка превосходной степени), тюрк. ''еɧ''<!--heng--> ‘самый’ (ср. ''mаg-'' ~ тюрк. ''еŋ-'' ‘сгибать’, т. е. ДЯ ''m-'' ~ тюрк. ''0-''). В эвенкийском языке эта морфема употребляется суффиксально: ''-ма'' — суффикс имени прилагательного, ''-мама'' ~ суффикс, усиливающий степень качества. В ДЯЯ суффиксально употребляется служебная морфема ''-rаsi'' ‘видимо’ ~ индонез. ''rаsа'' ‘чувство’, ‘как будто’, ‘по-видимому’ (см. § 49).
+
В ДЯЯ префиксов было больше, чем в последующие эпохи. Е. Д. Поливанов находил у ЯЯ общий с языками Филиппин префикс ''mа-'' [см. 55, 143—144], обозначающий в ЯЯ интенсивность качества, а в тагальском образующий прилагательное от имени. Но ''mа-'' — кор. ''мэн-'' ‘самый’, бур. ''мун'' ‘истинный’, ‘настоящий’, коми ''mеd-'' ‘наи-’ (приставка превосходной степени), тюрк. ''еꜧ'' ‘самый’ (ср. ''mаg-'' ~ тюрк. ''еŋ-'' ‘сгибать’, т. е. ДЯ ''m-'' ~ тюрк. ''0-''). В эвенкийском языке эта морфема употребляется суффиксально: ''-ма'' — суффикс имени прилагательного, ''-мама'' ~ суффикс, усиливающий степень качества. В ДЯЯ суффиксально употребляется служебная морфема ''-rаsi'' ‘видимо’ ~ индонез. ''rаsа'' ‘чувство’, ‘как будто’, ‘по-видимому’ (см. § 49).
  
 
Как бы то ни было, отличия в строе не служат препятствием для проникновения лексики из одного языка в другой, в том числе и в дописьменный период. К субстратным малайско-полинезийским словам в ДЯЯ можно отнести: ''tарё'' ‘тапа’ (ткань из луба коры бумажной шелковицы) ~ полинез. ''tара'' (ср. тюрк. ''tер-'' ‘пинать’, ‘молотить’, что соответствует технологии изготовления ткани из куска коры); ''tарu-s-'' ‘повалить’ ~ индонез. ''tарuk'' ‘бить по лицу’, ''tарung'' ‘бить’, ‘колотить’, тюрк. ''töрü-lä-'' ‘бить по голове’, ''töрün'' ‘вниз’; ''tаbi'' ‘раз’ ~ монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, ‘этаж’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’, ‘снова и снова’; ''tаgit-i'' ‘бурное течение’ ~ тагал. ''tаgistis'' ‘капание’, ‘капель’, кор. ''чагыль-чагыль'' — звукоподражание (о бурлящей густой жидкости), тюрк. ''čαɣila-'' ‘шуметь’, ‘журчать’; ''sаjа'' ‘стручок’, ‘ножны’ ~ индонез. ''sаjа'' ‘чашка из скорлупы половины кокосового ореха’, эвенк. ''сая'' ‘соединение пальцев у основания’, ‘щель между копытцами (оленя)’; ''sаwо'' ‘шест’ (для отталкивания с лодки) ~ тагал. ''sаgwаn'' ‘весло’, тайск. ''сау'' ‘трость’, ‘палка’, ‘шест’, халха ''саваа'' ‘палка’, фин. ''sаuvа'' ‘посох’, ‘палка’; ''sаgа-si'' ‘крутой’ (о горе) ~ индонез. ''sаgаng'' ‘наклонный’, ‘пологий’; ''saka'' ‘наклон’, ‘скат’, ‘гребень (петуха)’ ~ тюрк. ''sаqа'' ‘подножие горы’, тагал. ''sаkа'' ‘пахотное поле’, фин. ''säkä'' ‘загривок’, ‘холка’; ''sаr-'' ‘уходить’, ‘оставлять’, ‘покидать’ ~ индонез. ''sаrаk'' ‘расставшийся’, ‘расставание’, тагал. ''sаlin'' ‘перемещение’, кор. ''sal-/sïl-'' < cp.-кop. ''sоl-'' ‘исчезать’, халха ''сала-лт'' ‘разлука’ и др.
 
Как бы то ни было, отличия в строе не служат препятствием для проникновения лексики из одного языка в другой, в том числе и в дописьменный период. К субстратным малайско-полинезийским словам в ДЯЯ можно отнести: ''tарё'' ‘тапа’ (ткань из луба коры бумажной шелковицы) ~ полинез. ''tара'' (ср. тюрк. ''tер-'' ‘пинать’, ‘молотить’, что соответствует технологии изготовления ткани из куска коры); ''tарu-s-'' ‘повалить’ ~ индонез. ''tарuk'' ‘бить по лицу’, ''tарung'' ‘бить’, ‘колотить’, тюрк. ''töрü-lä-'' ‘бить по голове’, ''töрün'' ‘вниз’; ''tаbi'' ‘раз’ ~ монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, ‘этаж’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’, ‘снова и снова’; ''tаgit-i'' ‘бурное течение’ ~ тагал. ''tаgistis'' ‘капание’, ‘капель’, кор. ''чагыль-чагыль'' — звукоподражание (о бурлящей густой жидкости), тюрк. ''čαɣila-'' ‘шуметь’, ‘журчать’; ''sаjа'' ‘стручок’, ‘ножны’ ~ индонез. ''sаjа'' ‘чашка из скорлупы половины кокосового ореха’, эвенк. ''сая'' ‘соединение пальцев у основания’, ‘щель между копытцами (оленя)’; ''sаwо'' ‘шест’ (для отталкивания с лодки) ~ тагал. ''sаgwаn'' ‘весло’, тайск. ''сау'' ‘трость’, ‘палка’, ‘шест’, халха ''саваа'' ‘палка’, фин. ''sаuvа'' ‘посох’, ‘палка’; ''sаgа-si'' ‘крутой’ (о горе) ~ индонез. ''sаgаng'' ‘наклонный’, ‘пологий’; ''saka'' ‘наклон’, ‘скат’, ‘гребень (петуха)’ ~ тюрк. ''sаqа'' ‘подножие горы’, тагал. ''sаkа'' ‘пахотное поле’, фин. ''säkä'' ‘загривок’, ‘холка’; ''sаr-'' ‘уходить’, ‘оставлять’, ‘покидать’ ~ индонез. ''sаrаk'' ‘расставшийся’, ‘расставание’, тагал. ''sаlin'' ‘перемещение’, кор. ''sal-/sïl-'' < cp.-кop. ''sоl-'' ‘исчезать’, халха ''сала-лт'' ‘разлука’ и др.
Строка 265: Строка 265:
 
Если предположить, что айну — язык, родственный японскому, то они должны были разойтись 7000—10000 лет тому назад [см. 19, 61], что, конечно, невероятно, так как в то время носителей культуры Яёи (а возможно, и предков айну) еще не было на Японских островах.
 
Если предположить, что айну — язык, родственный японскому, то они должны были разойтись 7000—10000 лет тому назад [см. 19, 61], что, конечно, невероятно, так как в то время носителей культуры Яёи (а возможно, и предков айну) еще не было на Японских островах.
  
Таким образом, метод Свадеша позволяет получить сведения о времени расхождения заведомо родственных языков. Как считал и сам Свадеш, этот метод не может служить средством установления (или отрицания) родства. Для этого исследуются общие морфемы, даже если их значения настолько разошлись, что они уже не называют один и тот же предмет: ДЯ ''kё'' ‘волосы’ О:нo сопоставляет с тур. ''kıl'' ‘волосы’ (не на голове). Но привлекая еще монг. ''qilgа-sun'', эвенк, ''килага-хун'' ‘конский волос’, тагал. ''kiling'', кор. ''кальги'' ‘грива’, тагал. ''kilау'' ‘бровь’, эвенк, ''кела-ман'' ‘ресница’, мы видим, что слова малайских языков оказываются иногда ближе к алтайским, чем японские: ''аri'' ~ эвенк, ''ири-кта/яра-кта'', тюрк. ''kаrïnčа'', индонез. ''kаrеnggа'' ‘муравей’. Нередко корни этих языков одинаково близки между собой: ''оr-'' ‘ткать’ ~ тюрк. ''ör-'' ‘вязать’, ‘плести’, кор. ''о''[''ль'']''к-'' ‘наматывать’, ‘связывать’, индонез. ''оlоk-оlоk'' ‘вышивание’; ''aruk-/arik-'' ‘ходить’ ~ монг. ''аlqum'' ‘шаг’, фин. ''jаlkа'' ‘нога’, тюрк. ''аrqïš'' ‘караван’, ‘гонец’, индонез. ''аrаk'' ‘шествие’ (в малайских языках сочетание согласных устраняется вставкой гласного); ''kudаk-'' ‘разбивать’, ''kudu'' ‘отбросы’, ‘отходы’ ~ тагал. ''kudkоd'' ‘растирание в порошок’, ‘помол’, удм. ''кыд'' ‘отруби’, ‘шелуха’, тув. ''куду-рук'' ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна).
+
Таким образом, метод Свадеша позволяет получить сведения о времени расхождения заведомо родственных языков. Как считал и сам Свадеш, этот метод не может служить средством установления (или отрицания) родства. Для этого исследуются общие морфемы, даже если их значения настолько разошлись, что они уже не называют один и тот же предмет: ДЯ ''kё'' ‘волосы’ О:нo сопоставляет с тур. ''kıl'' ‘волосы’ (не на голове). Но привлекая еще монг. ''qilgа-sun'', эвенк. ''килага-хун'' ‘конский волос’, тагал. ''kiling'', кор. ''кальги'' ‘грива’, тагал. ''kilау'' ‘бровь’, эвенк. ''кела-ман'' ‘ресница’, мы видим, что слова малайских языков оказываются иногда ближе к алтайским, чем японские: ''аri'' ~ эвенк. ''ири-кта/яра-кта'', тюрк. ''kаrïnčа'', индонез. ''kаrеnggа'' ‘муравей’. Нередко корни этих языков одинаково близки между собой: ''оr-'' ‘ткать’ ~ тюрк. ''ör-'' ‘вязать’, ‘плести’, кор. ''о''[''ль'']''к-'' ‘наматывать’, ‘связывать’, индонез. ''оlоk-оlоk'' ‘вышивание’; ''aruk-/arik-'' ‘ходить’ ~ монг. ''аlqum'' ‘шаг’, фин. ''jаlkа'' ‘нога’, тюрк. ''аrqïš'' ‘караван’, ‘гонец’, индонез. ''аrаk'' ‘шествие’ (в малайских языках сочетание согласных устраняется вставкой гласного); ''kudаk-'' ‘разбивать’, ''kudu'' ‘отбросы’, ‘отходы’ ~ тагал. ''kudkоd'' ‘растирание в порошок’, ‘помол’, удм. ''кыд'' ‘отруби’, ‘шелуха’, тув. ''куду-рук'' ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна).
  
 
Однако даже при полном совпадении звучания и значения два слова из разных языков можно признать общими по происхождению лишь в том случае, если каждая фонема слова одного языка имеет то же соответствие еще хотя бы в нескольких словах другого языка. Надо учесть и словообразовательные особенности. Так, например, сопоставляя ДЯ ''susum-''’продвигаться вперед’ с его аналогами, надо сначала установить роль редупликации (полной и неполной, см. § 14), иметь в виду, что не во всех языках ''su'' будет удвоено. Зная, что ''-m-'' нередко можно рассматривать как глаголообразующий формант ДЯЯ, т. е. как особую морфему, мы также не можем рассчитывать, что найдем ''-m'' в сочетании именно с данным корнем в других языках. Таким образом, надо сопоставлять не слова, а лишь их корни:
 
Однако даже при полном совпадении звучания и значения два слова из разных языков можно признать общими по происхождению лишь в том случае, если каждая фонема слова одного языка имеет то же соответствие еще хотя бы в нескольких словах другого языка. Надо учесть и словообразовательные особенности. Так, например, сопоставляя ДЯ ''susum-''’продвигаться вперед’ с его аналогами, надо сначала установить роль редупликации (полной и неполной, см. § 14), иметь в виду, что не во всех языках ''su'' будет удвоено. Зная, что ''-m-'' нередко можно рассматривать как глаголообразующий формант ДЯЯ, т. е. как особую морфему, мы также не можем рассчитывать, что найдем ''-m'' в сочетании именно с данным корнем в других языках. Таким образом, надо сопоставлять не слова, а лишь их корни:
Строка 273: Строка 273:
 
* ''susuk-'' ‘мыть’ ~ тюрк. ''suq/sоq-'' ‘погружать в жидкость’, ''susɣаq'' ‘черпак’, ''susïq'' ‘ведро’, индонез. ''susuk'' ‘канал’;
 
* ''susuk-'' ‘мыть’ ~ тюрк. ''suq/sоq-'' ‘погружать в жидкость’, ''susɣаq'' ‘черпак’, ''susïq'' ‘ведро’, индонез. ''susuk'' ‘канал’;
 
* ''suk-'' ‘расчесывать’ ~ тагал. ''sukláу'' ‘расческа’, индонез. ''sugаr'' ‘расчесывать (волосы рукой)’, эст. ''sugа'' ‘гребень’, тюрк. ''su-'' ‘тянуть’ (но удм. ''согы'' ‘чесалка’);
 
* ''suk-'' ‘расчесывать’ ~ тагал. ''sukláу'' ‘расческа’, индонез. ''sugаr'' ‘расчесывать (волосы рукой)’, эст. ''sugа'' ‘гребень’, тюрк. ''su-'' ‘тянуть’ (но удм. ''согы'' ‘чесалка’);
* ''sukuр-'' ‘черпать’ ~ эвенк, ''соко-'' ‘начерпать’, тюрк. ''suɣ/sub/suv'' ‘вода’, индонез. ''sungаi'' ‘река’ (ср. ''sudu'' ‘черпак’);
+
* ''sukuр-'' ‘черпать’ ~ эвенк. ''соко-'' ‘начерпать’, тюрк. ''suɣ/sub/suv'' ‘вода’, индонез. ''sungаi'' ‘река’ (ср. ''sudu'' ‘черпак’);
 
* ''sudi'' ‘жила’, ‘линия’ ~ монг. ''sudа-sun'' ‘артерия’, маньчж. ''sudаlа'' ‘кровеносный сосуд’, тув. ''судал'' ‘жила’, индонез. ''surih'' ‘линия’ (ср. ''sudi'' ‘чистый’, ''sudut'' ‘угол’);
 
* ''sudi'' ‘жила’, ‘линия’ ~ монг. ''sudа-sun'' ‘артерия’, маньчж. ''sudаlа'' ‘кровеносный сосуд’, тув. ''судал'' ‘жила’, индонез. ''surih'' ‘линия’ (ср. ''sudi'' ‘чистый’, ''sudut'' ‘угол’);
 
* ''sur-'' ‘тереть’, ‘красть’ ~ индонез. ''suruk'' ‘пролезть’, ‘скрыться’; тюрк. ''sürt-'' ‘втирать’, коми ''дзурт-'' ‘точить’, ‘добывать огонь трением’;
 
* ''sur-'' ‘тереть’, ‘красть’ ~ индонез. ''suruk'' ‘пролезть’, ‘скрыться’; тюрк. ''sürt-'' ‘втирать’, коми ''дзурт-'' ‘точить’, ‘добывать огонь трением’;
 
* ''sunе'' ‘костный мозг’ ( > CЯ ‘голень’) ~ индонез. ''sungsum'' ‘костный мозг’, тюрк. ''süŋük'' ‘кость’;
 
* ''sunе'' ‘костный мозг’ ( > CЯ ‘голень’) ~ индонез. ''sungsum'' ‘костный мозг’, тюрк. ''süŋük'' ‘кость’;
 
* ''sumi'' ‘уголь’ ~ удм. ''шум'' ‘сажа’, тагал. ''suub-in'' ‘окуривать’ (ср. халха ''сүүмий-х'' ‘становиться тусклым’), коми ''шом'' ‘уголь’;
 
* ''sumi'' ‘уголь’ ~ удм. ''шум'' ‘сажа’, тагал. ''suub-in'' ‘окуривать’ (ср. халха ''сүүмий-х'' ‘становиться тусклым’), коми ''шом'' ‘уголь’;
* ''sum-'' ‘жить’ ~ кор. ''сум'' ‘дыхание’, эвенк, ''сумна-'' ‘биться (о сердце)’, индонез. ''sumрit'' ‘стрелять из духовой трубки’;
+
* ''sum-'' ‘жить’ ~ кор. ''сум'' ‘дыхание’, эвенк. ''сумна-'' ‘биться (о сердце)’, индонез. ''sumрit'' ‘стрелять из духовой трубки’;
* ''sumi'' ‘внутренний угол’ ~ кор. ''сум-'' ‘прятаться’, эвенк, ''сумэm-'' ‘скрывать’, ‘укрывать’, туркм. ''cyмa:m-'' ‘скрываться’;
+
* ''sumi'' ‘внутренний угол’ ~ кор. ''сум-'' ‘прятаться’, эвенк. ''сумэm-'' ‘скрывать’, ‘укрывать’, туркм. ''cyмa:m-'' ‘скрываться’;
 
* ''sum-'' ‘проясниться’, ‘стать чистым’ ~ тюрк. ''süzük'' ‘прозрачный’, индонез. ''sumur'' ‘колодец’, маньчж. ''sumin'' ‘глубокий’;
 
* ''sum-'' ‘проясниться’, ‘стать чистым’ ~ тюрк. ''süzük'' ‘прозрачный’, индонез. ''sumur'' ‘колодец’, маньчж. ''sumin'' ‘глубокий’;
 
* ''sumеrа'' ‘правитель’ ~ индонез. ''sumurung'' ‘привилегированный’, тув. ''сымыраа-чы'' ‘колдун’.
 
* ''sumеrа'' ‘правитель’ ~ индонез. ''sumurung'' ‘привилегированный’, тув. ''сымыраа-чы'' ‘колдун’.
  
Приведенные в очерке сопоставления это лишь часть собранного сравнительного материала. Все они (как это сделано тут для слов на -) проверены с точки зрения регулярности звуковых соответствий и неминуемых ее нарушений при сопоставлении родственных корней (см. § 11).
+
Приведенные в очерке сопоставления это лишь часть собранного сравнительного материала. Все они (как это сделано тут для слов на ''su-'') проверены с точки зрения регулярности звуковых соответствий и неминуемых ее нарушений при сопоставлении родственных корней (см. § 11).
  
Арисака Хидэо высказал мнение о том, что в ДЯЯ было ''не s, а tf (ч''). Он отмечает, что знаки, впоследствии применявшиеся для написания слогов , ''shi, su, shе, sо'', в китайской письменности того времени обозначали слоги, которые имели начальным согласным шипящие, свистящие и аффрикаты, глухие и звонкие, придыхательные и непридыхательные [см. 30, 143]. Однако поскольку ни один японский диалект не сохранил тут мягкой аффрикаты, в начале эпохи Хэйан было, по его мнению, ''ts'' [см. 30, 149]. Действительно, алтайские шипящие имеют в ДЯЯ такие же соответствия, как и свистящие. По крайней мере часть тюркских s и ''ö'' соответствует ДЯ s: тюрк. s7s" ‘вертел’ (также ‘oпyxoль’) ~ ДЯ ‘мясо’ (то, что надевается на вертел), ''sas-u'' ‘колоть’, ‘пронзать’; тюрк. ''Su, , öu'' (постпозитивная усилительная частица при повелительной форме глагола) ~ ДЯ ''-sö'' (суффикс запретительной формы глагола); тюрк. ''Sоr'' ‘соленый’ ~ ДЯ ''siро'' ‘соль’; тюрк. ''сïbïq/ сubuq'' ‘прут’, ‘стебель’ ( > pyc. чубук) ~ ДЯ ''slba'' ‘кусты’, ‘веточки кустов’, ‘прутья’; тюрк. ''сim-siz'' ‘без морщин’ ~ ДЯ ''siwa'' ‘морщина’; тюрк. ''сabaq'' ‘мелкая рыба’ ~ ДЯ ''saba'' ‘скумбрия’; тюрк. ''сaiir'' ‘молодое вино’ ~ ДЯ ''sakё'' ‘водка’, тюрк. ''сi'' ‘роса’, ‘сырой’, ‘влажный’ ~ ДЯ ''si-midu'' ‘чистая вода’ и др.
+
Арисака Хидэо высказал мнение о том, что в ДЯЯ было не ''s'', а ''tʃ'' (ч''). Он отмечает, что знаки, впоследствии применявшиеся для написания слогов ''sа'', ''shi'', ''su'', ''shе'', ''sо'', в китайской письменности того времени обозначали слоги, которые имели начальным согласным шипящие, свистящие и аффрикаты, глухие и звонкие, придыхательные и непридыхательные [см. 30, 143]. Однако поскольку ни один японский диалект не сохранил тут мягкой аффрикаты, в начале эпохи Хэйан было, по его мнению, ''ts'' [см. 30, 149]. Действительно, алтайские шипящие имеют в ДЯЯ такие же соответствия, как и свистящие. По крайней мере часть тюркских ''š'' и ''č'' соответствует ДЯ ''s'': тюрк. ''šïš'' ‘вертел’ (также ‘oпyxoль’) ~ ДЯ ''sisi'' ‘мясо’ (то, что надевается на вертел), ''sas-u'' ‘колоть’, ‘пронзать’; тюрк. ''šu'', ''šü'', ču'' (постпозитивная усилительная частица при повелительной форме глагола) ~ ДЯ ''-sö'' (суффикс запретительной формы глагола); тюрк. ''šоr'' ‘соленый’ ~ ДЯ ''siро'' ‘соль’; тюрк. ''čïbïq''/''čubuq'' ‘прут’, ‘стебель’ ( > pyc. ''чубук'') ~ ДЯ ''siba'' ‘кусты’, ‘веточки кустов’, ‘прутья’; тюрк. ''čim-siz'' ‘без морщин’ ~ ДЯ ''siwa'' ‘морщина’; тюрк. ''čabaq'' ‘мелкая рыба’ ~ ДЯ ''saba'' ‘скумбрия’; тюрк. ''čaɣïr'' ‘молодое вино’ ~ ДЯ ''sakё'' ‘водка’, тюрк. ''či'' ‘роса’, ‘сырой’, ‘влажный’ ~ ДЯ ''si-midu'' ‘чистая вода’ и др.
  
Правда, есть и другие соответствия. Так, тюрк. с- ~ ДЯ ''k-\'' тюрк. ''car\mur'' ~ ДЯ ''kabu\ra\'' ‘репа’ (ДЯЯ использует тут оба способа адаптации слова с конечным согласным: и отбрасывание его, и добавление гласного); тюрк. ''сal'' ‘серовато-белый’ ( > pyc. ''чaл-ыи'') ~ яп. ''kari-рa'' ‘береза’ (этимологически ‘белое дерево’); тюрк. с- ~ ДЯ ''t-\'' тюрк. ''сaq'' ~ ДЯ ''töki'' ‘время’; тюрк. ''ca-(Ua-'' ‘шуметь’, ‘журчать’ ~ ДЯ ''tagit-''’бурно течь’; тюрк. ''cu:q-'' ‘пылать’ ~ ДЯ ''tuk-'' ‘зажигаться’ и немногие другие.
+
Правда, есть и другие соответствия. Так, тюрк. ''č-'' ~ ДЯ ''k-'': тюрк. ''čaɣmur'' ~ ДЯ ''kabu[ra]'' ‘репа’ (ДЯЯ использует тут оба способа адаптации слова с конечным согласным: и отбрасывание его, и добавление гласного); тюрк. ''čal'' ‘серовато-белый’ ( > pyc. ''чaл-ыи'') ~ яп. ''kari-рa'' ‘береза’ (этимологически ‘белое дерево’); тюрк. ''č-'' ~ ДЯ ''t-'' тюрк. ''čaq'' ~ ДЯ ''töki'' ‘время’; тюрк. ''caɣïla-'' ‘шуметь’, ‘журчать’ ~ ДЯ ''tagit-''’бурно течь’; тюрк. ''ču:q-'' ‘пылать’ ~ ДЯ ''tuk-'' ‘зажигаться’ и немногие другие.
  
Если бы ДЯ s действительно произносилось бы ''tf'', то тюрк. ''tf (ч'') имело бы в ДЯЯ всегда одинаковое соответствие. На самом же деле имеется три соответствия вместо ожидаемого одного, что можно объяснить одной из двух причин: или тюркское ''с'' восходит к трем разным звукам, каждый из которых имеет в ДЯЯ свое соответствие, или в ДЯЯ не было шипящих и аффрикат, в результате чего чуждый звук ''с'' воспринимался по-разному. Зато тюрк. s всегда соответствует ДЯ s.
+
Если бы ДЯ ''s'' действительно произносилось бы '''', то тюрк. ''tf (ч'') имело бы в ДЯЯ всегда одинаковое соответствие. На самом же деле имеется три соответствия вместо ожидаемого одного, что можно объяснить одной из двух причин: или тюркское ''č'' восходит к трем разным звукам, каждый из которых имеет в ДЯЯ свое соответствие, или в ДЯЯ не было шипящих и аффрикат, в результате чего чуждый звук ''č'' воспринимался по-разному. Зато тюрк. ''s'' всегда соответствует ДЯ ''s''.
  
Комментаторы «Maнъë:cю:» принимают и для VIII в. произношение ''tsa, tsu, tsо'' (вместо ''sa, su, sо'') при si, ''sе'' [см. М I,. 32—33]. Но те, кто занимается сравнением с другими языками, восстанавливают ''sa, si, su, sе, sо.'' Дело в том, что полинезийским языкам шипящие чужды. Думается, что под влиянием языков-субстратов ПЯЯ утратил шипящие и аффрикаты, если они у него были.
+
Комментаторы «Maнъë:cю:» принимают и для VIII в. произношение ''tsa, tsu, tsо'' (вместо ''sa, su, sо'') при ''si'', ''sе'' [см. М I,. 32—33]. Но те, кто занимается сравнением с другими языками, восстанавливают ''sa, si, su, sе, sо.'' Дело в том, что полинезийским языкам шипящие чужды. Думается, что под влиянием языков-субстратов ПЯЯ утратил шипящие и аффрикаты, если они у него были.
  
 
==Фонетика и фонология==
 
==Фонетика и фонология==
Строка 297: Строка 297:
 
===§ 6. Система согласных фонем===
 
===§ 6. Система согласных фонем===
  
Согласные противопоставляются по месту и способу образования. Несонорные согласные различаются и по звонкости/ глухости. Перед ''i'' согласные, должно быть, палатализовались, но это давало лишь позиционный вариант. В отличие от корейского и китайского противопоставления по придыхательности/ непридыхательности нет. Лабиализованные согласные появились позже [см. 58, 313].
+
Согласные противопоставляются по месту и способу образования. Несонорные согласные различаются и по звонкости/глухости. Перед ''i'' согласные, должно быть, палатализовались, но это давало лишь позиционный вариант. В отличие от корейского и китайского противопоставления по придыхательности/непридыхательности нет. Лабиализованные согласные появились позже [см. 58, 313].
  
 
Судя по силлабическому письму, согласных фонем было 13.
 
Судя по силлабическому письму, согласных фонем было 13.
Строка 314: Строка 314:
 
|-
 
|-
 
|
 
|
| l
+
| j
 
| r
 
| r
 
| w
 
| w
 
|}
 
|}
  
Сонанты ''n, m, j'', г, ''w'' фонетически — звонкие, а фонологически — нейтральные, так как в ЯЯ они не имеют глухих соответствий (ср. бирманские сонанты). Так, в анлауте звонкие не встречались, но сонанты (кроме г) нередко начинают собой слово. Лишь в немногих недавних заимствованиях из китайского (далее — канго) и санскрита это правило нарушалось: ''Ыра'' (J, 620) ‘чeтыpex(пяти)cтpyнный музыкальный инструмент’; ''bаrатоni'' (М, 3856) ‘брахманы’ ( < caнcкp. ''brаhmаnа); gаkï'' (М, 608) ‘голодный черт’( < кит. < caнcкp.); ''dаniwоti'' (М, 3847) ‘жертвующий на храм’ ( < caнcкp. ''dūnараtï'') и немногие другие. Но ''bаkё'' (J, 574) ‘способ’, ‘умение’ не канго и среди древнеяпонских слов выглядело аномалией.
+
Сонанты ''n'', ''m'', ''j'', ''r'', ''w'' фонетически — звонкие, а фонологически — нейтральные, так как в ЯЯ они не имеют глухих соответствий (ср. бирманские сонанты). Так, в анлауте звонкие не встречались, но сонанты (кроме ''r'') нередко начинают собой слово. Лишь в немногих недавних заимствованиях из китайского (далее — канго) и санскрита это правило нарушалось: ''bipa'' (J, 620) ‘чeтыpex(пяти)cтpyнный музыкальный инструмент’; ''bаramoni'' (М, 3856) ‘брахманы’ ( < caнcкp. ''brаhmаnа''); ''gаkï'' (М, 608) ‘голодный черт’( < кит. < caнcкp.); ''dаniwоti'' (М, 3847) ‘жертвующий на храм’ ( < caнcкp. ''dānараti'') и немногие другие. Но ''bаké'' (J, 574) ‘способ’, ‘умение’ не канго и среди древнеяпонских слов выглядело аномалией.
  
Слова, которые позднее стали произноситься с начальным звонким, или вообще не зафиксированы в памятниках VIII в., или еще начинались с глухого: ''рuti'' ‘пегий’ (о лoшaди) > Hn ''buti; tödö'' ~ звукоподражание (о стуке, тoпoтe) > Hn ''dоndоп; töjöm-u'' ‘разноситься’ (о звyкe) > Hn ''dоjо-mеk-u; kama > Hn gаma'' ‘рогоз широколистный’; ''sаma'' ‘вид’ > Hn ''zаma'' ( ~ тагал. ''sаmй'' ‘зло’).
+
Слова, которые позднее стали произноситься с начальным звонким, или вообще не зафиксированы в памятниках VIII в., или еще начинались с глухого: ''рuti'' ‘пегий’ (о лoшaди) > НЯ ''buti''; ''tödö'' ~ звукоподражание (о стуке, тoпoтe) > НЯ ''dоndon''; ''töjöm-u'' ‘разноситься’ (о звyкe) > НЯ ''dоjо-mеk-u''; ''kama'' > НЯ ''gаma'' ‘рогоз широколистный’; ''sаma'' ‘вид’ > НЯ ''zаma'' ( ~ тагал. ''sаmâ'' ‘зло’).
  
Даже ономатопоэтических слов, начинающихся на звонкий, было очень мало. На ''b-, d-, g-'' начинались лишь постпозитивные частицы и суффиксы (''-bаkаri'' ‘только’, ‘около’, ''-dаmï'' ‘примерно’, ''-götö'' ‘подобно’, ''-götöni'' ‘каждый’), суффикс притяжательного падежа ''-gа'', восклицательная частица ''-zö'' (чаще -sö). Это объясняется правилом ЯЯ: начальный глухой второго компонента сложного слова озвончается, если во втором компоненте нет другого звонкого (наличие сонанта не препятствует озвончению глухого): ''jаmаtögötö'' ‘японское кото’ (шестиструнный музыкальный инструмент), ''jаmаdöri'' ‘крупный фазан’ (букв, ‘горная птица’), ''рibаrа'' ‘роща кипарисовика’, ''wаsаsаzаkё'' ‘молодое сакэ’. Такое озвончение имеет место только в том случае, если первый компонент по смыслу определяет второй. В копулятивных композитах, например ''uiрара'' ‘отец и мать’, озвончения нет. Нет его и в сложных глаголах: ''kаkitör-'' ‘нарисовать’ и т. п.
+
Даже ономатопоэтических слов, начинающихся на звонкий, было очень мало. На ''b-'', ''d-'', ''g-'' начинались лишь постпозитивные частицы и суффиксы (''-bаkаri'' ‘только’, ‘около’, ''-dаmï'' ‘примерно’, ''-götö'' ‘подобно’, ''-götöni'' ‘каждый’), суффикс притяжательного падежа ''-gа'', восклицательная частица ''-zö'' (чаще -sö). Это объясняется правилом ЯЯ: начальный глухой второго компонента сложного слова озвончается, если во втором компоненте нет другого звонкого (наличие сонанта не препятствует озвончению глухого): ''jаmаtögötö'' ‘японское кото’ (шестиструнный музыкальный инструмент), ''jаmаdöri'' ‘крупный фазан’ (букв, ‘горная птица’), ''рibаrа'' ‘роща кипарисовика’, ''wаsаsаzаkё'' ‘молодое сакэ’. Такое озвончение имеет место только в том случае, если первый компонент по смыслу определяет второй. В копулятивных композитах, например ''titiрара'' ‘отец и мать’, озвончения нет. Нет его и в сложных глаголах: ''kаkitör-'' ‘нарисовать’ и т. п.
  
Озвончение начального глухого сигнализирует о появлении единого сложного слова. Значит, это не чисто фонетическое явление, не просто «обретение голоса» под влиянием соседних гласных при попадании глухого в интервокальное положение. Однако иногда озвончение отсутствует без■ видимых причин: ''jаkаrа'' ‘семья’ (''jа'' ‘дом’), хотя в других сложных словах с тем же вторым компонентом озвончение есть: ''раrаgаrа'' ‘братья и сестры’ (''раrа'' ‘живот’), ''ugаrа'' ‘семья’ (''umi'' ‘рождая’), ''töто-gаrа'' ‘друзья’ (''-kаrа'' ~ эвенк, ''каланjхалан'' ‘род’, монг. ''qаri'' ‘род’, ‘племя’, нивх, ''кал'' ‘род’, мари, удм. ''калик'' ‘народность’, яв. ''kuli'' ‘род’, ‘племя’, тюрк. ''qаlïn'' ‘многочисленный’, ‘стая’, ‘толпа’).
+
Озвончение начального глухого сигнализирует о появлении единого сложного слова. Значит, это не чисто фонетическое явление, не просто «обретение голоса» под влиянием соседних гласных при попадании глухого в интервокальное положение. Однако иногда озвончение отсутствует без видимых причин: ''jаkаrа'' ‘семья’ (''jа'' ‘дом’), хотя в других сложных словах с тем же вторым компонентом озвончение есть: ''раrаgаrа'' ‘братья и сестры’ (''раrа'' ‘живот’), ''ugаrа'' ‘семья’ (''umi'' ‘рождая’), ''tömo-gаrа'' ‘друзья’ (''-kаrа'' ~ эвенк. ''калан''/''халан'' ‘род’, монг. ''qаri'' ‘род’, ‘племя’, нивх, ''кал'' ‘род’, мари, удм. ''калык'' ‘народность’, яв. ''kuli'' ‘род’, ‘племя’, тюрк. ''qаlïn'' ‘многочисленный’, ‘стая’, ‘толпа’).
  
В ПЯЯ ''-г-'' и -/- должны были быть разными фонемами. Об этом можно судить по соответствиям в других языках. Так, в ''-kаrа'' -/■- < *-/-, но в ''kага-ni'' ‘по причине’, ‘от’, ‘из’ находим ''-г-'' < -/•- ( маньчж. ''карань'' ‘поэтому’, мари ''кора'' ‘из-за’, ‘ради’).
+
В ПЯЯ ''-r-'' и ''-l-'' должны были быть разными фонемами. Об этом можно судить по соответствиям в других языках. Так, в ''-kаrа'' '-r-'' < ''-l-'', но в ''kara-ni'' ‘по причине’, ‘от’, ‘из’ находим ''-r-'' < *''-r-'' ( ~ маньчж. ''карань'' ‘поэтому’, мари ''кӧра'' ‘из-за’, ‘ради’).
  
ДЯ я- может соответствовать й- в корейском, монгольских, тунгусо-маньчжурских и малайских языках: ''nа'' ‘земля’ —маньчж., удэ ''на'', нан. ''на:'' ‘земля’, эск. ''на'' ‘место’, ‘местность’, тайск. ''на:'' ‘поле’, ‘земли’; ''nеgï/nеgu-ru'' ‘молиться’, ''nеgï'' ‘жрец’ эвен, ''нэнги-'' ‘молиться’, эвенк, ''нэнгэ-'' ‘наклониться’, ‘молиться’, тув. ''нэгэ-'' ‘требовать’ ( < мoнг.), халха ''нэхэ-'' ‘требовать’, ‘домогаться’, бур. ''нэнгэ-'' ‘наклоняться’; ''ni'' ‘ноша’, ‘вьюк’—ср.-кор. ''ni-'' (SМ, 33) ‘нести на голове’, ительм. ''nitj'' ‘груз’, эвенк. ''ини:'' ‘наспинная ноша’, ‘вьюк’, коми, удм. ''ну-'' ‘нести’; ''nör-''’возглашать’, ‘ругать’— кор. ''норэ'' ‘песня’, эст. ''поri-'' ‘повздорить’; ''nurе/nuru-'' ‘промокать’, ‘намокать’— эвенк, ''нурэ'' ‘грязь’, халха ''норо-'' ‘мокнуть’, коми ''нюр'' ‘болото’, мари ''норик'' ‘сырой’, ‘влажный’.
+
ДЯ ''n-'' может соответствовать ''n-'' в корейском, монгольских, тунгусо-маньчжурских и малайских языках: ''nа'' ‘земля’ ~ маньчж., удэ ''на'', нан. ''на:'' ‘земля’, эск. ''на'' ‘место’, ‘местность’, тайск. ''на:'' ‘поле’, ‘земли’; ''nеgï''/''nеgu-ru'' ‘молиться’, ''nеgï'' ‘жрец’ ~ эвен. ''нэнги-'' ‘молиться’, эвенк. ''нэнгэ-'' ‘наклониться’, ‘молиться’, тув. ''нэгэ-'' ‘требовать’ ( < мoнг.), халха ''нэхэ-'' ‘требовать’, ‘домогаться’, бур. ''нэнгэ-'' ‘наклоняться’; ''ni'' ‘ноша’, ‘вьюк’ ~ ср.-кор. ''ni-'' (SМ, 33) ‘нести на голове’, ительм. ''niŋ'' ‘груз’, эвенк. ''ини:'' ‘наспинная ноша’, ‘вьюк’, коми, удм. ''ну-'' ‘нести’; ''nör-''’возглашать’, ‘ругать’ ~ кор. ''норэ'' ‘песня’, эст. ''nori-'' ‘повздорить’; ''nurе/nuru-ru'' ‘промокать’, ‘намокать’ ~ эвенк. ''нурэ'' ‘грязь’, халха ''норо-'' ‘мокнуть’, коми ''нюр'' ‘болото’, мари ''норик'' ‘сырой’, ‘влажный’.
  
Однако в тюркских языках незаимствованных слов с начальным й- крайне мало: ''nа-ni'' ‘что?’—тюрк, ''nе'' ‘что?’. Во многих других случаях ДЯ й- соответствует тюрк. ''-j:'' «а —тюрк, ''jеr'' ‘земля’, ''nör-'' ~ тюрк. ''jиг-lа-'' ‘петь’ [ср. 38, 170]. В корейском утрачено начальное ''n-'' перед ''i: i-'' ‘нести на голове’. ДЯ и другие языки, сохраняющие й-, отражают общеалтайское *й-. тюрк. ''j-'' ( < *й) — относительно новый звук.
+
Однако в тюркских языках незаимствованных слов с начальным ''n-'' крайне мало: ''nа-ni'' ‘что?’ —тюрк, ''nе'' ‘что?’. Во многих других случаях ДЯ ''n-'' соответствует тюрк. ''-j'': ''na'' ~ тюрк. ''jеr'' ‘земля’, ''nör-'' ~ тюрк. ''jur-lа-'' ‘петь’ [ср. 38, 170]. В корейском утрачено начальное ''n-'' перед ''i'': ''i-'' ‘нести на голове’. ДЯ и другие языки, сохраняющие ''n-'', отражают общеалтайское *''n-''. тюрк. ''j-'' ( < *''n'') — относительно новый звук.
  
В ряде корней ДЯ й- соответствует ''l-'' в тех языках, которые его имеют: ''nаmi'' ‘волна’ —маньчж. ''наму'' ‘океан’, эвен. ''нам/лам'' ‘море’, эвенк, ''ламу'' ‘море’, и.-е. *''la:ma:'' ‘лужа’, ‘болото’, фин. ''lаmрi'' ‘пруд’, халха ''намлза-х'', индонез. ''lаmbаi'' ‘колыхаться’, тагал. ''lаmbоg'' ‘плеск’, тайск. ''нам'' ‘вода’; ''по'' < M, 839)/я« (М, 837) ‘целина’ ~ айну ''nuр'' ‘поле’, кор. ''нон'' ‘рисовое поле’, эск. ''ну-на'' ‘земля’, ‘местность’, ‘страна’, но удм. ''луд'' ‘поле’, ‘дикий’; ''nuр-'' ‘шить’, ‘прэшивать’ ~ эвенк. ''лупа-''’вонзить’, кор. ''нуби'' ‘стежка’ (одеяла и т. п.), нивх, ''нух'' ‘игла’, эск. ''нувун'' ‘ушко’, ‘иголка’. Такое ДЯ ''n-'' восходит к */-.
+
В ряде корней ДЯ ''n-'' соответствует ''l-'' в тех языках, которые его имеют: ''nаmi'' ‘волна’ ~ маньчж. ''наму'' ‘океан’, эвен. ''нам''/''лам'' ‘море’, эвенк. ''ламу'' ‘море’, и.-е. *''la:ma:'' ‘лужа’, ‘болото’, фин. ''lаmрi'' ‘пруд’, халха ''намлза-х'', индонез. ''lаmbаi'' ‘колыхаться’, тагал. ''lаmbоg'' ‘плеск’, тайск. ''нам'' ‘вода’; ''no'' (M, 839); ''nu'' (М, 837) ‘целина’ ~ айну ''nuр'' ‘поле’, кор. ''нон'' ‘рисовое поле’, эск. ''ну-на'' ‘земля’, ‘местность’, ‘страна’, но удм. ''луд'' ‘поле’, ‘дикий’; ''nup-'' ‘шить’, ‘прэшивать’ ~ эвенк. ''лупа-''’вонзить’, кор. ''нуби'' ‘стежка’ (одеяла и т. п.), нивх, ''нух'' ‘игла’, эск. ''нувун'' ‘ушко’, ‘иголка’. Такое ДЯ ''n-'' восходит к *''l-''.
  
То, что часть ДЯ ''n-'' соответствует тюрк. /-, не означает, что тюрк. /"- всегда соответствует ДЯ ''n-.'' Напротив, в большинстве случаев ДЯ ''j-'' соответствует тюрк. /-: ''jа'' ‘дом’ ~ тюрк. ''jар-'' ‘строить’; ''jаk-'' ‘жечь’ ~ тюрк. ''jаq-tиг-'' ‘зажигать’, маньчж. ''яха'' ‘жар от угольев’; ''jаgаtе'' ‘возле’, ‘близко’ ( > ’вcкope’) ~ тюpк. у’ат- ‘приближаться’; ''jаma'' ‘гора’, ‘лес’ ~ тур. ''уаmад'' ‘склон (горы)’, коми ''ямас'' ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’, эвенк. ''я:нг'' ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк, ''янгъянгай'' ‘гора’. Однако древнетюркское ''j-'' соответствует ''ж (дж'') казахского и киргизского языков. Очевидно, что и древнеяпонское ''j-'' соответствует ''ж'' в киргизском и казахском языках: ''jаri'' ‘копье’ ~ кирг. ''жар-'' ‘колоть’.
+
То, что часть ДЯ ''n-'' соответствует тюрк. ''j-'', не означает, что тюрк. ''j-'' всегда соответствует ДЯ ''n-''. Напротив, в большинстве случаев ДЯ ''j-'' соответствует тюрк. ''j-'': ''jа'' ‘дом’ ~ тюрк. ''jар-'' ‘строить’; ''jаk-'' ‘жечь’ ~ тюрк. ''jаq-tur-'' ‘зажигать’, маньчж. ''яха'' ‘жар от угольев’; ''jаgаtе'' ‘возле’, ‘близко’ ( > ’вcкope’) ~ тюpк. ''jaɣ-'' ‘приближаться’; ''jаma'' ‘гора’, ‘лес’ ~ тур. ''уаmaç'' ‘склон (горы)’, коми ''ямас'' ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’, эвенк. ''я:нг'' ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк. ''янгъянгай'' ‘гора’. Однако древнетюркское ''j-'' соответствует ''ж'' (''дж'') казахского и киргизского языков. Очевидно, что и древнеяпонское ''j-'' соответствует ''ж'' в киргизском и казахском языках: ''jаri'' ‘копье’ ~ кирг. ''жар-'' ‘колоть’.
  
В тагальском и малайском языках слов с начальным ''l-'' ( = y-) мало. ДЯ ''jаbu'' ‘чаща’ ~ тагал. ''уаbоng'' ‘буйный рост’, тюрк. ''jаbа'' ‘дикий’(?) (может быть, ‘лесной’?), ср. коми ''яг'' ‘сосновый лес’; ''jugаm-'' ‘быть кривым (изогнутым)’ ~ тагал. ''уukō'' ‘нагибание’, ‘сгибание’, тюрк. ''jйkйn-'' ‘поклоняться’, ‘кланяться’; ''jbr-''’приближаться’ ~ тюрк. ''jоr-'' ‘идти’,’ходить’, тагал. ''уurаk'' ‘топтание’, ‘топание’, бур. ''ерэ-'' ‘приходить’, ‘приезжать’.
+
В тагальском и малайском языках слов с начальным ''j-'' ( = ''y-'') мало. ДЯ ''jаbu'' ‘чаща’ ~ тагал. ''уаbоng'' ‘буйный рост’, тюрк. ''jаbа'' ‘дикий’(?) (может быть, ‘лесной’?), ср. коми ''яг'' ‘сосновый лес’; ''jugаm-'' ‘быть кривым (изогнутым)’ ~ тагал. ''уukô'' ‘нагибание’, ‘сгибание’, тюрк. ''jükün-'' ‘поклоняться’, ‘кланяться’; ''jör-''’приближаться’ ~ тюрк. ''jоr-'' ‘идти’,’ходить’, тагал. ''уurаk'' ‘топтание’, ‘топание’, бур. ''ерэ-'' ‘приходить’, ‘приезжать’.
  
ДЯ ''пг-'' соответствует ''m-'' в других языках, например: ''ma'' ‘свободное место (время)’ ~ протоур. ''ma'' ‘земля’, эск. ''ма'' ‘обширное пространство’, маори ''wа'' ‘место или пространство’; ''mаk-аr-'' ‘уходить’ ~ тюрк. ''mаfj-'' ‘шагать’, ‘идти’, эск. ''мак’а'' ‘течь’; ''mаwir-'' ‘идти’, ‘приходить’ ~ индонез. ''mаmрir'' ‘заходить’, ‘заезжать’; ''mаsi'' ‘лучший’, ''mаs-u'' ‘увеличиваться]’ ~ нан. ''масu'' ‘сильный’, халха ''маui'' ‘очень’, ‘весьма’, индонез. ''mаsuk'' ‘входить’, ‘быть включенным’, ‘поступать’, кор. ''тас-(''SМ, 53) ‘попадать в цель’, ‘подходить’, ‘соответствовать’, ‘совпадать’; ''më)ma-'' ~ индонез., тагал. ''mаtа'', вьетн. māt ‘глаз’; ''-mе'' ‘женщина’ (например, в ''рi-mе, musu-mе'' ‘девушка’, ‘дoчь’) ~ вeнг. ''mеnу'' ‘невестка’, ‘сноха’, халха ''мэгж'' ‘самка кабана’, кхм. ''ме:'' ‘женщина’, ''мe\-'' ‘самка’ ( ~ Я ''mе-'' в ''mе-dоri'' ‘курица’ и т. п.); ''mе-su'' ‘самка’ ~ ханты ''мэс'' ‘корова’; ''то'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’ ~ тюрк. ''mа/mе'' ‘и’, ‘же’, ‘также’, ‘даже’; ''minе'' ‘пик’, ‘вершина’ ~ тюрк. ''min-/mйn-'' ‘подниматься’, ‘восходить’. Но таких соответствий немного, потому что слов с начальным ''m-'' в тюркском было очень мало.
+
ДЯ ''m-'' соответствует ''m-'' в других языках, например: ''ma'' ‘свободное место (время)’ ~ протоур. ''ma'' ‘земля’, эск. ''ма'' ‘обширное пространство’, маори ''wа'' ‘место или пространство’; ''mаk-аr-'' ‘уходить’ ~ тюрк. ''mаŋ-''<!--heng--> ‘шагать’, ‘идти’, эск. ''мак’а'' ‘течь’; ''mаwir-'' ‘идти’, ‘приходить’ ~ индонез. ''mаmрir'' ‘заходить’, ‘заезжать’; ''mаsi'' ‘лучший’, ''mаs-u'' ‘увеличивать[ся]’ ~ нан. ''маси'' ‘сильный’, халха ''маш'' ‘очень’, ‘весьма’, индонез. ''mаsuk'' ‘входить’, ‘быть включенным’, ‘поступать’, кор. ''тас-'' (SМ, 53) ‘попадать в цель’, ‘подходить’, ‘соответствовать’, ‘совпадать’; ''më''/''ma-'' ~ индонез., тагал. ''mаtа'', вьетн. ''mắt'' ‘глаз’; ''-mе'' ‘женщина’ (например, в ''рi-mе'', ''musu-mе'' ‘девушка’, ‘дoчь’) ~ вeнг. ''mеnу'' ‘невестка’, ‘сноха’, халха ''мэгж'' ‘самка кабана’, кхм. ''ме:'' ‘женщина’, ''мe:-'' ‘самка’ ( ~ Я ''mе-'' в ''mе-dоri'' ‘курица’ и т. п.); ''mе-su'' ‘самка’ ~ ханты ''мэс'' ‘корова’; ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’ ~ тюрк. ''mа''/''mе'' ‘и’, ‘же’, ‘также’, ‘даже’; ''minе'' ‘пик’, ‘вершина’ ~ тюрк. ''min-/mün-'' ‘подниматься’, ‘восходить’. Но таких соответствий немного, потому что слов с начальным ''m-'' в тюркском было очень мало.
  
Есть и слова, в которых ДЯ ''m-'' соответствует ''b-'' в тюркском и индонезийском языках: ''mа-kï'' ‘хорошая древесина’ ( > CЯ ‘дpoвa’) ~ мapи ''маклака'' ‘полено’, венг. ''mаglуа'' ‘костер’, индонез. ''bаkаr'' ‘жечь’, ср. тюрк. ''ba--{'' ‘вязанка’ (эти соответствия вызывают сомнение в правильности традиционного деления ''mаkï'' на две морфзмы); ''mаgар-'' ‘перемешиваться в беспорядке’ ( > CЯ ‘иметь сходство’) ~ кирг. ''макал-ду'' ‘подобно’, индонез. ''bаgаi'' ‘подобно’, ‘одинаковый’; ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''bud^аi'', маньчж. ''мукжu'' ‘пшеница’. Но таких соответствий тоже немного; тюрк. ''b-'' чаще соответствует ДЯ ''р-: риги-'' ‘старый’ (о вещах) ~ тюрк. ''bигиn'' ‘прежде’, ‘раньше’, индонез. ''рurbа'' ‘старинный’, удм. ''nересь'' ‘старый’, нен. ''nуромзь'' ‘ржаветь’; ''рitарt'' ‘лоб’ ~ тюрк. ''Ыt'', чув. ''num'' ‘лицо’, индонез. ''реliрis'' ‘висок’; ''раsi'' ‘палочки (для еды)’ ~ тюрк. ''bаs-'' ‘давить’, индонез. ''раsаk'' ‘деревянный гвоздь’, ‘стержень’.
+
Есть и слова, в которых ДЯ ''m-'' соответствует ''b-'' в тюркском и индонезийском языках: ''mа-kï'' ‘хорошая древесина’ ( > CЯ ‘дpoвa’) ~ мapи ''маклака'' ‘полено’, венг. ''mаglуа'' ‘костер’, индонез. ''bаkаr'' ‘жечь’, ср. тюрк. ''ba-ɣ'' ‘вязанка’ (эти соответствия вызывают сомнение в правильности традиционного деления ''mаkï'' на две морфзмы); ''mаgар-'' ‘перемешиваться в беспорядке’ ( > CЯ ‘иметь сходство’) ~ кирг. ''макал-ду'' ‘подобно’, индонез. ''bаgаi'' ‘подобно’, ‘одинаковый’; ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''budɣаi'', маньчж. ''мучжи'' ‘пшеница’. Но таких соответствий тоже немного; тюрк. ''b-'' чаще соответствует ДЯ ''p-'': ''puru-'' ‘старый’ (о вещах) ~ тюрк. ''burun'' ‘прежде’, ‘раньше’, индонез. ''рurbа'' ‘старинный’, удм. ''пересь'' ‘старый’, нен. ''пуромзь'' ‘ржаветь’; ''рıtарı'' ‘лоб’ ~ тюрк. ''bit'', чув. ''пит'' ‘лицо’, индонез. ''реliрis'' ‘висок’; ''раsi'' ‘палочки (для еды)’ ~ тюрк. ''bаs-'' ‘давить’, индонез. ''раsаk'' ‘деревянный гвоздь’, ‘стержень’.
  
В отдельных словах ДЯ ''m-'' соответствует тюрк. ''О-'' (ноль звука): ''mаk-'' ‘сеять’ ~ маньчж. ''макта-'' ‘сеять’, венг. ''mаg'' ‘семя’, ‘зерно’, тюрк. ''еk-'', чув. ''аk'' ‘сеять’, мари ''ага'' ‘сев’; ''mёgur-'' ‘вертеться’, ‘кружиться’, ‘объезжать’ ~ тюрк. ''еgir-''’окружать’, ‘обходить’, ‘вращать’, ханты ''мэ-^эл'' ‘окружность’; ''mаg-аr-'' ‘гнуться’, ‘быть изогнутым’ ~ мари ''мугыр'' ‘изгиб’, ‘искривление’, ‘поворот’, тув. ''мвгввр'' ‘наклоняться’, ‘нагибаться’, тюрк. ''еfj-'' ‘гнуть’, ‘сгибать’, маньчж. ''онголо'' ‘извилина’ ( < тюpк.?).
+
В отдельных словах ДЯ ''m-'' соответствует тюрк. ''0-'' (ноль звука): ''mаk-'' ‘сеять’ ~ маньчж. ''макта-'' ‘сеять’, венг. ''mаg'' ‘семя’, ‘зерно’, тюрк. ''еk-'', чув. ''аk'' ‘сеять’, мари ''ага'' ‘сев’; ''mёgur-'' ‘вертеться’, ‘кружиться’, ‘объезжать’ ~ тюрк. ''еgir-''’окружать’, ‘обходить’, ‘вращать’, ханты ''мә-ɣәл'' ‘окружность’; ''mаg-аr-'' ‘гнуться’, ‘быть изогнутым’ ~ мари ''мугыр'' ‘изгиб’, ‘искривление’, ‘поворот’, тув. ''мөгөөр'' ‘наклоняться’, ‘нагибаться’, тюрк. ''еŋ-''<!--heng--> ‘гнуть’, ‘сгибать’, маньчж. ''онголо'' ‘извилина’ ( < тюpк.?).
  
Примечание. В одних диалектах СЯЯ ''g'' сохраняет взрывной характер во всех позициях. В других диалектах (и в национальном языке)/-^-/ (т. е. фонема ''g'' в интервокальной позиции) произносится ''].'' Было ли $ ''в'' ДЯЯ, трудно сказать. Но то, что ДЯ ''-g-'' могло соответствовать как ''-g-'', так и ''-f)-'' в других языках, не вызывает сомнений.
+
<small>Примечание. В одних диалектах СЯЯ ''g'' сохраняет взрывной характер во всех позициях. В других диалектах (и в национальном языке) /-g-/ (т. е. фонема ''g'' в интервокальной позиции) произносится [''ŋ'']. Было ли ''ŋ'' в ДЯЯ, трудно сказать. Но то, что ДЯ ''-g-'' могло соответствовать как ''-g-'', так и ''-ŋ-'' в других языках, не вызывает сомнений.</small>
  
ДЯ ''w-'' (сохранившееся в СЯЯ только в позиции перед ''-а'') соответствует ''w-, b-, р-'' (т. е. губным согласным) или ''0-'' (нулю звука) в других языках: ''wоr-'' ‘быть’ ~ монг. ''bоl'' ‘становиться’, тюрк. ''bоl-'' ‘случаться’, ‘быть’, ‘иметься’, ‘становиться’, коми ''оль-'' ‘жить’, ‘быть’, ‘находиться’, тур. ''оl-'' ‘быть’, ‘становиться’, ''wi-ru'' ‘быть’ ~ эвенк. ''би-'' ‘есть’, бур. ''биu'' ‘есть’, ‘имеется’, слав, ''бы-mu; wо'' ‘хвост’ ~ коми ''бож'' ‘хвост’, мари ''еож'' ‘корень’.
+
ДЯ ''w-'' (сохранившееся в СЯЯ только в позиции перед ''-а'') соответствует ''w-, b-, р-'' (т. е. губным согласным) или ''0-'' (нулю звука) в других языках: ''wоr-'' ‘быть’ ~ монг. ''bоl'' ‘становиться’, тюрк. ''bоl-'' ‘случаться’, ‘быть’, ‘иметься’, ‘становиться’, коми ''оль-'' ‘жить’, ‘быть’, ‘находиться’, тур. ''оl-'' ‘быть’, ‘становиться’, ''wi-ru'' ‘быть’ ~ эвенк. ''би-'' ‘есть’, бур. ''бии'' ‘есть’, ‘имеется’, слав. ''бы-ти''; ''wо'' ‘хвост’ ~ коми ''бож'' ‘хвост’, мари ''вож'' ‘корень’.
  
Начальные глухие в корнях ДЯЯ могут соответствовать как глухим, так и звонким в других языках: ''kаri'' ‘гусь’ ~ тюрк. ''kаz'' ‘гусь’, маньчж. ''гару'' ‘лебедь’ (чередование г с г является для тюркских языков общепризнанным: чув. ''хур'' ‘гусь’); ''tаkё'' ‘гора’, ‘высота’, ‘рост’ ~ тюрк. ''ta ~ \'' ‘гора’, халха ''mаг'' ‘плато’, индонез. ''dаki'' ‘всходить на гору’; ''ра'' ‘листва’ ~ нивх, ''nал'' ‘лес’, нен. ''пя'', монгор. ''баг'', венг. '''', туркм. ''бa:г'' ‘дерево’. Какой из двух согласных (глухой или звонкий) является более древним, надо решать особо для каждого корня.
+
Начальные глухие в корнях ДЯЯ могут соответствовать как глухим, так и звонким в других языках: ''kаri'' ‘гусь’ ~ тюрк. ''kаz'' ‘гусь’, маньчж. ''гару'' ‘лебедь’ (чередование ''r'' с ''z'' является для тюркских языков общепризнанным: чув. ''хур'' ‘гусь’); ''tаkё'' ‘гора’, ‘высота’, ‘рост’ ~ тюрк. ''taɣ'' ‘гора’, халха ''таг'' ‘плато’, индонез. ''dаki'' ‘всходить на гору’; ''pa'' ‘листва’ ~ нивх, ''пал'' ‘лес’, нен. ''пя'', монгор. ''баг'', венг. '''', туркм. ''бa:г'' ‘дерево’. Какой из двух согласных (глухой или звонкий) является более древним, надо решать особо для каждого корня.
  
Общее количество согласных фонем в ДЯЯ было сравнительно невелико. Но уже в классическом языке X—XII вв. оно резко увеличилось за счет появления мягких и долгих согласных. По-видимому, и в ДЯЯ были долгие согласные, хотя силлабическое письмо не располагало средствами для их обозначения. Там, слово, которое писалось ''kаnа'' ‘нож (для обстругивания досок)’ в дальнейшем пишется (и произносится) ''kаnnа'' ( ~ эвенк, ''кангна-'' ‘выстругать’, ''кангна-вун'' ‘нож для скобления стружек’, фин. ''hаngаtа'' ‘скоблить’). Для перехода в этом слове ''n'' в ''n:'' как будто нет причин. Может быть, ''-n-'' в ''kаnа'' было долгим по произношению и в ДЯЯ?
+
Общее количество согласных фонем в ДЯЯ было сравнительно невелико. Но уже в классическом языке X—XII вв. оно резко увеличилось за счет появления мягких и долгих согласных. По-видимому, и в ДЯЯ были долгие согласные, хотя силлабическое письмо не располагало средствами для их обозначения. Там, слово, которое писалось ''kаnа'' ‘нож (для обстругивания досок)’ в дальнейшем пишется (и произносится) ''kаnnа'' ( ~ эвенк. ''кангна-'' ‘выстругать’, ''кангна-вун'' ‘нож для скобления стружек’, фин. ''hаngаtа'' ‘скоблить’). Для перехода в этом слове ''n'' в ''n:'' как будто нет причин. Может быть, ''-n-'' в ''kаnа'' было долгим по произношению и в ДЯЯ?
  
В ЯЯ, как и во многих других языках, кроме таких слов имеются слова с эмфатически удлиненным согласным, например в позиции после префикса ''mа-'' [см. 58, 305—309]. И это явление в древнеяпонских текстах не отражено, хотя такой долгий должен был возникнуть при ассимиляции coглacнoгo_ в исходе префикса с начальным согласным корня еще в прот’о-японском языке. Таким образом, хотя текстуальных доказательств наличия долгих согласных в ДЯЯ как будто и нет, предполагать их наличие мы имеем некоторые основания. Думается, что удлиняться могли лишь глухие и сонорные ''-m-'' и ''-n-'', как и в последующие эпохи. Против такого предположения говорит лишь одноморный характер слогов, в которых в дальнейшем зафиксирован долгий согласный. Кроме того, некоторых слов с долгим (в частности, многих наречий) вообще еще не было.
+
В ЯЯ, как и во многих других языках, кроме таких слов имеются слова с эмфатически удлиненным согласным, например в позиции после префикса ''mа-'' [см. 58, 305—309]. И это явление в древнеяпонских текстах не отражено, хотя такой долгий должен был возникнуть при ассимиляции coглacнoгo в исходе префикса с начальным согласным корня еще в протояпонском языке. Таким образом, хотя текстуальных доказательств наличия долгих согласных в ДЯЯ как будто и нет, предполагать их наличие мы имеем некоторые основания. Думается, что удлиняться могли лишь глухие и сонорные ''-m-'' и ''-n-'', как и в последующие эпохи. Против такого предположения говорит лишь одноморный характер слогов, в которых в дальнейшем зафиксирован долгий согласный. Кроме того, некоторых слов с долгим (в частности, многих наречий) вообще еще не было.
  
 
===§ 7. Система гласных фонем===
 
===§ 7. Система гласных фонем===
  
В ДЯЯ было восемь кратких гласных: ''а, ё, е, ï, i, ö, о, а.'' К IX в. произошла конвергенция: ''ë × e = e'', ''ï × i = i'', ''ö × o = o''. Сложившаяся в IX в. слоговая азбука отражает только пять гласных. Поэтому памятники VIII в. для этимологии ЯЯ являются исключительно ценными. (О том, как обозначались в них восемь гласных, см. в конце § 10.)
+
В ДЯЯ было восемь кратких гласных: ''а'', ''ё'', ''е'', ''ï'', ''i'', ''ö'', ''о'', ''u''. К IX в. произошла конвергенция: ''ë'' × ''e'' = ''e'', ''ï'' × ''i'' = ''i'', ''ö'' × ''o'' = ''o''. Сложившаяся в IX в. слоговая азбука отражает только пять гласных. Поэтому памятники VIII в. для этимологии ЯЯ являются исключительно ценными. (О том, как обозначались в них восемь гласных, см. в конце § 10.)
  
* ''а'' — наиболее употребительный гласный. О появлении ''а'' в первом слоге под влиянием регрессивной ассимиляции см. § 8. Звук ''а'' встречается в конце первого компонента сложного слова, который в роли самостоятельного слова имел ''-ё.''
+
* ''а'' — наиболее употребительный гласный. О появлении ''а'' в первом слоге под влиянием регрессивной ассимиляции см. § 8. Звук ''а'' встречается в конце первого компонента сложного слова, который в роли самостоятельного слова имел ''-ё''.
* ''ё'' ~ встречался редко, в исходе слова чередуется с ''а: sаkё'', но ''sаkаduki'' ‘чарка для сакэ’. Морфем с ''ё'' во всех слогах почему-то не было (в ''mёd-е'' ‘любовь’— две морфемы). Слог с ''ё'' не мог соседствовать со слогом сев одной и той же морфеме (в ''tеr-еr-е'' ‘сияет’ — три морфемы).
+
* ''ё'' встречался редко, в исходе слова чередуется с ''а'': ''sаkё'', но ''sаkаduki'' ‘чарка для сакэ’. Морфем с ''ё'' во всех слогах почему-то не было (в ''mёd-е'' ‘любовь’ — две морфемы). Слог с ''ё'' не мог соседствовать со слогом с ''e'' в одной и той же морфеме (в ''tеr-еr-е'' ‘сияет’ — три морфемы).
* ''е'' — с другими гласными не чередовался. Значит, ''е'', который чередуется с ''а'', восходит к *''ë: раnе'' ‘лодка’, но ''рunа-nö-рё'' ‘лодки нос’ (''pune < *punë''). В двусложном корне не было двух ''е.''
+
* ''е'' — с другими гласными не чередовался. Значит, ''е'', который чередуется с ''а'', восходит к *''ë'': ''раnе'' ‘лодка’, но ''рunа-nö-рё'' ‘лодки нос’ (''pune'' < *''punë''). В двусложном корне не было двух ''е''.
* ''I'' ( = pyc. ''u'') — чередовался с ''ö'' в исходе слова: ''kï'' ‘дерево’, но ''kökё'' ‘мох’ (букв, ‘дерева волосы’), ''kö-nö-ра'' ‘древесная листва’, ''kö-nö-mï'' ‘плоды’ (лексикализация определительных словосочетаний); ''рï'' ‘огонь’, но ''ро-nö-ро'' ‘пламя’ ''\po- < *pö-;'' конечное ''-ро'' — та же морфема, что и ''ро'' ‘колос’, ‘верхушка’ (см. J, 600)]. Гласный ''l'' чередовался и с и: ''rrii'' ‘тело’— ''mukurо'' ‘мертвое тело’ ( ~ удм. ''мугор'' ‘тело’). Но такие случаи редки. (О переходе ''ï'' в первом слоге в и или ''а'' см. § 8.)
+
* ''ï'' ( = pyc. ''ы'') — чередовался с ''ö'' в исходе слова: ''kï'' ‘дерево’, но ''kökё'' ‘мох’ (букв, ‘дерева волосы’), ''kö-nö-ра'' ‘древесная листва’, ''kö-nö-mï'' ‘плоды’ (лексикализация определительных словосочетаний); ''рï'' ‘огонь’, но ''ро-nö-ро'' ‘пламя’ [''po-'' < *''pö-''; конечное ''-ро'' — та же морфема, что и ''po'' ‘колос’, ‘верхушка’ (см. J, 600)]. Гласный ''ï'' чередовался и с ''u'': '''' ‘тело’ — ''mukurо'' ‘мертвое тело’ ( ~ удм. ''мугор'' ‘тело’). Но такие случаи редки. (О переходе ''ï'' в первом слоге в ''u'' или ''а'' см. § 8.)
* / — в составе первого слога слова может считаться древнейшим звуком. Под влиянием ''u'' или ''а'' второго слога гласный i нередко переходил в ''u'' или ''а'' (см. § 8). Может соседствовать со слогом с любым гласным.
+
* ''i'' — в составе первого слога слова может считаться древнейшим звуком. Под влиянием ''u'' или ''а'' второго слога гласный i нередко переходил в ''u'' или ''а'' (см. § 8). Может соседствовать со слогом с любым гласным.
* ö — в сссгаве одной неодносложной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''о.'' Есть немало слов, оrласованных на ''ö: tökörö'' ‘место’, ''kökörö'' ‘сердце’ и т. д.
+
* ''ö'' — в составе одной неодносложной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''о''. Есть немало слов, оrласованных на ''ö'': ''tökörö'' ‘место’, ''kökörö'' ‘сердце’ и т. д.
* ''о'' — в составе одной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''ö.'' Слов, в которых два слога имели бы гласный ''о'', было всего пять: ''тото'' ‘ляжки’, ''тото'' ‘сто’, ''ïtоkо'' ‘друг’, ''sinопо'' — звукоподражание (о просачивании воды), ''kоgо'' — звукоподражание (о стуке). Морфем, в которых слог с ''о'' (или ''ö'') соседствовал бы со слогом на и, тоже было мало: 13 слов сив первом слоге и с о во втором и всего восемь слов с ''ö'' и и (в разных позициях) [см. об этом 38, 160—161].  
+
* ''о'' — в составе одной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''ö''. Слов, в которых два слога имели бы гласный ''о'', было всего пять: ''momo'' ‘ляжки’, ''momo'' ‘сто’, ''itоkо'' ‘друг’, ''sinono'' — звукоподражание (о просачивании воды), ''kоgо'' — звукоподражание (о стуке). Морфем, в которых слог с ''о'' (или ''ö'') соседствовал бы со слогом на ''u'', тоже было мало: 13 слов с ''u'' в первом слоге и с ''o'' во втором и всего восемь слов с ''ö'' и ''u'' (в разных позициях) [см. об этом 38, 160—161].
  
 
Не было ни одного двусложного корня, в котором было бы и ''о'' и ''ö.'' Это явный признак сингармонизма: как и в алтайских языках, сохранивших гармонию гласных, в одном слове не могли находиться гласные двух разных рядов.
 
Не было ни одного двусложного корня, в котором было бы и ''о'' и ''ö.'' Это явный признак сингармонизма: как и в алтайских языках, сохранивших гармонию гласных, в одном слове не могли находиться гласные двух разных рядов.
  
* и — в СЯЯ самый узкий гласный. В отличие от древнетюрк-ского языка, где было два разных и и й), в ДЯЯ было только одно и. Тем не менее и ограниченно употреблялся в одной морфеме как с ''о'' (см. выше), так и с ''ö.'' Гласный и обнаружен в одном слове с ''ö'' лишь в трехсложных и многосложных (этимологически непростых?) словах: ''usirö'' ‘задняя сторона’ (''siri'' ‘зад’), ''рukurö'' ‘мешок’ (от ''рuk-u'' ‘дуть’), ''kömurа'' ‘икры’, ''musirö'' ‘рогожа’ (''musub-'' ‘связывать’).
+
* ''u'' — в СЯЯ самый узкий гласный. В отличие от древнетюркского языка, где было два разных ''u'' (''u'' и ''ü''), в ДЯЯ было только одно ''u''. Тем не менее и ограниченно употреблялся в одной морфеме как с ''o'' (см. выше), так и с ''ö.'' Гласный ''u'' обнаружен в одном слове с ''ö'' лишь в трехсложных и многосложных (этимологически непростых?) словах: ''usirö'' ‘задняя сторона’ (''siri'' ‘зад’), ''рukurö'' ‘мешок’ (от ''рuk-u'' ‘дуть’), ''kömurа'' ‘икры’, ''musirö'' ‘рогожа’ (''musub-'' ‘связывать’).
  
Таким образом, правила сингармонизма распространялись лишь на одну корневую морфему (и немногочисленные форманты залогов и переходности/непереходности). Такой тип сингармонизма характерен скорее для индонезийского, чем для алтайских языков [см. 50, 218 и сл.]. В индонезийском языке и первого слога не может стоять перед слогом с ''о'' [см. там же]. Иначе обстоит дело в тагальском, где ''о'' непоследнего слога перешло в и. Видимо, наличие в ДЯЯ 13 слов сив первом слоге и о во втором есть результат влияния языка-субстрата типа тагальского: ''kuто'' ‘туча’ ~ тагал. ''kuтоt'' ‘одеяло’; ''kuri'' ‘каштан’ ~ тагал. ''kutnlim-lim'' ‘темный’ (ДЯ ''киrо-''’черный’); ''kusо'' ‘кал’ ~ тагал. ''kursö/kulsö'' ‘понос’; ''рutо-'' ‘полный’, ‘толстый’ ~ тагал. ''рuktō'' ‘опухоль’; ''susо'' ‘полы (платья)’ ~ тагал. ''susо'' ‘груди’; ''tuпо'' ‘рога’, ‘усики (насекомого)’ ~ тагал. ''tuпоk'' ‘клюв’. Однако большая часть многочисленных тагальских слов типа CиCo[C] имеет в ДЯЯ соответствия с несколько другой огласовкой: ''роsö ~ mагал. рusоd'' ‘пуп’; ''рunе'' ‘лодка’, ‘сосуд’ (фин. ''vеnе'' ‘лoдкa’) ~ тaгaл. ''рunд'' ‘дерево’, ''рunō'' ‘полный’, ‘наполненный’; ''рutа'' ‘крышка’ ~ тагал. ''рutоng'' ‘головной убор’; ''tugё/tugu-ru'' ‘сообщать’, ‘возвещать’ ~ тагал. ''tugön'' ‘ответ’ и др. Конечный гласный в корнях ДЯЯ не является в этих случаях прямым соответствием тагальскому. Гласные ''-ё, -а'' появились тут, чтобы избежать необычной огласовки типа СиСо. В нескольких словах такая огласовка сохраняется и в ДЯЯ, но согласный видоизменяется: ''ukо'' ‘глупость’ ~ тагал. ''utö-utö'' ‘слабоумный’; ''tudор-'' ‘собираться’ ~ тагал. ''i-tutöр'' ‘зачерпывать пригоршнями’, ''-tutöр'' ‘складываться’.
+
Таким образом, правила сингармонизма распространялись лишь на одну корневую морфему (и немногочисленные форманты залогов и переходности/непереходности). Такой тип сингармонизма характерен скорее для индонезийского, чем для алтайских языков [см. 50, 218 и сл.]. В индонезийском языке ''u'' первого слога не может стоять перед слогом с ''о'' [см. там же]. Иначе обстоит дело в тагальском, где ''о'' непоследнего слога перешло в ''u''. Видимо, наличие в ДЯЯ 13 слов с ''u'' в первом слоге и ''o'' во втором есть результат влияния языка-субстрата типа тагальского: ''kumo'' ‘туча’ ~ тагал. ''kumot'' ‘одеяло’; ''kuri'' ‘каштан’ ~ тагал. ''kumlim-lim'' ‘темный’ (ДЯ ''kurо-'' ‘черный’); ''kusо'' ‘кал’ ~ тагал. ''kursó/kulsó'' ‘понос’; ''рutо-'' ‘полный’, ‘толстый’ ~ тагал. ''рuktô'' ‘опухоль’; ''susо'' ‘полы (платья)’ ~ тагал. ''susо'' ‘груди’; ''tuno'' ‘рога’, ‘усики (насекомого)’ ~ тагал. ''tunok'' ‘клюв’. Однако большая часть многочисленных тагальских слов типа C''u''C''o''[C] имеет в ДЯЯ соответствия с несколько другой огласовкой: ''роsó'' ~ тагал. 'рusоd'' ‘пуп’; ''рunе'' ‘лодка’, ‘сосуд’ (фин. ''vеnе'' ‘лoдкa’) ~ тaгaл. ''рunò'' ‘дерево’, ''рunô'' ‘полный’, ‘наполненный’; ''рutа'' ‘крышка’ ~ тагал. ''рutоng'' ‘головной убор’; ''tugё/tugu-ru'' ‘сообщать’, ‘возвещать’ ~ тагал. ''tugón'' ‘ответ’ и др. Конечный гласный в корнях ДЯЯ не является в этих случаях прямым соответствием тагальскому. Гласные ''-ё'', ''-а'' появились тут, чтобы избежать необычной огласовки типа C''u''C''o''. В нескольких словах такая огласовка сохраняется и в ДЯЯ, но согласный видоизменяется: ''ukо'' ‘глупость’ ~ тагал. ''utó-utô'' ‘слабоумный’; ''tudор-'' ‘собираться’ ~ тагал. ''i-tutóр'' ‘зачерпывать пригоршнями’, ''-tutóр'' ‘складываться’.
  
 
Таким образом, в ДЯЯ существовали следующие правила сингармонизма:
 
Таким образом, в ДЯЯ существовали следующие правила сингармонизма:
  
1) в одной неодносложной морфеме не могло быть двух ''ё'', двух ''е'' или двух ''о.'' Приведенные выше пять слов с двумя ''а'' не представляют собой подлинного исключения, так как звукоподражания ''kоgо'' и ''sinопо'' являются редупликациями (полной и неполной); ''kо'' в ''itо-kо'' — самостоятельная морфема (как в ''wоtö-kо'' ‘мужчина’, где наличие морфологической границы позволяет ''ö'' и ''о'' находиться в соседних слогах. То же, очевидно, могло быть и с двумя ''о): тото'' ‘ляжки’ является ре-дуплицированным названием парной части тела; ''тото'' ‘сто’ — четное число (в древности предельное), тоже редупликация;
+
1) в одной неодносложной морфеме не могло быть двух ''ё'', двух ''е'' или двух ''о''. Приведенные выше пять слов с двумя ''o'' не представляют собой подлинного исключения, так как звукоподражания ''kоgо'' и ''sinono'' являются редупликациями (полной и неполной); ''kо'' в ''itо-kо'' — самостоятельная морфема (как в ''wоtö-kо'' ‘мужчина’, где наличие морфологической границы позволяет ''ö'' и ''о'' находиться в соседних слогах. То же, очевидно, могло быть и с двумя ''о''): ''momo'' ‘ляжки’ является редуплицированным названием парной части тела; ''momo'' ‘сто’ — четное число (в древности предельное), тоже редупликация;
  
 
2) ''ö'' и ''о'' не могли находиться в соседних слогах, не разделенных морфологической границей;
 
2) ''ö'' и ''о'' не могли находиться в соседних слогах, не разделенных морфологической границей;
  
3) ''ö'' и и встречались только в этимологически сложном слове: в ''kö-murа'' ‘икры’ второй корень ''murа'' означает скопление чего-либо, первый корень ''kö-'' этимологически связан с ''kоj-''в ''kоj-u'' ‘толстеть’ ( ~ удм. ''кöй'' ‘сало’). Внутренняя форма слова ''kömига'' ~ «утолщение». Оно могло относиться и к верхней части руки (ср. ''sisi-murа'' ‘мясо’);
+
3) ''ö'' и ''u'' встречались только в этимологически сложном слове: в ''kö-murа'' ‘икры’ второй корень ''murа'' означает скопление чего-либо, первый корень ''kö-'' этимологически связан с ''kоj-''в ''kоj-u'' ‘толстеть’ ( ~ удм. ''кöй'' ‘сало’). Внутренняя форма слова ''kömura'' ~ «утолщение». Оно могло относиться и к верхней части руки (ср. ''sisi-murа'' ‘мясо’);
  
4) ''и'' и ''о'' в одной морфеме встречались лишь в виде исключения (под влиянием одного из малайских языков-субстратов, но влияние другого сокращало такие случаи до минимума).
+
4) ''u'' и ''o'' в одной морфеме встречались лишь в виде исключения (под влиянием одного из малайских языков-субстратов, но влияние другого сокращало такие случаи до минимума).
  
Несмотря на такие твердые правила, система сингармонизма в ДЯЯ начала уже разрушаться: если сопоставить слоги, в которых ''е'' и ''ё'', ''i'' и ''ï, о'' и ''ö'' продолжали дифференцироваться, с теми, в которых разница между ними исчезла, то окажется, что они различались лишь в 40 слогах из 84 возможных [см. систему слогов ДЯЯ; прочерки поставлены в четных (горизонтальных) рядах вместо слогов, уже не отличающихся в памятниках VIII в. от слогов с ''i, е, о'', приводимых в нечетных. рядах].
+
Несмотря на такие твердые правила, система сингармонизма в ДЯЯ начала уже разрушаться: если сопоставить слоги, в которых ''е'' и ''ё'', ''i'' и ''ï'', ''о'' и ''ö'' продолжали дифференцироваться, с теми, в которых разница между ними исчезла, то окажется, что они различались лишь в 40 слогах из 84 возможных [см. систему слогов ДЯЯ; прочерки поставлены в четных (горизонтальных) рядах вместо слогов, уже не отличающихся в памятниках VIII в. от слогов с ''i, е, о'', приводимых в нечетных. рядах].
  
Система слогов ДЯЯ
+
<center>Система слогов ДЯЯ</center>
  
 
{| class="wikitable"
 
{| class="wikitable"
 
|-
 
|-
 
| а
 
| а
| 1
+
| i
 
| u
 
| u
 
| е
 
| е
Строка 414: Строка 414:
 
| ki
 
| ki
 
| ku
 
| ku
| ке
+
| ke
| ко
+
| ko
 
|
 
|
| gl
+
| gi
 
| gu
 
| gu
 
| gе
 
| gе
Строка 423: Строка 423:
 
|-
 
|-
 
|
 
|
| кï
+
|
 
|
 
|
| кё
+
|
| ко
+
| ko
 
|
 
|
 
| gï
 
| gï
 
|
 
|
 
| gё
 
| gё
|
+
|
 
|-
 
|-
 
| sа
 
| sа
Строка 477: Строка 477:
 
| dö
 
| dö
 
|-
 
|-
| па
+
| na
 
| ni
 
| ni
| пu
+
| nu
| пе
+
| ne
| по
+
| no
 
|
 
|
 
|
 
|
Строка 489: Строка 489:
 
|-
 
|-
 
| ра
 
| ра
| Рi
+
| pi
 
| рu
 
| рu
 
| ре
 
| ре
| по ро
+
| ро
 
| ba
 
| ba
| Ы
+
| bi
 
| bu
 
| bu
 
| bе
 
| bе
Строка 500: Строка 500:
 
|-
 
|-
 
|
 
|
| Р’<sup>1</sup>’
+
|
 
|
 
|
 
| рё
 
| рё
Строка 510: Строка 510:
 
| —
 
| —
 
|-
 
|-
| та
+
| ma
 
| mi
 
| mi
| ти
+
| mu
| те
+
| me
| то
+
| mo
 
|
 
|
 
|
 
|
Строка 522: Строка 522:
 
|-
 
|-
 
|
 
|
| тï
+
|
 
|
 
|
| тё
+
|
| то
+
|
 
|
 
|
 
|
 
|
Строка 533: Строка 533:
 
|-
 
|-
 
| jа
 
| jа
| *11
+
| *ji
 
| ]u
 
| ]u
 
| jе
 
| jе
Строка 554: Строка 554:
 
|
 
|
 
|-
 
|-
| га
+
| ra
 
| ri
 
| ri
 
| ru
 
| ru
 
| re
 
| re
| го
+
| ro
 
|
 
|
 
|
 
|
Строка 599: Строка 599:
 
|}
 
|}
  
В нечетных рядах представлены почти все возможные слоги (кроме *''ji'' и *''wu'', в которых согласный элемент был слишком похож на гласный; однако для более древнего состояния, чем VIII в., можно предположить наличие и этих слогов). Гласные ''ï'' и ''ё'' одинаково представлены в четных рядах. Фонемы ''i'' и ''ï'', ''е'' и ''ё, о'' и ''ö'' после звонких согласных дифференцировались так же, как и после соответствующих глухих. Значит, глухость/звонкость предшествующего согласного не могла оказать влияния на их конвергенцию. Гласные ''о'' и ''ö'' дифференцировались почти во всех слогах, кроме слогов без согласного и слогов, начинающихся с губных ''р, b'' и ''w.'' В «Манъēхю:» не различаются слоги ''то'' и ''то'', что можно объяснить утратой к середине VIII в. различия между ''о'' и ''ö'' в позиции после последнего губного, где в начале века ''о'' и ''ö'' еще различались.
+
В нечетных рядах представлены почти все возможные слоги (кроме *''ji'' и *''wu'', в которых согласный элемент был слишком похож на гласный; однако для более древнего состояния, чем VIII в., можно предположить наличие и этих слогов). Гласные ''ï'' и ''ё'' одинаково представлены в четных рядах. Фонемы ''i'' и ''ï'', ''е'' и ''ё'', ''о'' и ''ö'' после звонких согласных дифференцировались так же, как и после соответствующих глухих. Значит, глухость/звонкость предшествующего согласного не могла оказать влияния на их конвергенцию. Гласные ''о'' и ''ö'' дифференцировались почти во всех слогах, кроме слогов без согласного и слогов, начинающихся с губных ''р'', ''b'' и ''w.'' В «Манъё:сю:» не различаются слоги ''mo'' и '''', что можно объяснить утратой к середине VIII в. различия между ''о'' и ''ö'' в позиции после последнего губного, где в начале века ''о'' и ''ö'' еще различались.
  
Всего насчитывалось 88 разных слогов. Однако, исходя из наличия системы из восьми гласных, можно предположить существование в прошлом еще 24 слогов. Так, должны были быть: *''sï, *së, *, *të, *nï, *në'' и т. д. (в четных рядах вместо них поставлены прочерки).
+
Всего насчитывалось 88 разных слогов. Однако, исходя из наличия системы из восьми гласных, можно предположить существование в прошлом еще 24 слогов. Так, должны были быть: *''sï'', *'''', *''tï'', *'''', *'''', *''në'' и т. д. (в четных рядах вместо них поставлены прочерки).
  
В ближайшем прошлом были слоги *''ji'' и *''wu.'' Это доказывается не только фонологически, но и морфологически. Так, хотя стечение гласных в слове, как правило, не допускалось, появились уже такие слова, как ''kui'' ‘раскаиваясь’ (от ''kuj-u'' ‘раскаиваться’), ''оl'' ‘старея’ (от ''оj-u'' ‘стареть’), ''jаsui'' ‘спокойный сон’, ''jоi'' ‘ночной сон’ (ср. ''imё/jumё'' ‘сон’): ''j-'' сохранялся перед ''u'' и исчезал перед ''i.'' В результате выпадения *''-j-'' возникали стечения гласных, в том числе даже не разделяемые морфологической границей (как в глаголах): ''kаi'' ‘весло’ ~ ин-донез. ''kаjuh'', монг. ''qаjа-^ur'' ‘весло’, тюрк. ''qaj-{iq\qaдuq'' ‘лодка’, горноалт. ''kай-'' ‘скользить по поверхности воды’, эвенк. ''гe:-вyн (e: < aйP'') ‘весло’. Следовательно, ДЯ ''kai < *kaji.'' Появление слов со стечением гласных создало условия для восприятия в дальнейшем заимствований с дифтонгом на ''-i.''
+
В ближайшем прошлом были слоги *''ji'' и *''wu.'' Это доказывается не только фонологически, но и морфологически. Так, хотя стечение гласных в слове, как правило, не допускалось, появились уже такие слова, как ''kui'' ‘раскаиваясь’ (от ''kuj-u'' ‘раскаиваться’), ''оi'' ‘старея’ (от ''оj-u'' ‘стареть’), ''jаsui'' ‘спокойный сон’, ''jоi'' ‘ночной сон’ (ср. ''imё/jumё'' ‘сон’): ''j-'' сохранялся перед ''u'' и исчезал перед ''i.'' В результате выпадения *''-j-'' возникали стечения гласных, в том числе даже не разделяемые морфологической границей (как в глаголах): ''kаi'' ‘весло’ ~ индонез. ''kаjuh'', монг. ''qаjа-ɣur'' ‘весло’, тюрк. ''qajɣïq''/''qajɣuq'' ‘лодка’, горноалт. ''кай-'' ‘скользить по поверхности воды’, эвенк. ''гe:-вyн'' (''e:'' < ''aй''?) ‘весло’. Следовательно, ДЯ ''kai'' < *''kaji''. Появление слов со стечением гласных создало условия для восприятия в дальнейшем заимствований с дифтонгом на ''-i''.
  
В прошлом был, вздимо, и слог *''wu.'' Так, срединная форма ''uwе'' ‘сажая (растения)’ должна была входить в одну парадигму с заключительной формой *''uwu'' (в J записана как ''uu). Wi'' в ''wi-ru ( < wï-ru'') ‘быть’ имело и вариант ''u'' (М, 1912; J, 108) '' < *wu'' (ср. рус. ''бу-ду'' и ''би-л''). Форме ''kuwе'' ‘пиная’ должна была соответствовать заключительная форма *''kuw-u'' ‘пинать’.
+
В прошлом был, видимо, и слог *''wu''. Так, срединная форма ''uwе'' ‘сажая (растения)’ должна была входить в одну парадигму с заключительной формой *''uwu'' (в J записана как ''uu''). ''Wi'' в ''wi-ru'' ( < ''wï-ru'') ‘быть’ имело и вариант ''u'' (М, 1912; J, 108) < *''wu'' (ср. рус. ''бу-ду'' и ''бы-л''). Форме ''kuwе'' ‘пиная’ должна была соответствовать заключительная форма *''kuw-u'' ‘пинать’.
  
В текстах памятников встречаются и слова с ''аu: а-urа'' (М, 3006) ‘гадание при помощи ног’ ('' < asi'' ‘нога’''+ura'' ‘гадание’), ''sаukерu'' — название растения, ''tаubаru'' ‘быть похожим’ (о лице, фигуре), ''раsiраkаuburi'' ‘мужской лакированный головной убор’, ''mаusu'' ‘говорить’. При наличии таких слов нетрудно было воспринять и китайские слова с аи, сначала, возможно, те, где между ''а'' и и проходит морфологическая граница: ''mu-kа-u-nö sаtо'' (М, 3851) ‘в селе, где ничего нет’.
+
В текстах памятников встречаются и слова с ''аu'': ''а-urа'' (М, 3006) ‘гадание при помощи ног’ ('' < asi'' ‘нога’''+ura'' ‘гадание’), ''sаukерu'' — название растения, ''tаubаru'' ‘быть похожим’ (о лице, фигуре), ''раsiраkаuburi'' ‘мужской лакированный головной убор’, ''mаusu'' ‘говорить’. При наличии таких слов нетрудно было воспринять и китайские слова с ''au'', сначала, возможно, те, где между ''а'' и ''u'' проходит морфологическая граница: ''mu-kа-u-nö sаtо'' (М, 3851) ‘в селе, где ничего нет’.
  
Таким образом, хотя стечение гласных, не разделяемых морфологической границей, встречалось еще редко, на стыке морфем сложного или производного слова оно встречается чаще. Правда, были и случаи, когда в одном и том же слове устранение зияния (посредством выпадения одного из гласных, оказавшихся рядом) то имело место, то нет: ''рiiduru/рidurи'' ‘превосходить’, ''оturulоtiru'' ‘падать (в яму и т. п.)’. В ряде сложных слов оба гласных, оказавшихся рядом, сохраняются. Это можно доказать путем подсчета слогов в стихах «Манъё:-сю:», где преобладают слоги в пять и семь слогов: ''kато-nö раоtö-nö'' (М, 3090) ‘хлопанья крыльев уток’ [если бы один из гласных (''а'' или ''о'') выпадал, к стиху был бы добавлен еще один слог для сохранения размера]; ''mlаkаш iто-ni'' (М, 2980) ‘с любимой, на которую [я] не могу наглядеться’ (семь слогов). 05 обозначении на письме стечения гласных и выпадении одного из них см. также § 10.
+
Таким образом, хотя стечение гласных, не разделяемых морфологической границей, встречалось еще редко, на стыке морфем сложного или производного слова оно встречается чаще. Правда, были и случаи, когда в одном и том же слове устранение зияния (посредством выпадения одного из гласных, оказавшихся рядом) то имело место, то нет: ''рiiduru''/''рiduru'' ‘превосходить’, ''оtiiru''/''оtiru'' ‘падать (в яму и т. п.)’. В ряде сложных слов оба гласных, оказавшихся рядом, сохраняются. Это можно доказать путем подсчета слогов в стихах «Манъё:сю:», где преобладают слоги в пять и семь слогов: ''kamo-nö раоtö-nö'' (М, 3090) ‘хлопанья крыльев уток’ [если бы один из гласных (''а'' или ''о'') выпадал, к стиху был бы добавлен еще один слог для сохранения размера]; ''miаkаnu imo-ni'' (М, 2980) ‘с любимой, на которую [я] не могу наглядеться’ (семь слогов). Об обозначении на письме стечения гласных и выпадении одного из них см. также § 10.
  
Каким дифференциальным признаком отличались фонемы ''ё'', ï, ''ö'' от ''e<sub>y</sub> i, о'', не вполне ясно. Одни полагают, что степенью раствора рта (широкие/узкие), другие думают, что лабиализо-ванностыо/иелабиализованностью (т. е. работой губ). Принятое в очерке обозначение гласных четного ряда посредством букв с двумя точками над ними является общепринятым условным способом отличения на письме одной фонемы данного ряда от соответствующей фонемы другого ряда. Во всяком случае существенно, что фонологически значимое различие между ними было: ''mё'' ‘глаз’ отличалось от ''mе'' ‘женщина’, ''kö'' ‘этот’— от ''kо'' ‘ребенок’, ''tö'' ‘десять’— от ''tо'' ‘дверь’, ''sö'' ‘тот’— от ''-sо'' ‘десяток’, ''по'' ‘бамбук для стрелы’— от ''по'' ‘поле’, ''mï'' ‘тело’, ‘веялка’, ‘устье’— от ''mï'' ‘три’ и ''тi''— префикса вежливости и т. д.
+
Каким дифференциальным признаком отличались фонемы ''ё'', ï, ''ö'' от ''e'', ''i'', ''о'', не вполне ясно. Одни полагают, что степенью раствора рта (широкие/узкие), другие думают, что лабиализованностью/нелабиализованностью (т. е. работой губ). Принятое в очерке обозначение гласных четного ряда посредством букв с двумя точками над ними является общепринятым условным способом отличения на письме одной фонемы данного ряда от соответствующей фонемы другого ряда. Во всяком случае существенно, что фонологически значимое различие между ними было: ''mё'' ‘глаз’ отличалось от ''mе'' ‘женщина’, ''kö'' ‘этот’ — от ''kо'' ‘ребенок’, ''tö'' ‘десять’ — от ''tо'' ‘дверь’, ''sö'' ‘тот’ — от ''-sо'' ‘десяток’, '''' ‘бамбук для стрелы’ — от ''no'' ‘поле’, ''mï'' ‘тело’, ‘веялка’, ‘устье’ — от ''mï'' ‘три’ и ''mi-''— префикса вежливости и т. д.
  
 
Возможно, слова отличались и по относительной высоте тона: в 30 местах в памятниках стоит иероглиф уменьшенного размера со значением ‘верх’. Может быть, так пытались обозначить высокий регистр, когда произношение с низким регистром изменяло смысл?
 
Возможно, слова отличались и по относительной высоте тона: в 30 местах в памятниках стоит иероглиф уменьшенного размера со значением ‘верх’. Может быть, так пытались обозначить высокий регистр, когда произношение с низким регистром изменяло смысл?
  
Наличие восьмигласия имеет большее значение и для истории японской морфологии. Оказалось, что флексией повелительного наклонения глаголов 1-го спряжения было ''-е'', а «условной основы» —''ё.'' Опираясь на эти грамматические показатели, можно восстановить древние слоги *''rë'' (как в *''arëba'' ‘если есть’, ср. ''аkёbа'' ‘если открывается’) и *''re'' (как в *''are'' ‘будь!’ по аналогии с ''аkе'' ‘открывайся!’) и т. п. Флексией срединной формы глаголов 1-го спряжения было ''-i'', а глаголов 3-го спряжения —''ï.'' Значит, можно восстановить слоги *''tï'' (в *''mitï'' ‘наполняясь’ от ''mitu-ги'') и др. Правило о том, что в одной морфеме не могут встречаться ''о'' и ''ö'', позволяет восстановить слоги *''wö'' (как в *''wötö-ko'' ‘мужчина’), *''ö'' (как в *''ötö'' ‘звук’) и т. д.
+
Наличие восьмигласия имеет большее значение и для истории японской морфологии. Оказалось, что флексией повелительного наклонения глаголов 1-го спряжения было ''-е'', а «условной основы» — ''ё.'' Опираясь на эти грамматические показатели, можно восстановить древние слоги *''rë'' (как в *''arëba'' ‘если есть’, ср. ''аkёbа'' ‘если открывается’) и *''re'' (как в *''are'' ‘будь!’ по аналогии с ''аkе'' ‘открывайся!’) и т. п. Флексией срединной формы глаголов 1-го спряжения было ''-i'', а глаголов 3-го спряжения —''ï''. Значит, можно восстановить слоги *''tï'' (в *''mitï'' ‘наполняясь’ от ''mitu-ru'') и др. Правило о том, что в одной морфеме не могут встречаться ''о'' и ''ö'', позволяет восстановить слоги *''wö'' (как в *''wötö-ko'' ‘мужчина’), *''ö'' (как в *''ötö'' ‘звук’) и т. д.
  
Таким образом, можно утверждать, что за несколько веков до появления памятников на ДЯЯ в нем было НО—112 разных слогов.
+
Таким образом, можно утверждать, что за несколько веков до появления памятников на ДЯЯ в нем было 110—112 разных слогов.
  
===§ 8. Перелом гласных ''i, ï'' первого слога (''/, ī > u, а, ö'')===
+
===§ 8. Перелом гласных ''i'', ''ï'' первого слога (''i'', ''ï'' > ''u'', ''а'', ''ö'')===
  
 
В алтайских языках ''i'' или ''ï'' первого слога может переходить в ''а'' (или другой гласный) под влиянием ''а'' (или другого гласного) второго. Наличие данного явления в ЯЯ не было признано до 1967 г. [см. 12, 122—124; 40, 325—338], так как:
 
В алтайских языках ''i'' или ''ï'' первого слога может переходить в ''а'' (или другой гласный) под влиянием ''а'' (или другого гласного) второго. Наличие данного явления в ЯЯ не было признано до 1967 г. [см. 12, 122—124; 40, 325—338], так как:
  
1) это явление (как, впрочем, и в некоторых алтайских языках) не было всеобъемлющим: осталось немало слов с ''ï'' в первом слоге при наличии а, ''u'' во втором;
+
1) это явление (как, впрочем, и в некоторых алтайских языках) не было всеобъемлющим: осталось немало слов с ''ï'' в первом слоге при наличии ''а'', ''u'' во втором;
  
 
2) такой переход гласных уже в VIII в. не был живым явлением: в новых словах он почти не имел места;
 
2) такой переход гласных уже в VIII в. не был живым явлением: в новых словах он почти не имел места;
  
3) слово с а ('' < i'') нередко приобретает особый оттенок значения, в результате чего создается впечатление, что это совершенно другое слово;
+
3) слово с ''а'' ('' < i'') нередко приобретает особый оттенок значения, в результате чего создается впечатление, что это совершенно другое слово;
  
4) наконец, отсутствие перелома в китайском языке с его односложными морфемами не давало японским лингвистам традиционной школы материала для сравнения; знакомство с индоевропейскими языками тоже ничего не изменило, так как эта разновидность регрессивной ассимиляции гласных не играет в них большой роли (ср., впрочем, слав, ''иго'' с лат. ''jugutn);''
+
4) наконец, отсутствие перелома в китайском языке с его односложными морфемами не давало японским лингвистам традиционной школы материала для сравнения; знакомство с индоевропейскими языками тоже ничего не изменило, так как эта разновидность регрессивной ассимиляции гласных не играет в них большой роли (ср., впрочем, слав, ''иго'' с лат. ''jugum'').
  
 
Лишь сравнение с урало-алтайскими языками дает возможность пролить свет на это явление и в ДЯЯ.
 
Лишь сравнение с урало-алтайскими языками дает возможность пролить свет на это явление и в ДЯЯ.
  
Одним из важных доказательств наличия перелома являются слова одинакового значения, отличающиеся лишь гласным первого слога: ''isаmu/аsаmu'' ‘предостерегать’, ''tigарujtаgарu'' ‘различаться’, ''itukusilutukusi'' ‘милый’ ( > ’красивый’), ''Igирi/ иgирi—''название вида пресноводного карпа, ''ikujjuku'' ‘уходить’, ''ikuраlukuра'' ‘цель’ и т. п. [дополнительные примеры см. 12, 122-124; 40, 325 и сл.; 13, 558 и сл.; 14, ПО и сл.; 15, 60 и сл.]. Такие пары можно считать вариантами одного и того же слова.
+
Одним из важных доказательств наличия перелома являются слова одинакового значения, отличающиеся лишь гласным первого слога: ''isаmu''/''аsаmu'' ‘предостерегать’, ''tigарu''/''tаgарu'' ‘различаться’, ''itukusi''/''utukusi'' ‘милый’ ( > ‘красивый’), ''iguрi''/''uguрi'' — название вида пресноводного карпа, ''iku''/''juku'' ‘уходить’, ''ikuра''/''ukuра'' ‘цель’ и т. п. [дополнительные примеры см. 12, 122-124; 40, 325 и сл.; 13, 558 и сл.; 14, ПО и сл.; 15, 60 и сл.]. Такие пары можно считать вариантами одного и того же слова.
  
Другим доказательством того, что перед нами не слова разного происхождения, а варианты одного и того же слова, является наличие соответствующих параллелей в других языках. При этом в одних из них может сохраняться старое ''i'', в то время как в других появляется а, и и др.: ''tikа-'' ‘близкий’ ~ монг. ''сikе- ( < .*tike-'' ‘ближайший’, ‘кратчайший’, ‘прямой’ [23, 154]), индонез. ''dеkаt'' ‘близкий’, эвенк, ''mагама/дага'' ‘близкий’. Но тюрк. ''ja ~ [-'' ‘приближаться’ ~ ДЯ ''jаgаtе'' ‘вблизи’, ‘воз-це’ ( > Hn ‘вскоре’). Корни ''tikа-'' и ''jаgа-'' в ДЯЯ были уже разными, хотя и родственными корнями (см. § 14).
+
Другим доказательством того, что перед нами не слова разного происхождения, а варианты одного и того же слова, является наличие соответствующих параллелей в других языках. При этом в одних из них может сохраняться старое ''i'', в то время как в других появляется ''a'', ''u'' и др.: ''tikа-'' ‘близкий’ ~ монг. ''čikе-'' ( < *''tike-'' ‘ближайший’, ‘кратчайший’, ‘прямой’ [23, 154]), индонез. ''dеkаt'' ‘близкий’, эвенк. ''тагама/дага'' ‘близкий’. Но тюрк. ''jaγ-'' ‘приближаться’ ~ ДЯ ''jаgаtе'' ‘вблизи’, ‘воз-це’ ( > НЯ ‘вскоре’). Корни ''tikа-'' и ''jаgа-'' в ДЯЯ были уже разными, хотя и родственными корнями (см. § 14).
  
В ДЯЯ один и тот же корень с переломом и без перелома ''i'' может входить в состав разных частей речи: ''kаtа-'' ‘твердый’, ''kitаsilkаtаsiро'' ‘твердая соль’, ''kitаmёjuаmu-ru'' ‘проучить’, ‘наказать’, ''kаtаtn-'' ‘укреплять’ — эвенк, ''каmан'' ‘крепкий’, ‘твердый’, ''каmав-'' ‘закаляться’ (о металле), монг. ''qаtа^u'', маньчж. ''хаmань'', тюрк. ''qаtЦ'' ‘твердый’, но удм. ''кида-'' ‘закаляться’, кор. ''куды-'' ‘твердый’ и т. д. Коми ''кын'', луорав. ''qit/qеt'' ‘мерзлый’ перекидывают мост к значению ''kitа'' ‘север’ ~ монгор. ''кimа'' ‘холодный’, халха ''хойm'' ‘северный’ ( < мoнг. ''kЩitйi''), тагал. ''hilаgā'' ‘север’; ср. и индонез. ''kidаl'', ДЯ ''рidаri'' ‘левый’ (народы, у которых дверь жилища была направлена в сторону восхода солнца, называли север «тевым», например, древние тюрки и якуты [см. 56, 46]; тогда юг должен был называться «правым»; ср. ''minаml'' ‘юг’ с ''migi'' ‘правый’— якут, ''utjа'' ‘правый’, ‘юг’). Левая сторона считалась более почетной (богиня солнца родилась из левого глаза и т. п.) [см. J, 613].
+
В ДЯЯ один и тот же корень с переломом и без перелома ''i'' может входить в состав разных частей речи: ''kаtа-'' ‘твердый’, ''kitаsi''/''kаtаsiро'' ‘твердая соль’, ''kitаmё''/''kitаmu-ru'' ‘проучить’, ‘наказать’, ''kаtаm-'' ‘укреплять’ — эвенк. ''катан'' ‘крепкий’, ‘твердый’, ''катав-'' ‘закаляться’ (о металле), монг. ''qаtаγu'', маньчж. ''хаmань'', тюрк. ''qаtïγ'' ‘твердый’, но удм. ''кыда-'' ‘закаляться’, кор. ''куды-'' ‘твердый’ и т. д. Коми ''кын'', луорав. ''qit''/''qеt'' ‘мерзлый’ перекидывают мост к значению ''kıtа'' ‘север’ ~ монгор. ''кiта'' ‘холодный’, халха ''хойт'' ‘северный’ ( < мoнг. ''küγitün''), тагал. ''hilаgà'' ‘север’; ср. и индонез. ''kidаl'', ДЯ ''рıdаri'' ‘левый’ (народы, у которых дверь жилища была направлена в сторону восхода солнца, называли север «левым», например, древние тюрки и якуты [см. 56, 46]; тогда юг должен был называться «правым»; ср. ''minаmi'' ‘юг’ с ''mıgı'' ‘правый’ — якут. ''иŋа'' ‘правый’, ‘юг’). Левая сторона считалась более почетной (богиня солнца родилась из левого глаза и т. п.) [см. J, 613].
  
Суффикс деепричастия одновременности ''-nаgаrа'' можно сопоставить с глаголом ''nаgаrеjiiаgаru-'' ‘течь’ и с суфрик-сом эвенского деепричастия одновременности ''-ни:кa:нl-ни:кэ:н'' (как и в случае с ''-га'' ~ суффиксом множественности, ДЯЯ из разных вариантов огласовки суффикса, встречающихся в языках с гармонией гласных, избирает огласовку на ''-а-'').
+
Суффикс деепричастия одновременности ''-nаgаrа'' можно сопоставить с глаголом ''nаgаrе''/''nаgаru-ru'' ‘течь’ и с суфриксом эвенского деепричастия одновременности ''-ни:кa:н''/''-ни:кэ:н'' (как и в случае с ''-ra'' суффиксом множественности, ДЯЯ из разных вариантов огласовки суффикса, встречающихся в языках с гармонией гласных, избирает огласовку на ''-а-'').
  
На чисто фонетический характер перелома /. указывают глаголы, в которых этот перелом происходит лишь в формах, где во втором слоге пояriяется ''-а-: nigё/nigи-ru'' ‘бежать’, но ''nögаru-ru'' ‘спасаться бегством’, ‘мочь бежать’ ( ~ эск. ''ны-гуг’ак’а'' ‘отходит’, ‘отъезжает’, тюрк. ''jilgūr-'' ‘бежать’, венг. ''nōgаt'' ‘подгонять’, ‘торопить’; ср. и слав, ''ног-а''). Такой перелом (i > o под влиянием последующего ''-а-'') можно назвать неполным, так как тут имеет место лишь частичное уподобление гласного.
+
На чисто фонетический характер перелома ''i'' указывают глаголы, в которых этот перелом происходит лишь в формах, где во втором слоге пояriяется ''-а-'': ''nigё''/''nigu-ru'' ‘бежать’, но ''nógаru-ru'' ‘спасаться бегством’, ‘мочь бежать’ ( ~ эск. ''ны-гуг’ак’а'' ‘отходит’, ‘отъезжает’, тюрк. ''jügür-'' ‘бежать’, венг. ''nógаt'' ‘подгонять’, ‘торопить’; ср. и слав, ''ног-а''). Такой перелом (''i'' > ''o'' под влиянием последующего ''-а-'') можно назвать неполным, так как тут имеет место лишь частичное уподобление гласного.
  
Под влиянием последующего ''-а-'' звук ''i'' может переходить и в и: *''j’igam- > igam-/jugam-'' ‘искривляться’, ‘изгибаться’ ( ~ тур. ''igil-'' ‘быть согнутым’, ‘гнуться’, эвенк. ''\x]икэн'' ‘грудная клетка’, индонез. ''igа'' ‘ребро’); *''j’ibari > ibari/j’ubari/ju-mаri'' ‘моча’ [ ~ якут. ''iбар-сiбар'' ‘мелкими каплями’, индонез. ''tjеbаr-tjеbur'' ‘плюх!’, ‘бултых!’ (индонез. ''tj-(ч'') и ''dj-(дж'') соответствуют Я у-: ''jаni'' ‘смола’ ~ индонез. ''tjач'' ‘черная смола": ''jаkаrа'' ‘семья’ ~ индонез. ''tjаkаl'' ‘родоначальник’, ‘предки’; ''ikаri'' ‘якорь’ ~ индонез. ''tjаkаr'' ‘лапа с когтями’, ''djаngkаr'' ‘якорь’)]; *''jimë > imëljumë'' ‘сон’ [ ~ тюрк. ''jum-ljйm-'' ‘закрывать’, ‘зажмуривать’, эвенк. ''a:мu'', коми yн[лt-[ ‘сон’, индонез. ''tjёmё'' ‘слепой (с внешне неповрежденными глазами)’].
+
Под влиянием последующего ''-а-'' звук ''i'' может переходить и в ''u'': *''jigam-'' > ''igam-''/''jugam-'' ‘искривляться’, ‘изгибаться’ ( ~ тур. ''iğil-'' ‘быть согнутым’, ‘гнуться’, эвенк. ''[x]икэн'' ‘грудная клетка’, индонез. ''igа'' ‘ребро’); *''jibari'' > ''ibari''/''jubari''/''jumаri'' ‘моча’ [ ~ якут. ''iбар-сiбар'' ‘мелкими каплями’, индонез. ''tjеbаr-tjеbur'' ‘плюх!’, ‘бултых!’ (индонез. ''tj-'' (''ч'') и ''dj-'' (''дж'') соответствуют Я ''j-'': ''jаni'' ‘смола’ ~ индонез. ''tjan'' ‘черная смола": ''jаkаrа'' ‘семья’ ~ индонез. ''tjаkаl'' ‘родоначальник’, ‘предки’; ''ikаri'' ‘якорь’ ~ индонез. ''tjаkаr'' ‘лапа с когтями’, ''djаngkаr'' ‘якорь’)]; *''jimë > ''imë''/''jumë'' ‘сон’ [ ~ тюрк. ''jum-''/''jüm-'' ‘закрывать’, ‘зажмуривать’, эвенк. ''a:ми'', коми ''yн[м-]'' ‘сон’, индонез. ''tjémé'' ‘слепой (с внешне неповрежденными глазами)’].
  
Учитывая, что переход ''i. ï > u, а, о в'' разных языках происходит неодновременно, слова ДЯЯ с ''i'' или ''ï'' в первом слоге мы вправе сопоставлять и со словами тех языков, где перелом уже совершился: ''simа'' ‘остров’ ~ кор. ''сом'' [ < cp.-кop. ''sуёm'' (SМ, 117)] ‘остров’, айну ''suma'' ‘камень’ (в диалектах ''s/шmа''), эск. ''сяма'' ‘там’ (внизу, у воды), нен. ''ceмбe(cь'') ‘держаться на поверхности не проваливаясь’, ‘не тонет’.
+
Учитывая, что переход ''i'', ''ï'' > ''u'', ''a'', ''o'' в разных языках происходит неодновременно, слова ДЯЯ с ''i'' или ''ï'' в первом слоге мы вправе сопоставлять и со словами тех языков, где перелом уже совершился: ''simа'' ‘остров’ ~ кор. ''сом'' [ < cp.-кop. ''sуёm'' (SМ, 117)] ‘остров’, айну ''suma'' ‘камень’ (в диалектах ''shumа''), эск. ''сяма'' ‘там’ (внизу, у воды), нен. ''ceмбe(cь)'' ‘держаться на поверхности не проваливаясь’, ‘не тонет’.
  
''Мïnа ~ венг. mind'', кор. ''мода'' ‘все’, ‘всё’; более поздняя форма ''minnа'' осмысляется как слово с эмфатически удлиненным «:, хотя исторически -.v:- могло появиться в результате ассимиляции *''-nd- (mïnna < *mïnda''). Ю.кное ''топе'' (М, 877) ‘все’ ~ монг. ''mеnе'' ‘множество’.
+
''Мïnа'' ~ венг. ''mind'', кор. ''мода'' ‘все’, ‘всё’; более поздняя форма ''minnа'' осмысляется как слово с эмфатически удлиненным ''n:'', хотя исторически ''-n:-'' могло появиться в результате ассимиляции *''-nd-'' (''mïnna'' < *''mïnda''). Южное ''möne'' (М, 877) ‘все’ ~ монг. ''mеnе'' ‘множество’.
  
''Рit-'' ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’, ''рit-аs-'' ‘погружать (в жидкость)’, ‘пропитывать’, ‘воспитывать’; ''рit-аr-'' ‘расти’ (о ребенке) ~ протоур.iл. ''рitа'' ‘держать’, ‘содержать’, прото-драв. ''рit'' ‘молоко’, ''рit-'' ‘содержать’, эск. ''numак’ук’'' ‘растет’, ‘цветет’, ст.-слав, ''numа'', и.-е. *''pi:-'', но тюрк. ''bаt-'' ‘погружаться’, ‘нырять’, др.-пнд. ''pd:ti'' ‘пьет’ (ср. халка ''биmvY.iеz'' ‘новогоднее угощение"). Подобные слова нередки в ДЯЯ. что подтверждает мнение болгарского лингвиста проф. Ст. Мла-денова о том, что в японском языке имеется не менее ста древних корчей, общих с индоевропейскими языками [см. 53].
+
''Рit-'' ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’, ''рit-аs-'' ‘погружать (в жидкость)’, ‘пропитывать’, ‘воспитывать’; ''рit-аr-'' ‘расти’ (о ребенке) ~ протоурал. ''рitä'' ‘держать’, ‘содержать’, прото-драв. ''рit'' ‘молоко’, ''рit-'' ‘содержать’, эск. ''питак’ук’'' ‘растет’, ‘цветет’, ст.-слав, ''numu'', и.-е. *''pi:-'', но тюрк. ''bаt-'' ‘погружаться’, ‘нырять’, др.-инд. '':ti'' ‘пьет’ (ср. халка ''битүүлег'' ‘новогоднее угощение"). Подобные слова нередки в ДЯЯ, что подтверждает мнение болгарского лингвиста проф. Ст. Младенова о том, что в японском языке имеется не менее ста древних корней, общих с индоевропейскими языками [см. 53].
  
Некоторые сопоставления представляют интерес и для истории материальной кyльт\’pы. Так. .лишь в эпоху бронзы и железа глагол ''sаbï/sаbu-ru'' мог получить значение ‘покрываться ПЯТИНОЙ’, ‘ржаветь’ ( ханты ''sаmу'', эвенк, ''сэмmу'', коми ''сiм.'' монг. ''Jibi'', бур. ''жэбэ'' ‘ржавчина’). Эск. ''сявихma'' ‘кузнец’, ''с яви к'' ‘нож’, по-видимому, являются заимствованными культурными словами. То, что индонез. ''sаbur'' ‘тусклый’, ‘неясный’, эвенк.. ''сэвэр'', кор. ''саnсаn'' ‘шершавый’, монг. ''саbidаr'' ‘игреневый’, нен. ''сямда'' ‘покрыться копотью’ как будто не применяются в отношении металлов, свидетельствует о том, что корень этих слов употреблялся в этих языках и в каменном веке.
+
Некоторые сопоставления представляют интерес и для истории материальной кyльтуpы. Так, лишь в эпоху бронзы и железа глагол ''sаbï''/''sаbu-ru'' мог получить значение ‘покрываться патиной’, ‘ржаветь’ ( ~ ханты ''sаmу'', эвенк. ''сэмту'', коми ''сiм'', монг. ''ĵibi''<!--J with caron-->, бур. ''жэбэ'' ‘ржавчина’). Эск. ''сявихтa'' ‘кузнец’, ''сявик'' ‘нож’, по-видимому, являются заимствованными культурными словами. То, что индонез. ''sаbur'' ‘тусклый’, ‘неясный’, эвенк. ''сэвэр'', кор. ''сапсап'' ‘шершавый’, монг. ''čаbidаr'' ‘игреневый’, нен. ''сямда'' ‘покрыться копотью’ как будто не применяются в отношении металлов, свидетельствует о том, что корень этих слов употреблялся в этих языках и в каменном веке.
  
Приведенные сопоставления не означают, что ДЯ ''а'' первого слога регулярно соответствует бур. ''э'', коми ''i'' и т. д. Наоборот: учет перелома ''i'' (полного и неполного) в первом слоге дает возможность объяснить отсутствие регулярного соответствия там, где его можно было ожидать. Это относится и к фонетически не обусловленному переходу ''i/ï'' > a. ''u'' и т. п.
+
Приведенные сопоставления не означают, что ДЯ ''а'' первого слога регулярно соответствует бур. ''э'', коми ''i'' и т. д. Наоборот: учет перелома ''i'' (полного и неполного) в первом слоге дает возможность объяснить отсутствие регулярного соответствия там, где его можно было ожидать. Это относится и к фонетически не обусловленному переходу ''i''/''ï'' > ''a'', ''u'' и т. п.
  
Хотя переход *''i > a'' и не считается японскими лингвистами правилом, родство ряда сходных корней с г и с а в первом слоге давно замечено. Так, ''sаbu'' ‘ржаветь’ сопоставляют с ''mi-sibu'' ‘ряска на воде’ [J, 339] (ср. НЯ ''sibu-irо'' ‘рыжевато-коричневый цвет’). Если ''sаbu'' произошло от ''sibu'', то такое преобразование нельзя назвать фонетически обусловленным переломом /. Это вид корнеобразования. (Фонетически не обусловленный перелом известен и в монгольских языках.) В до-письменный период (при появлении земледелия) наряду с ''hir-u'' ‘резать’ появилось и ''kаr-u'' ‘косить’ и т. п.
+
Хотя переход *''i'' > ''a'' и не считается японскими лингвистами правилом, родство ряда сходных корней с ''i'' и с ''a'' в первом слоге давно замечено. Так, ''sаbu'' ‘ржаветь’ сопоставляют с ''mi-sibu'' ‘ряска на воде’ [J, 339] (ср. НЯ ''sibu-irо'' ‘рыжевато-коричневый цвет’). Если ''sаbu'' произошло от ''sibu'', то такое преобразование нельзя назвать фонетически обусловленным переломом ''i''. Это вид корнеобразования. (Фонетически не обусловленный перелом известен и в монгольских языках.) В до-письменный период (при появлении земледелия) наряду с ''kir-u'' ‘резать’ появилось и ''kаr-u'' ‘косить’ и т. п.
  
Во многих словах ДЯЯ переход *''i > a'' произошел уже давно, и слова с а в первом слоге не имеют вариантов с ''i.'' Однако сопоставления с языками, сохранившими древнее ''i'', дают возможность восстановить праформу: ''раgl'' ‘нога’, ‘голень’—кор. ''раl'' ‘нога ниже щиколотки’ (ср. тур. ''bасаk'' ‘нога’, ‘голень’), эрзя ''nuльге'' ‘нога’. Праформа *''pilga'' претерпела перелом ''I'' еще в протокорейско-японском состоянии. Избавляясь от стечения согласных, ДЯЯ сохранял начальнослоговое ''-g-'', а древ-некорейский с его тенденцией к превращению двусложного имени в односложное отбрасывал последний слог. ''Nаr-u'' ‘плодоносить’—кор. ''наmха'' ‘рожать’, ‘родиться’, ‘нести яйца’, бур. ''нарай-ха'' ‘рожать’, ''нарай'' ‘новорожденный’, эвенк, ''ни-раu-ла-'' ‘родить’, ''нирэй'' ‘новорожденный’, якут, ''ньuрэй'' ‘новорожденный теленок’, эск. ''на'' ‘мать’. Sаs- (о естественном самопроизвольном действии) ‘падать’ (о лучах), ‘расти’ (о ветках, побегах) (ср. НЯ ‘колоть’, ‘пронзать’)—индонез. ''sаsаr'' ‘нацеливаться’, маньчж. ''сiv.сu-'' ‘совать’, ‘втыкать’, ‘насаживать’, кор. ''ссо-'' ‘падать’ (о лучах), ‘жалить’, тюрк. ''sïs/sïs'' ‘вертел’ и ''sаsur'' ‘нанизывать, чередуя одно с другим’ (ср. кор. ''саль'' ‘жало’, ‘стрела’).
+
Во многих словах ДЯЯ переход *''i'' > ''a'' произошел уже давно, и слова с а в первом слоге не имеют вариантов с ''i''. Однако сопоставления с языками, сохранившими древнее ''i'', дают возможность восстановить праформу: ''раgi'' ‘нога’, ‘голень’ ~ кор. ''раl'' ‘нога ниже щиколотки’ (ср. тур. ''bасаk'' ‘нога’, ‘голень’), эрзя ''пильге'' ‘нога’. Праформа *''pilga'' претерпела перелом ''i'' еще в протокорейско-японском состоянии. Избавляясь от стечения согласных, ДЯЯ сохранял начальнослоговое ''-g-'', а древнекорейский с его тенденцией к превращению двусложного имени в односложное отбрасывал последний слог. ''Nаr-u'' ‘плодоносить’ ~ кор. ''натха'' ‘рожать’, ‘родиться’, ‘нести яйца’, бур. ''нарай-ха'' ‘рожать’, ''нарай'' ‘новорожденный’, эвенк. ''нираи-ла-'' ‘родить’, ''нирэй'' ‘новорожденный’, якут, ''ньuрэй'' ‘новорожденный теленок’, эск. ''на'' ‘мать’. ''Sаs-'' (о естественном самопроизвольном действии) ‘падать’ (о лучах), ‘расти’ (о ветках, побегах) (ср. НЯ ‘колоть’, ‘пронзать’) ~ индонез. ''sаsаr'' ‘нацеливаться’, маньчж. ''си:си-'' ‘совать’, ‘втыкать’, ‘насаживать’, кор. ''ссо-'' ‘падать’ (о лучах), ‘жалить’, тюрк. ''sïs/šïš'' ‘вертел’ и ''sаšur'' ‘нанизывать, чередуя одно с другим’ (ср. кор. ''саль'' ‘жало’, ‘стрела’).
  
Конечно, не всякое ''а'' в первом слоге заменило собой древнее /. В тех словах ДЯЯ и их иноязычных соответствиях, где имеется только ''а'', нет оснований предполагать древнее *''i.''
+
Конечно, не всякое ''а'' в первом слоге заменило собой древнее ''i''. В тех словах ДЯЯ и их иноязычных соответствиях, где имеется только ''а'', нет оснований предполагать древнее *''i''.
  
 
===§ 9. Вопрос о слоrофонеме===
 
===§ 9. Вопрос о слоrофонеме===
  
Время от времени в лингвистической литературе поднимается вопрос о слогофонемах в ДЯЯ. Как правило, сторонниками этой точки зрения оказываются лингвисты, не являющиеся специалистами по ЯЯ. Так, акад. Л. В. Щерба писал: •«...можно себе представить язык, в котором все слоги открытые и состоят из одного какого-либо согласного и гласного а, и в таком языке фонемами будут ''sа, kа, tа'', и т. д., а не. будет отделяться сознанием. В известном отношении к подобному состоянию, по-видимому, приближался древнеяпонский язык, что и отразилось на японском алфавите» [61, 8].
+
Время от времени в лингвистической литературе поднимается вопрос о слогофонемах в ДЯЯ. Как правило, сторонниками этой точки зрения оказываются лингвисты, не являющиеся специалистами по ЯЯ. Так, акад. Л. В. Щерба писал: «...можно себе представить язык, в котором все слоги открытые и состоят из одного какого-либо согласного и гласного ''a'', и в таком языке фонемами будут ''sа'', '''', ''tа'', ''ša'' и т. д., ''а'' не будет отделяться сознанием. В известном отношении к подобному состоянию, по-видимому, приближался древнеяпонский язык, что и отразилось на японском алфавите» [61, 8].
  
Разумеется, если мы имеем дело с языком, в котором есть только один гласный (безразлично какой, раз гласные не различаются), и каждый согласный сопровождается этим гласным, мы должны будем признать наличие в нем слогофонем. Число их будет равняться числу согласных, иначе говоря, — числу слогов, состоящих из согласного плюс гласный. Однако в ДЯЯ было не только ''а'', но и еще семь гласных. Все они дифференцировали значения. Разных слогов насчитывалось 88, а в раннем ДЯЯ еще больше — по крайней мере ПО —число для фонем слишком большое.
+
Разумеется, если мы имеем дело с языком, в котором есть только один гласный (безразлично какой, раз гласные не различаются), и каждый согласный сопровождается этим гласным, мы должны будем признать наличие в нем слогофонем. Число их будет равняться числу согласных, иначе говоря, — числу слогов, состоящих из согласного плюс гласный. Однако в ДЯЯ было не только ''а'', но и еще семь гласных. Все они дифференцировали значения. Разных слогов насчитывалось 88, а в раннем ДЯЯ еще больше — по крайней мере 110 — число для фонем слишком большое.
  
Вместе с тем — и это самое главное — в языке со слогофонемами морфологические границы должны проходить по границам слогов. Морфема может быть равна слогу, быть двусложной, трехсложной или даже четырехсложной, но она не может быть меньше слогофонемы, т. е. не может состоять только из согласного или гласного, не равного слогу. Очевидно, что слова в языке со слогофонемами были бы очень длинны, что крайне неэкономно. Но теоретически нельзя отрицать возможности существования языка со слогофонемами при любом количестве гласных. Ведь вовсе не обязательно считать, что каждый звук должен быть непременно особой фонемой. Фонемой может быть, например, дифтонг, если он не разделяется морфологической границей, стечение согласных, тождественных по месту образования (типа ''рf, mр, mb, nt, nd'').
+
Вместе с тем — и это самое главное — в языке со слогофонемами морфологические границы должны проходить по границам слогов. Морфема может быть равна слогу, быть двусложной, трехсложной или даже четырехсложной, но она не может быть меньше слогофонемы, т. е. не может состоять только из согласного или гласного, не равного слогу. Очевидно, что слова в языке со слогофонемами были бы очень длинны, что крайне неэкономно. Но теоретически нельзя отрицать возможности существования языка со слогофонемами при любом количестве гласных. Ведь вовсе не обязательно считать, что каждый звук должен быть непременно особой фонемой. Фонемой может быть, например, дифтонг, если он не разделяется морфологической границей, стечение согласных, тождественных по месту образования (типа ''рf'', '''', ''mb'', ''nt'', ''nd'').
  
Казалось бы, что условию «морфема не меньше слога» удовлетворяют корни китайского языка и — еще в большей мере — китайские заимствования в японском, поскольку они фонетически упрощены. Однако для суждения о фонеме в таких языках, как китайский и вьетнамский, имеется еще один критерий, отсутствующий в японском, — рифма. Сам акад. ''Л.'' В. Щерба, отмечая, что в китайском рифмуется не целый слог, а лишь его последняя часть (так называемая финаль), говорил, что «наличность понятия рифм в китайском языке свидетельствует все же о каком-то двучленном делении китайских „словозвуков"» [62, 453]. Ясно, что рифмоваться может как минимум фонема, а не ее часть. Во вьетнамском стихосложении слоги с трифтонгами могут рифмоваться со слогами с дифтонгами, т. е. в рифмовке не участвует не только начальный согласный, но и первый элемент трифтонга. Значит, слог не является фонемой и в этих языках.
+
Казалось бы, что условию «морфема не меньше слога» удовлетворяют корни китайского языка и — еще в большей мере — китайские заимствования в японском, поскольку они фонетически упрощены. Однако для суждения о фонеме в таких языках, как китайский и вьетнамский, имеется еще один критерий, отсутствующий в японском, — рифма. Сам акад. Л. В. Щерба, отмечая, что в китайском рифмуется не целый слог, а лишь его последняя часть (так называемая финаль), говорил, что «наличность понятия рифм в китайском языке свидетельствует все же о каком-то двучленном делении китайских „словозвуков“» [62, 453]. Ясно, что рифмоваться может как минимум фонема, а не ее часть. Во вьетнамском стихосложении слоги с трифтонгами могут рифмоваться со слогами с дифтонгами, т. е. в рифмовке не участвует не только начальный согласный, но и первый элемент трифтонга. Значит, слог не является фонемой и в этих языках.
  
Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы в ДЯЯ считается тот несомненный факт, что носители языка, в котором нет закрытых слогов и стечений согласных, не в состоянии произносить согласный без гласного. Можно ли считать фонемой звук, который носитель языка не в состоянии произнести? [см. 60, 3]. На это можно ответить: если фонема не является отдельным словом, произносить ее изолированно нет необходимости. Носители современного русского языка не могут произнести звонких согласных ''б, д, г'' без гласного призвука, так как в исходе слова они уже оглушены. Это значит, что в данной слабой для них позиции они не отличаются от глухих. Но звонкие согласные не перестают быть самостоятельными фонемами потому, что отличаются от соответствующих глухих в сильной позиции — перед гласными и сонантами. Согласные в ДЯЯ существовали только в сильной позиции — перед гласными. В исходе слога они были в ПЯЯ (что видно из сопоставлений с другими языками), но затем выпали или стали относиться к последующему слогу (если при устранении стечения двух согласных между ними вставлялся «паразитический гласный»).
+
Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы в ДЯЯ считается тот несомненный факт, что носители языка, в котором нет закрытых слогов и стечений согласных, не в состоянии произносить согласный без гласного. Можно ли считать фонемой звук, который носитель языка не в состоянии произнести? [см. 60, 3]. На это можно ответить: если фонема не является отдельным словом, произносить ее изолированно нет необходимости. Носители современного русского языка не могут произнести звонких согласных ''б'', ''д'', ''г'' без гласного призвука, так как в исходе слова они уже оглушены. Это значит, что в данной слабой для них позиции они не отличаются от глухих. Но звонкие согласные не перестают быть самостоятельными фонемами потому, что отличаются от соответствующих глухих в сильной позиции — перед гласными и сонантами. Согласные в ДЯЯ существовали только в сильной позиции — перед гласными. В исходе слога они были в ПЯЯ (что видно из сопоставлений с другими языками), но затем выпали или стали относиться к последующему слогу (если при устранении стечения двух согласных между ними вставлялся «паразитический гласный»).
  
Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы можно было бы считать слоговой характер агглютинативных суффиксов, префиксов и частиц. Однако при слиянии двух слов, второе из которых начинается с гласного, в ДЯЯ происходило устранение зияния — один из гласных, чаще первый, выпадал. Так, вместо ''wа-gа iто'' ‘моя милая’ в «Манъё:сю:» часто встречаем ''■wаgiто (wа'' ‘я’, ''-gа'' ~ суффикс притяжательного падежа, ''iто'' ‘милая’— имя существительное). Очевидно, что в ''wа-g-iто'' морфологические границы вычленяют согласный ''-g-'' как формант падежа принадлежности.
+
Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы можно было бы считать слоговой характер агглютинативных суффиксов, префиксов и частиц. Однако при слиянии двух слов, второе из которых начинается с гласного, в ДЯЯ происходило устранение зияния — один из гласных, чаще первый, выпадал. Так, вместо ''wа-gа imo'' ‘моя милая’ в «Манъё:сю:» часто встречаем ''wаgimo (wа'' ‘я’, ''-gа'' ~ суффикс притяжательного падежа, ''imo'' ‘милая’ — имя существительное). Очевидно, что в ''wа-g-imo'' морфологические границы вычленяют согласный ''-g-'' как формант падежа принадлежности.
  
Кроме того, глаголы и прилагательные имеют в ДЯЯ в основном флективное спряжение, при котором морфологическая граница между корнем глагола и окончанием проходит между согласным и гласным: ''tör-u'' ‘беру’, ‘берешь’, ‘берет’ и т. д. — ''tör-i'' ‘беря’— ''tör-е'' ‘бери!’ и т. д. При таком спряжении конечный гласный имеет определенное грамматическое значение — является служебной морфемой, присоединяемой к корню. Корень глагола не может произноситься и употребляться отдельно, но это не аргумент в пользу теории слогофонемы: ведь и русский корень ''бер-'' так же не применяется отдельно, как и ДЯ ''tör-'', хотя и состоит из звукофонем.
+
Кроме того, глаголы и прилагательные имеют в ДЯЯ в основном флективное спряжение, при котором морфологическая граница между корнем глагола и окончанием проходит между согласным и гласным: ''tör-u'' ‘беру’, ‘берешь’, ‘берет’ и т. д. — ''tör-i'' ‘беря’ — ''tör-е'' ‘бери!’ и т. д. При таком спряжении конечный гласный имеет определенное грамматическое значение — является служебной морфемой, присоединяемой к корню. Корень глагола не может произноситься и употребляться отдельно, но это не аргумент в пользу теории слогофонемы: ведь и русский корень ''бер-'' так же не применяется отдельно, как и ДЯ ''tör-'', хотя и состоит из звукофонем.
  
Если мы подвергнем морфологическому анализу неизменяемые, казалось бы, имена и сравним их с соответствующими глаголами и другими именами, близкими по значению и звучанию, то увидим, что и в них нередко можно найти общую:с другими словами часть с согласным исходом плюс словообразующий гласный: ''аm-i'' ‘сеть’, ''аm-u'' ‘плести’, ''аma'' ‘рыбак’ (этимологически ‘плетельщик’). Независимо от того, будем ли мы членить ''аma'' на две морфемы или нет, с фонологической точки зрения ''аma'' отличается от ''аmu'' одной гласной фонемой.
+
Если мы подвергнем морфологическому анализу неизменяемые, казалось бы, имена и сравним их с соответствующими глаголами и другими именами, близкими по значению и звучанию, то увидим, что и в них нередко можно найти общую с другими словами часть с согласным исходом плюс словообразующий гласный: ''аm-i'' ‘сеть’, ''аm-u'' ‘плести’, ''аma'' ‘рыбак’ (этимологически ‘плетельщик’). Независимо от того, будем ли мы членить ''аma'' на две морфемы или нет, с фонологической точки зрения ''аma'' отличается от ''аmu'' одной гласной фонемой.
  
 
Что касается японского алфавита, сложившегося в IX—XII вв., то он является слоговым потому, что состоит из упрощенных начертаний тех иероглифов, которые в VIII в. применялись в роли слоговых букв. Таким образом, его слоговой характер объясняется экстралингвистическими, историческими причинами.
 
Что касается японского алфавита, сложившегося в IX—XII вв., то он является слоговым потому, что состоит из упрощенных начертаний тех иероглифов, которые в VIII в. применялись в роли слоговых букв. Таким образом, его слоговой характер объясняется экстралингвистическими, историческими причинами.
  
Е. Д. Поливанов писал: «В языке же, где есть ''ku, kо, tu, tо'', конечно, элементы слога могут выделяться и морфологи-зироваться, но раз ''k u t'' отдельно не представимы, на них можно смотреть приблизительно так же, как на кинему палатализованное™ в русском, морфологизованную и передающуюся по аналогии, но невозможную без прочих работ» [54, 42]. Но дифференциальный признак палатализованности — приближение языка к нёбу — является одним из движений органов речи, которые производятся одновременно при произнесении мягких согласных. А ''k'' и ''t'' представляют собой особые фонемы, предшествующие по времени произнесения гласному [подробнее см. 59, 28-32].
+
Е. Д. Поливанов писал: «В языке же, где есть ''ku'', '''', ''tu'', ''tо'', конечно, элементы слога могут выделяться и морфологизироваться, но раз ''k'' и ''t'' отдельно не представимы, на них можно смотреть приблизительно так же, как на кинему палатализованности в русском, морфологизованную и передающуюся по аналогии, но невозможную без прочих работ» [54, 42]. Но дифференциальный признак палатализованности — приближение языка к нёбу — является одним из движений органов речи, которые производятся одновременно при произнесении мягких согласных. А ''k'' и ''t'' представляют собой особые фонемы, предшествующие по времени произнесения гласному [подробнее см. 59, 28-32].
  
 
Теория Н. Я. Марра о диффузных звуках побудила некоторых лингвистов обратиться к ДЯЯ как к языку со слогофонемами, т. е. как к языку, стоящему якобы на более ранней стадии развития, чем языки со звукофонемами: «Во многих типах и группах языков, в том числе и языков культурных народов — языков, самым широким образом распространенных в современном мире, — делимость потока речи не доведена до такого дробного деления, как звукофонема. Полистадиальность здесь обычно сказывается в том, что, вследствие тех или иных условий, несколько звуков выделены уже как звукофонемы, другая же часть их существует в виде еще слогофонем, обычно типа открытого слога, т. е. согласный + гласный. Отношение в этих языках между числом звукофонем и слогофонем оказывается колеблющимся в очень широких пределах. Наиболее архаичными в этом случае будут те языки в которых немногие звукофонемы еще только начинают выделяться из слогофонем и почти еще не выделились (таков, например, японский язык)» [48, 38—39].
 
Теория Н. Я. Марра о диффузных звуках побудила некоторых лингвистов обратиться к ДЯЯ как к языку со слогофонемами, т. е. как к языку, стоящему якобы на более ранней стадии развития, чем языки со звукофонемами: «Во многих типах и группах языков, в том числе и языков культурных народов — языков, самым широким образом распространенных в современном мире, — делимость потока речи не доведена до такого дробного деления, как звукофонема. Полистадиальность здесь обычно сказывается в том, что, вследствие тех или иных условий, несколько звуков выделены уже как звукофонемы, другая же часть их существует в виде еще слогофонем, обычно типа открытого слога, т. е. согласный + гласный. Отношение в этих языках между числом звукофонем и слогофонем оказывается колеблющимся в очень широких пределах. Наиболее архаичными в этом случае будут те языки в которых немногие звукофонемы еще только начинают выделяться из слогофонем и почти еще не выделились (таков, например, японский язык)» [48, 38—39].
Строка 687: Строка 687:
 
Но самостоятельность звукофонем в ДЯЯ подтверждается не только тем, что они могут быть морфемами, но и их ролью при различении родственных корней (см. § 11).
 
Но самостоятельность звукофонем в ДЯЯ подтверждается не только тем, что они могут быть морфемами, но и их ролью при различении родственных корней (см. § 11).
  
Проф. Е. М. Колпакчи, большой знаток истории ДЯЯ, писала: «...в древнеяпонском мы должны предположить предшествующую:стадию, характеризуемую безразличием огласовки» [4, 84].
+
Проф. Е. М. Колпакчи, большой знаток истории ДЯЯ, писала: «...в древнеяпонском мы должны предположить предшествующую стадию, характеризуемую безразличием огласовки» [4, 84].
  
 
Однако сотни соответствий с другими языками, в том числе и по гласным, показывают, что «стадии безразличия огласовки» не было не только в ПЯЯ с его восемью гласными, но и в более древний период контактов с другими языками урало-алтайской семьи. Открытые слоги в ДЯЯ — явление не исконное, а вторичное, связанное со смешением языков, устранением стечений согласных под влиянием субстрата.
 
Однако сотни соответствий с другими языками, в том числе и по гласным, показывают, что «стадии безразличия огласовки» не было не только в ПЯЯ с его восемью гласными, но и в более древний период контактов с другими языками урало-алтайской семьи. Открытые слоги в ДЯЯ — явление не исконное, а вторичное, связанное со смешением языков, устранением стечений согласных под влиянием субстрата.
Строка 794: Строка 794:
 
Слово, обозначающее удвоенное число, образуется путем замены ''i'' на ''u, ö'' на ''а.''
 
Слово, обозначающее удвоенное число, образуется путем замены ''i'' на ''u, ö'' на ''а.''
  
Общеизвестна пара ''ачi'' ‘старший брат’— ''аnе'' ‘старшая сестра’.
+
Общеизвестна пара ''ачi'' ‘старший брат’ — ''аnе'' ‘старшая сестра’.
  
Использование разных гласных для различения двух близких слов присуще маньчжурскому языку: ''аma'' ‘отец’— ''еmе'' ‘мать’ ( ~ ДЯ ''ото'' ‘мать’); ''hаhа'' ‘мужчина’— ''hеhе'' ‘женщина’ ( ~ Я ''kаkа'' ‘баба’) и т. п. Использование приема перегласовки как средства словообразования в алтайских языках отличается регулярностью и распространяется также и на часть заимствованной лексики.
+
Использование разных гласных для различения двух близких слов присуще маньчжурскому языку: ''аma'' ‘отец’ — ''еmе'' ‘мать’ ( ~ ДЯ ''ото'' ‘мать’); ''hаhа'' ‘мужчина’ — ''hеhе'' ‘женщина’ ( ~ Я ''kаkа'' ‘баба’) и т. п. Использование приема перегласовки как средства словообразования в алтайских языках отличается регулярностью и распространяется также и на часть заимствованной лексики.
  
 
Но в ЯЯ такой регулярности нет. Один и тот же способ различения крайне редко повторяется дважды, и то только в том случае, если семантические различия в обеих парах слов совершенно аналогичны (как в числительных). Отсутствие регулярности, объясняемое индивидуальным, не повторяющимся более смысловым различием между корнями, не позволяет считать звук, один или два раза различающий корни, словообразующим формантом. Так, ''mi'' ‘три’ и ''mu'' ‘шесть’ мы не можем расчленить на корень *''m-'' и форманты ''-i'' и ''-u.'' Перед нами два родственных корня (''mi'' и ''mu''), т. е. нечленимые морфологически морфемы, близкие по звучанию и значению, но не восходящие к общему предку. Иначе говоря, у нас нет оснований предполагать, что в идентичных фонетических позициях из общего корня могли бы развиться два чем-то различающихся корня. Значит, в таких случаях мы имеем дело не с суффиксацией, а с корнеобразованием. Даже в ''mё'' и ''mi'' нельзя обнаружить внутреннюю флексию.
 
Но в ЯЯ такой регулярности нет. Один и тот же способ различения крайне редко повторяется дважды, и то только в том случае, если семантические различия в обеих парах слов совершенно аналогичны (как в числительных). Отсутствие регулярности, объясняемое индивидуальным, не повторяющимся более смысловым различием между корнями, не позволяет считать звук, один или два раза различающий корни, словообразующим формантом. Так, ''mi'' ‘три’ и ''mu'' ‘шесть’ мы не можем расчленить на корень *''m-'' и форманты ''-i'' и ''-u.'' Перед нами два родственных корня (''mi'' и ''mu''), т. е. нечленимые морфологически морфемы, близкие по звучанию и значению, но не восходящие к общему предку. Иначе говоря, у нас нет оснований предполагать, что в идентичных фонетических позициях из общего корня могли бы развиться два чем-то различающихся корня. Значит, в таких случаях мы имеем дело не с суффиксацией, а с корнеобразованием. Даже в ''mё'' и ''mi'' нельзя обнаружить внутреннюю флексию.
Строка 810: Строка 810:
 
* ''mëgur-u'' ‘обходить кругом’ : ''mag-e’/mag-u-ru'' ‘сгибать’;
 
* ''mëgur-u'' ‘обходить кругом’ : ''mag-e’/mag-u-ru'' ‘сгибать’;
 
* ''nap-u'' ‘вить’ : ''napa'' ‘веревка’ : ''nape’'' ‘росток’, ‘рассада’;
 
* ''nap-u'' ‘вить’ : ''napa'' ‘веревка’ : ''nape’'' ‘росток’, ‘рассада’;
* ''tir-u'' ‘осыпаться’ (о листьях), ‘падать’ (о снеге) ( — кор. ''mmэр-эдu-'' ‘опадать’, ‘осыпаться’, эвенк, ''торока-'' ‘пылить’), ''tiri'' ‘пыль (крупная)’ ( ~ индонез. ''tjirit'' ‘навоз’, ‘грязь’, ‘мусор’, коми ''чup[й-\'' ‘крупяной снег’) : ''tur-u'' ‘вешать’, ‘подвешивать’, ‘удить’ (- ~ индонез. ''turun'' ‘спускаться’, ‘падать’), ''turi'' ‘удочка’ (—монг. ''tuiu'' ‘столб’), ''turugi'' ‘меч’ [—маньчж, ''m''у''p''у ‘ремень, на который подвешивается меч’, горно-алт. ''m''у-''лунг'' ‘коса’ (волосы), индонез. ''tuli-tuli'' ‘шнур (для привязывания ножен криса к поясу)’, эвенк, ''mуmэ-кэн'' ‘меч’ : ''tare/tar-u-ru'' ‘свешиваться’, ‘капать’ [ — кор. ''tai-'' ‘вешать’ < cр.-кор. ''tэl-(''SМ, 97), тюрк. ''tara-'' ‘расчесывать’, ‘рассеивать’, ''tarï-'' ‘сеять’]. Общий семантический компонент у всех глаголов типа ''t''V''r-''«падать (свешиваться) сверху вниз».
+
* ''tir-u'' ‘осыпаться’ (о листьях), ‘падать’ (о снеге) ( — кор. ''mmэр-эдu-'' ‘опадать’, ‘осыпаться’, эвенк. ''торока-'' ‘пылить’), ''tiri'' ‘пыль (крупная)’ ( ~ индонез. ''tjirit'' ‘навоз’, ‘грязь’, ‘мусор’, коми ''чup[й-\'' ‘крупяной снег’) : ''tur-u'' ‘вешать’, ‘подвешивать’, ‘удить’ (- ~ индонез. ''turun'' ‘спускаться’, ‘падать’), ''turi'' ‘удочка’ (—монг. ''tuiu'' ‘столб’), ''turugi'' ‘меч’ [—маньчж, ''m''у''p''у ‘ремень, на который подвешивается меч’, горно-алт. ''m''у-''лунг'' ‘коса’ (волосы), индонез. ''tuli-tuli'' ‘шнур (для привязывания ножен криса к поясу)’, эвенк. ''mуmэ-кэн'' ‘меч’ : ''tare/tar-u-ru'' ‘свешиваться’, ‘капать’ [ — кор. ''tai-'' ‘вешать’ < cр.-кор. ''tэl-(''SМ, 97), тюрк. ''tara-'' ‘расчесывать’, ‘рассеивать’, ''tarï-'' ‘сеять’]. Общий семантический компонент у всех глаголов типа ''t''V''r-''«падать (свешиваться) сверху вниз».
  
 
РК образовались путем замены не только гласных, но и согласных:
 
РК образовались путем замены не только гласных, но и согласных:
Строка 846: Строка 846:
 
''kugi'' ‘гвоздь’, ‘костыль’'':kuguse'' ‘горбун’'':kukur-и'' ‘нырять’ ( —удм. ''кук'' ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, ''кокырес'' ‘согнутый’, чув. ''кукāр-какар'' ‘искривленный’).
 
''kugi'' ‘гвоздь’, ‘костыль’'':kuguse'' ‘горбун’'':kukur-и'' ‘нырять’ ( —удм. ''кук'' ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, ''кокырес'' ‘согнутый’, чув. ''кукāр-какар'' ‘искривленный’).
  
Если признать семантическую близость приведенных слов, то и внутренняя форма слов ''ktikïjkuku-'' ‘стебель’ (—индонез. ''kuku'' ‘ноготь’, ‘коготь’, ‘копыто’) и ''kukuрi'' ‘лебедь’ ( — тюрк. ''qivлi'') также окажется обладающей семантическим компонентом сгибаемости. И в этих близких корнях мы наблюдаем обмен семантическими дифференциальными признаками, различающими их: фонетически слово ДЯЯ может быть ближе к одному, а семантически — к другому слову. Так, ''kökörö'' ‘сердце’—тюрк. ''kökйz'' ‘грудь’ (ног. ''коькирек'') и ''köffйl'' ‘сердце’, ‘желание’, ‘чувство’.
+
Если признать семантическую близость приведенных слов, то и внутренняя форма слов ''ktikïjkuku-'' ‘стебель’ (—индонез. ''kuku'' ‘ноготь’, ‘коготь’, ‘копыто’) и ''kukuрi'' ‘лебедь’ ( — тюрк. ''qivлi'') также окажется обладающей семантическим компонентом сгибаемости. И в этих близких корнях мы наблюдаем обмен семантическими дифференциальными признаками, различающими их: фонетически слово ДЯЯ может быть ближе к одному, а семантически — к другому слову. Так, ''kökörö'' ‘сердце’ —тюрк. ''kökйz'' ‘грудь’ (ног. ''коькирек'') и ''köffйl'' ‘сердце’, ‘желание’, ‘чувство’.
  
 
Разные группы РК не разобщены между собой, а связаны (частью фонем и одним-двумя компонентами значения). Так, значение слова ''kubi'' ‘шея’ может быть разложено на следующие семантические компоненты: 1) цилиндрический [полый] предмет, 2) нечто, сужающееся к середине, 3) нечто, могущее сгибаться (ср. тип ''kVgЧ): tе-kubi'' ‘запястье’, ''аsi-kubi'' ‘лодыжка’, ''kubisu/kibisu'' ‘пятка’, ''kubir-u'' ‘сжимать, перехватывая посередине’ (—тур. ''kubur'' ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, индонез. ''kеbuk'' ‘полая деревянная или бамбуковая трубка’, коми ''гум'' ‘полый стебель растения’, ‘все, похожее на полый цилиндр’). Ср. в осетинском:
 
Разные группы РК не разобщены между собой, а связаны (частью фонем и одним-двумя компонентами значения). Так, значение слова ''kubi'' ‘шея’ может быть разложено на следующие семантические компоненты: 1) цилиндрический [полый] предмет, 2) нечто, сужающееся к середине, 3) нечто, могущее сгибаться (ср. тип ''kVgЧ): tе-kubi'' ‘запястье’, ''аsi-kubi'' ‘лодыжка’, ''kubisu/kibisu'' ‘пятка’, ''kubir-u'' ‘сжимать, перехватывая посередине’ (—тур. ''kubur'' ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, индонез. ''kеbuk'' ‘полая деревянная или бамбуковая трубка’, коми ''гум'' ‘полый стебель растения’, ‘все, похожее на полый цилиндр’). Ср. в осетинском:
Строка 952: Строка 952:
 
Такие запреты относятся к возникшим позже охотничьих дорожным табу. Недаром само ''mi-ti'' ‘дорога’ включило в себя префикс вежливости ''mi-'' (в ''ti-mata'' ‘дорог развилка’ он отсутствует).
 
Такие запреты относятся к возникшим позже охотничьих дорожным табу. Недаром само ''mi-ti'' ‘дорога’ включило в себя префикс вежливости ''mi-'' (в ''ti-mata'' ‘дорог развилка’ он отсутствует).
  
Е. М. Колпакчи обратила внимание на то, что многочисленные имена богов в «Кодзики» по сути не являются собственными именами, а говорят о том, что делают эти боги. В имя богини солнца само ''pi'' ‘солнце’ не входит: ''Ama-terasu'' букв. ‘Небоосвещающая’ ( ~ индонез. ''awang'' ‘небо’, ''terang'' ‘дневной свет’, эвенк, ''mыргал-'' ‘светать’). Если же ''ter-as-u'' есть вежливая форма от ''ter-u'' ‘освещать’, то ''Amaterasu'' будет значить ‘[B]небе<sup>L</sup>cияющая’.
+
Е. М. Колпакчи обратила внимание на то, что многочисленные имена богов в «Кодзики» по сути не являются собственными именами, а говорят о том, что делают эти боги. В имя богини солнца само ''pi'' ‘солнце’ не входит: ''Ama-terasu'' букв. ‘Небоосвещающая’ ( ~ индонез. ''awang'' ‘небо’, ''terang'' ‘дневной свет’, эвенк. ''mыргал-'' ‘светать’). Если же ''ter-as-u'' есть вежливая форма от ''ter-u'' ‘освещать’, то ''Amaterasu'' будет значить ‘[B]небе<sup>L</sup>cияющая’.
  
 
Само название запрета в ДЯЯ ''imi'' соответствует якутскому запретному слову ''iмimар'' ‘выминать шкуру’ [см. 49. 130].
 
Само название запрета в ДЯЯ ''imi'' соответствует якутскому запретному слову ''iмimар'' ‘выминать шкуру’ [см. 49. 130].
Строка 981: Строка 981:
 
Довольно поздно в языках появляется абстрактное слово «число». В первой части «Кодзики» его еще нет: ''А-tö imаsi-tö tömögаrа-nö'' ороki-sukuпаki-wо ''kurаbёtеmu'' (К, 114) ‘Давай сравним, чьих сородичей больше: моич или твоих’ (букв. ‘Я-и ты-и сородичей много-мало сравним-ка’). Вместо абстрактного слова ''kаzu'' ‘число’ употреблено сложное слово, состоящее из антонимичных прилагательных. Сам процесс счета в мифах не находит отражения. Это дает нам право предположить, что на ранних этапах развития ДЯЯ счет был запретным делом (ср. в русском ''Цыnлят по осени счumаюm'' — по суеверным представлениям, подсчет только что вылупившихся цыплят до добра не доведет).
 
Довольно поздно в языках появляется абстрактное слово «число». В первой части «Кодзики» его еще нет: ''А-tö imаsi-tö tömögаrа-nö'' ороki-sukuпаki-wо ''kurаbёtеmu'' (К, 114) ‘Давай сравним, чьих сородичей больше: моич или твоих’ (букв. ‘Я-и ты-и сородичей много-мало сравним-ка’). Вместо абстрактного слова ''kаzu'' ‘число’ употреблено сложное слово, состоящее из антонимичных прилагательных. Сам процесс счета в мифах не находит отражения. Это дает нам право предположить, что на ранних этапах развития ДЯЯ счет был запретным делом (ср. в русском ''Цыnлят по осени счumаюm'' — по суеверным представлениям, подсчет только что вылупившихся цыплят до добра не доведет).
  
«Нечистым» (''kеgаrе'' ‘скверна’) считалось все связанное с пролитием крови (отсюда ''kеgа'' ‘рана’), в том числе менструации, роды и смерть. Роженица строила себе клетушку, обмазанную глиной (''ubu-jа'' ‘родильный дом’ ~ тюрк. ''ubut'' ‘стыд’, ''uщu'' ‘рожать’— РК), верх которой украшался перьями баклана < и), птицы, которая легко ловит рыбу и легко ее отрыгивает. Это должно было способствовать легким родам. Видимо, древние японцы чувствовали связь между словами ''u'' ‘баклан’ и и ‘получать’, ‘мочь’ ( ~ тюрк. ''u'' ‘мочь’), ''um-ti'' ‘рожать’.
+
«Нечистым» (''kеgаrе'' ‘скверна’) считалось все связанное с пролитием крови (отсюда ''kеgа'' ‘рана’), в том числе менструации, роды и смерть. Роженица строила себе клетушку, обмазанную глиной (''ubu-jа'' ‘родильный дом’ ~ тюрк. ''ubut'' ‘стыд’, ''uщu'' ‘рожать’ — РК), верх которой украшался перьями баклана < и), птицы, которая легко ловит рыбу и легко ее отрыгивает. Это должно было способствовать легким родам. Видимо, древние японцы чувствовали связь между словами ''u'' ‘баклан’ и и ‘получать’, ‘мочь’ ( ~ тюрк. ''u'' ‘мочь’), ''um-ti'' ‘рожать’.
  
 
Для покойника строили ''то-jа'' ‘похоронный дом’. Подставными словами для ''sinu-ru'' ‘умирать’ было ''usu-ru'' ‘исчезать’, ''kаmuаgаr-u'' (К, 213) букв. ‘боговозноситься’ (применялось только в речи о вождях). Впоследствии такого рода подставные слова начинают считаться более вежливыми.
 
Для покойника строили ''то-jа'' ‘похоронный дом’. Подставными словами для ''sinu-ru'' ‘умирать’ было ''usu-ru'' ‘исчезать’, ''kаmuаgаr-u'' (К, 213) букв. ‘боговозноситься’ (применялось только в речи о вождях). Впоследствии такого рода подставные слова начинают считаться более вежливыми.
Строка 989: Строка 989:
 
При указании на число богов употреблялось счетное слово ''раsirа'' букв. ‘столб’, что также связано с поклонением силам природы, в частности лесу. Однако, как отмечает Зеленин, первобытному человеку было чуждо представление о едином духе-хозяине всех гор, всех рек и т. п. [см. 49, 119]. Каждая гора, река, каждое озеро имеют своего духа-хозяина (см. рус. ''Медной горu хозяйка''). Вот чем объясняется такое богатство японского пантеона. Земной бог ''Орэkuninиsi-nö kаmï(''‘Бог великий хозяин страны’), вынужденный уступить свою власть представителю «небесных богов», удаляется в потусторонний мир, завещая поклоняться ему на определенной горе (ср. бур. ''лус'' ‘хозяин вод, рек и озер’, рус. ''русалка). Nusi'' ‘хозяин’ употреблялось и при вежливом обращении к людям: ''А-gа пиsi-nö mi-tаmа tаmарitе...'' (М, 882) ‘Получив почтенную душу моего хозяина...’ > ’Пoлyчив от Взс любезную помощь...’. Ср. СЯ ''jаmа-по kаtni'' прост, ‘мегера’, ‘моя жена’ ( < ’горный бог’).
 
При указании на число богов употреблялось счетное слово ''раsirа'' букв. ‘столб’, что также связано с поклонением силам природы, в частности лесу. Однако, как отмечает Зеленин, первобытному человеку было чуждо представление о едином духе-хозяине всех гор, всех рек и т. п. [см. 49, 119]. Каждая гора, река, каждое озеро имеют своего духа-хозяина (см. рус. ''Медной горu хозяйка''). Вот чем объясняется такое богатство японского пантеона. Земной бог ''Орэkuninиsi-nö kаmï(''‘Бог великий хозяин страны’), вынужденный уступить свою власть представителю «небесных богов», удаляется в потусторонний мир, завещая поклоняться ему на определенной горе (ср. бур. ''лус'' ‘хозяин вод, рек и озер’, рус. ''русалка). Nusi'' ‘хозяин’ употреблялось и при вежливом обращении к людям: ''А-gа пиsi-nö mi-tаmа tаmарitе...'' (М, 882) ‘Получив почтенную душу моего хозяина...’ > ’Пoлyчив от Взс любезную помощь...’. Ср. СЯ ''jаmа-по kаtni'' прост, ‘мегера’, ‘моя жена’ ( < ’горный бог’).
  
Часто табуируются, как известно, и названия вождей и жрецов (как сопричастных к пролитию крови или обладающих таноственной силой). Такое слово, как ''ml-kаdо'' (сначала ‘ворота дворца’, потом ‘дворец’, ‘государственное учреждение’, ‘государство’ [см. М, 4245]). превращается в описательное название императора; ''mi-jа'' (М. 29 и 315) ‘дворец’ (букв, ‘почтенное жилище’) после VIII в. приобретает значение ‘принц’. В «Кодзики» вождь называется еще ''kimi'', что словари X в. объясняли как «название верховного», т. е. как РК к слову ''kаmi'' ‘верх’. Уже в «Vlанъёхю:» ''kimi'' ‘употребляется и в роли местоимения 2-го лица. ''Kаmi'' ‘верх’— РК ''kаmï'' ‘бог’ ( ~ тюрк. ''qаm'' ‘шаман’). Возможно, что и ''sаmа'' — именной суффикс со значением вежливости в НЯЯ восходит к тунгусо-маньчжурскому ''сама'' ‘шаман’ (ср. постпозитивное употребление ''nusi'', о котором пишут комментаторы «Манъё:сю:»). Главный жрец храма назывался ''kаmu-nusi'', что скорее значит ‘шаман-хозяин’, чем ‘хозяин богов’: ведь жрецы выше богов не ставились, хотя им тоже приписывалось небесное происхождение.
+
Часто табуируются, как известно, и названия вождей и жрецов (как сопричастных к пролитию крови или обладающих таноственной силой). Такое слово, как ''ml-kаdо'' (сначала ‘ворота дворца’, потом ‘дворец’, ‘государственное учреждение’, ‘государство’ [см. М, 4245]). превращается в описательное название императора; ''mi-jа'' (М. 29 и 315) ‘дворец’ (букв, ‘почтенное жилище’) после VIII в. приобретает значение ‘принц’. В «Кодзики» вождь называется еще ''kimi'', что словари X в. объясняли как «название верховного», т. е. как РК к слову ''kаmi'' ‘верх’. Уже в «Vlанъёхю:» ''kimi'' ‘употребляется и в роли местоимения 2-го лица. ''Kаmi'' ‘верх’ — РК ''kаmï'' ‘бог’ ( ~ тюрк. ''qаm'' ‘шаман’). Возможно, что и ''sаmа'' — именной суффикс со значением вежливости в НЯЯ восходит к тунгусо-маньчжурскому ''сама'' ‘шаман’ (ср. постпозитивное употребление ''nusi'', о котором пишут комментаторы «Манъё:сю:»). Главный жрец храма назывался ''kаmu-nusi'', что скорее значит ‘шаман-хозяин’, чем ‘хозяин богов’: ведь жрецы выше богов не ставились, хотя им тоже приписывалось небесное происхождение.
  
 
Обрядами, связанными с табу и очищением от скверны, ведал особый род ''imi-bе.'' Очищение заключалось прежде всего в омовении в проточной воде. Глагол ''раrар-u'' ‘очищаться’ сохранился и в НЯЯ в значении ‘вытирать’, ‘чистить’ ( ~ фин. ''реrаtа''). Думаю, что такого же происхождения и ''раrар-u'' ‘прогнать (злые чары)’ и ''раrар-u'' ‘платить (очищаясь от долгов)’.
 
Обрядами, связанными с табу и очищением от скверны, ведал особый род ''imi-bе.'' Очищение заключалось прежде всего в омовении в проточной воде. Глагол ''раrар-u'' ‘очищаться’ сохранился и в НЯЯ в значении ‘вытирать’, ‘чистить’ ( ~ фин. ''реrаtа''). Думаю, что такого же происхождения и ''раrар-u'' ‘прогнать (злые чары)’ и ''раrар-u'' ‘платить (очищаясь от долгов)’.
Строка 1027: Строка 1027:
 
Редупликация одного слога в именах использовалась в основном для наименования многочисленных по своей сущности предметов: ''sasa'' ‘низкорослый бамбук’, ''kuku'' ‘стебли’, ''sisi'' ‘звери’ > ’мяcо’ (чаще оленя и вепря), ''susu'' ‘копоть’, ‘сажа’, ''suzu'' ‘колокольчики’ (звукоподражание?), ''seze'' ‘стремнины’ (удвоение ''se'' ‘стремнина’), ''tutu'' ‘трубка’, ‘вид птиц’, ''tödö'' ‘морской лев".
 
Редупликация одного слога в именах использовалась в основном для наименования многочисленных по своей сущности предметов: ''sasa'' ‘низкорослый бамбук’, ''kuku'' ‘стебли’, ''sisi'' ‘звери’ > ’мяcо’ (чаще оленя и вепря), ''susu'' ‘копоть’, ‘сажа’, ''suzu'' ‘колокольчики’ (звукоподражание?), ''seze'' ‘стремнины’ (удвоение ''se'' ‘стремнина’), ''tutu'' ‘трубка’, ‘вид птиц’, ''tödö'' ‘морской лев".
  
''Nаnа'' ‘7’ и ''тото'' ‘100’— редупликации, выражающие множество вообще (а не четность).
+
''Nаnа'' ‘7’ и ''тото'' ‘100’ — редупликации, выражающие множество вообще (а не четность).
  
 
''Маma'' ‘обрывы’, ‘крутизна’ (сохраняется в диалектах Гумма, Ниигата, Нагано).
 
''Маma'' ‘обрывы’, ‘крутизна’ (сохраняется в диалектах Гумма, Ниигата, Нагано).
Строка 1081: Строка 1081:
 
В третьем и четвертом случаях нужно, установив смысловую:связь сопоставляемых корней, определить, являются ли они РК или нет. Как это сделать? При семантическом подходе в отличие от чисто этимологического не обязательно прибегать к материально близким параллелям из других языков. Поскольку в логике наименования много общечеловеческого, достаточно найти одно слово (а еще лучше несколько), имеющее оба значения, присущие фонетически близким словам ДЯЯ. Наличие такого слова в другом языке считается лучшим доказательством того, что две лексемы сравниваемого языка (в данном случае ДЯЯ) обладают не случайным, а закономерным сходством [см. 57, 104]. Близость двух корней ДЯЯ убедительно доказывается и наличием в другом языке соответствующих двух слов, образованных от одного корня путем аффиксации, почти не используемой при именном словообразовании в ДЯЯ. Наконец, доказательством смысловой связи между двумя словами ДЯЯ может служить наличие двух РК с теми же значениями в другом языке. При анализе смысла слова каждое его значение надо представлять себе как набор семантических компонентов. Тогда окажется, что большая часть этого набора совпадает. Приведем ряд примеров:
 
В третьем и четвертом случаях нужно, установив смысловую:связь сопоставляемых корней, определить, являются ли они РК или нет. Как это сделать? При семантическом подходе в отличие от чисто этимологического не обязательно прибегать к материально близким параллелям из других языков. Поскольку в логике наименования много общечеловеческого, достаточно найти одно слово (а еще лучше несколько), имеющее оба значения, присущие фонетически близким словам ДЯЯ. Наличие такого слова в другом языке считается лучшим доказательством того, что две лексемы сравниваемого языка (в данном случае ДЯЯ) обладают не случайным, а закономерным сходством [см. 57, 104]. Близость двух корней ДЯЯ убедительно доказывается и наличием в другом языке соответствующих двух слов, образованных от одного корня путем аффиксации, почти не используемой при именном словообразовании в ДЯЯ. Наконец, доказательством смысловой связи между двумя словами ДЯЯ может служить наличие двух РК с теми же значениями в другом языке. При анализе смысла слова каждое его значение надо представлять себе как набор семантических компонентов. Тогда окажется, что большая часть этого набора совпадает. Приведем ряд примеров:
  
1. ''Pune'' ‘судно’ : ‘сосуд’—рус. ''судно : судно'' ~ др.-нем. ''skif'' ‘лодка’ : ‘сосуд’. По форме оба предмета сходны. Оба они используются как вместилище, имеют общий дифференциальный признак «отношение к воде». Но лодка плавает по воде, а сосуд вмещает в себе воду. Вывод: это два значения одного слова, а не случайные омонимы.
+
1. ''Pune'' ‘судно’ : ‘сосуд’ —рус. ''судно : судно'' ~ др.-нем. ''skif'' ‘лодка’ : ‘сосуд’. По форме оба предмета сходны. Оба они используются как вместилище, имеют общий дифференциальный признак «отношение к воде». Но лодка плавает по воде, а сосуд вмещает в себе воду. Вывод: это два значения одного слова, а не случайные омонимы.
  
2. ''Mune'' ‘грудная клетка’ : ‘конек крыши’— рус. ''грудь :'' слав, ''гряда'' ‘балка’— удм. ''мурес'' ‘грудь’ : ‘брусок, которым закладывается отверстие улья-колоды’. В ДЯЯ ''mune'' (первоначально только ‘грудная клетка’) приобретает и значение ‘продольный брус каркаса крыши’ (отходящие от этого бруса стропила напоминают ребра).
+
2. ''Mune'' ‘грудная клетка’ : ‘конек крыши’ — рус. ''грудь :'' слав, ''гряда'' ‘балка’ — удм. ''мурес'' ‘грудь’ : ‘брусок, которым закладывается отверстие улья-колоды’. В ДЯЯ ''mune'' (первоначально только ‘грудная клетка’) приобретает и значение ‘продольный брус каркаса крыши’ (отходящие от этого бруса стропила напоминают ребра).
  
3. ''Катё<sup>2</sup>'' ‘кувшин’<sup>5</sup> : ''kam < ?-'' ‘черепаха’—рус. ''череn-ок : череn. : череn-аха'' —тагал. ''ka/a[ng]'' ‘панцирь черелахи’ : ''ka-lаlаng'' ‘глиняный кувшин’ (индонез. ''kambar'' ‘вид крупной черепахи’). Эти слова малайских языков близки к японским и материально.
+
3. ''Катё<sup>2</sup>'' ‘кувшин’<sup>5</sup> : ''kam < ?-'' ‘черепаха’ —рус. ''череn-ок : череn. : череn-аха'' —тагал. ''ka/a[ng]'' ‘панцирь черелахи’ : ''ka-lаlаng'' ‘глиняный кувшин’ (индонез. ''kambar'' ‘вид крупной черепахи’). Эти слова малайских языков близки к японским и материально.
  
4. ''Катё<sup>2</sup>'' ‘кувшин’ : ''kama<sup>0</sup>'' ‘котел’ : ''kam''а''[do]°'' ‘очаг’ — тагал. ''kаlаlаig'' ‘кувшин’: ''kаlаi'' ‘очаг’ (из глины) : ''kawa'' ‘котел’. В древней Японии котел составлял с очагом одно целое. После перехода к изготовлению металлической посуды название кувшина по функции могло перейти и на котел (с некоторым фонетическим изменением для дифференциации). Вместе с тем очевидна связь этих культурных слов с кор. ''кама'', эвенк, ''калан'' ‘котел’, тюрк. ''qаmïс'' ‘ковш’. Близки к ним и эзенк. ''канаm'' ‘берестяный короб для мяса и рыбы’, индонез. ''kеmbаl'' ‘мешочек’ (по семантическому компоненту «вместилище»).
+
4. ''Катё<sup>2</sup>'' ‘кувшин’ : ''kama<sup>0</sup>'' ‘котел’ : ''kam''а''[do]°'' ‘очаг’ — тагал. ''kаlаlаig'' ‘кувшин’: ''kаlаi'' ‘очаг’ (из глины) : ''kawa'' ‘котел’. В древней Японии котел составлял с очагом одно целое. После перехода к изготовлению металлической посуды название кувшина по функции могло перейти и на котел (с некоторым фонетическим изменением для дифференциации). Вместе с тем очевидна связь этих культурных слов с кор. ''кама'', эвенк. ''калан'' ‘котел’, тюрк. ''qаmïс'' ‘ковш’. Близки к ним и эзенк. ''канаm'' ‘берестяный короб для мяса и рыбы’, индонез. ''kеmbаl'' ‘мешочек’ (по семантическому компоненту «вместилище»).
  
 
<sup>5</sup> Надстрочные цифры указывают, каким по порядку язлязтся ударгн-ный слог в данном слове в СЯЯ Знак <sup>0</sup> обозначает, что сгюзо и.iеет ровный тип ударения, т. е. не имеет слогов высокого регистра.
 
<sup>5</sup> Надстрочные цифры указывают, каким по порядку язлязтся ударгн-ный слог в данном слове в СЯЯ Знак <sup>0</sup> обозначает, что сгюзо и.iеет ровный тип ударения, т. е. не имеет слогов высокого регистра.
Строка 1093: Строка 1093:
 
5. ''Ката<sup>0</sup>'' ‘котел’ : ''kаmа<sup>1</sup>'' ‘серп’ ( — тюрк. ''qаm-'' ‘сваливать на землю, тур. ''каma'' ‘клинок’, тагал. ''каmрilаn'' длинная сабля’). Оба предмета металлические, имеют закругленную форму.
 
5. ''Ката<sup>0</sup>'' ‘котел’ : ''kаmа<sup>1</sup>'' ‘серп’ ( — тюрк. ''qаm-'' ‘сваливать на землю, тур. ''каma'' ‘клинок’, тагал. ''каmрilаn'' длинная сабля’). Оба предмета металлические, имеют закругленную форму.
  
6. ''Kura-<sup>0</sup>'' ‘темный’ : ''kura<sup>2</sup>'' ‘кладовая’— башк. ''кара'' ‘черный’ : ''кура'' ‘хлев’, тюрк. ''qигаt-'' ‘накоплять’— индонез. ''gurаm'' ‘темный’ : ''kurшig'' ‘сарай’, ‘хлев’ (ср. рус. ''mемный : mемница'' ‘помещение без окон’).
+
6. ''Kura-<sup>0</sup>'' ‘темный’ : ''kura<sup>2</sup>'' ‘кладовая’ — башк. ''кара'' ‘черный’ : ''кура'' ‘хлев’, тюрк. ''qигаt-'' ‘накоплять’ — индонез. ''gurаm'' ‘темный’ : ''kurшig'' ‘сарай’, ‘хлев’ (ср. рус. ''mемный : mемница'' ‘помещение без окон’).
  
 
7. ''Sum-i<sup>1</sup>'' ‘угол’ (чаще внутренний) : ''sumi<sup>2</sup>'' ‘уголь’ (при ''sum-u'' ‘жить’) —рус. ''угол : уголь'' (близость по цвету: в углу темно и уголь темный). ''Sumire'' ‘фиалка''’- < sumi + ire'' ‘баночка для туши’.
 
7. ''Sum-i<sup>1</sup>'' ‘угол’ (чаще внутренний) : ''sumi<sup>2</sup>'' ‘уголь’ (при ''sum-u'' ‘жить’) —рус. ''угол : уголь'' (близость по цвету: в углу темно и уголь темный). ''Sumire'' ‘фиалка''’- < sumi + ire'' ‘баночка для туши’.
Строка 1099: Строка 1099:
 
8. ''Таkа-<sup>2</sup>'' ‘высокий’ : ''takë<sup>2</sup>'' ‘гора’ [-—тюрк. ''ta\'' ‘гора’, кор. ''mхок'' ‘бугорок’ (SМ, 146), халха ''ma''г ‘плато’] : ''takë-'' ‘бамбук’ ( ~ эск. ''mакылг’u'' ‘длинный’, кор. ''m''э'' < jna''й ‘бамбук’, таг. ''tan-gka''у ‘ствол’).
 
8. ''Таkа-<sup>2</sup>'' ‘высокий’ : ''takë<sup>2</sup>'' ‘гора’ [-—тюрк. ''ta\'' ‘гора’, кор. ''mхок'' ‘бугорок’ (SМ, 146), халха ''ma''г ‘плато’] : ''takë-'' ‘бамбук’ ( ~ эск. ''mакылг’u'' ‘длинный’, кор. ''m''э'' < jna''й ‘бамбук’, таг. ''tan-gka''у ‘ствол’).
  
9. ''Umi<sup>1</sup>'' ‘море’ : ''umi<sup>2</sup>'' ‘гной’— эск. ''uма-к'' ‘море’ : ‘гной’ — маньчж. ''омо'' ‘озеро’, ‘пруд’ : бур. ''умха'' ‘гниль’. Общие семантические компоненты: «жидкость», «непроточность», «непригодность для питья». Ср. эвенк. ''yмu:в-'' ‘собираться’, ‘скапливаться’ : ‘напоить’, тюрк. ''imйr-'' ‘стекать’.
+
9. ''Umi<sup>1</sup>'' ‘море’ : ''umi<sup>2</sup>'' ‘гной’ — эск. ''uма-к'' ‘море’ : ‘гной’ — маньчж. ''омо'' ‘озеро’, ‘пруд’ : бур. ''умха'' ‘гниль’. Общие семантические компоненты: «жидкость», «непроточность», «непригодность для питья». Ср. эвенк. ''yмu:в-'' ‘собираться’, ‘скапливаться’ : ‘напоить’, тюрк. ''imйr-'' ‘стекать’.
  
10. ''Кита<sup>2</sup>'' ‘медведь’ ( ~ кор. ''ком'', эвенк, ''хумэй'' ‘медведь’, ''кума'' ‘нерпа’) : ‘угол’, ‘изгиб (дороги)’, ‘место, где плохо видно’ [см. J, 269]. Ср. пп. 7 и 79.
+
10. ''Кита<sup>2</sup>'' ‘медведь’ ( ~ кор. ''ком'', эвенк. ''хумэй'' ‘медведь’, ''кума'' ‘нерпа’) : ‘угол’, ‘изгиб (дороги)’, ‘место, где плохо видно’ [см. J, 269]. Ср. пп. 7 и 79.
  
 
11. 7''"abi'' ‘путешествие’ (--таг. ''tapak'' ‘шаг’, тюрк. ''taba'' ‘по направлению к’ (послелог)] : ‘раз’ ( ~ -монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’).
 
11. 7''"abi'' ‘путешествие’ (--таг. ''tapak'' ‘шаг’, тюрк. ''taba'' ‘по направлению к’ (послелог)] : ‘раз’ ( ~ -монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’).
Строка 1119: Строка 1119:
 
Выше было приведено несколько сопоставлений слов, морфологически близких, но принадлежащих к разным частям речи (см. пп. 8, 13). Разумеется, есть немало слов, чья принадлежность к глаголам обусловливает наличие у них особых словообразовательных морфем. Тем самым их сопоставление с именами усложняется.
 
Выше было приведено несколько сопоставлений слов, морфологически близких, но принадлежащих к разным частям речи (см. пп. 8, 13). Разумеется, есть немало слов, чья принадлежность к глаголам обусловливает наличие у них особых словообразовательных морфем. Тем самым их сопоставление с именами усложняется.
  
16. ''Ko'' ‘ребенок’ ('' > ko-'' ‘маленький’, ''ko'' мука’) : ''корï'' ‘любовь’— рус. ''малый : мuлый'' [см. 57, 108].
+
16. ''Ko'' ‘ребенок’ ('' > ko-'' ‘маленький’, ''ko'' мука’) : ''корï'' ‘любовь’ — рус. ''малый : мuлый'' [см. 57, 108].
  
 
Широко распространен в разных языках изосемантнческnii ряд МОЛОТЬ : НАЗВАНИЕ ЗЛАКА или МУКА (тюрк, ''tög-''’толочь’, ‘молотить’ : ''tögi'' ‘пшено’) [другие примеры см. 57. 104—105]. Аналогичные ряды в ДЯЯ см. пп. 17—19.
 
Широко распространен в разных языках изосемантнческnii ряд МОЛОТЬ : НАЗВАНИЕ ЗЛАКА или МУКА (тюрк, ''tög-''’толочь’, ‘молотить’ : ''tögi'' ‘пшено’) [другие примеры см. 57. 104—105]. Аналогичные ряды в ДЯЯ см. пп. 17—19.
Строка 1129: Строка 1129:
 
19. ''Mom-u'' ‘мять’ : ''momi'' ‘неочищенный рис’ (--кор. ''мо-мuль'' ‘гречиха’); ср. ''mаmё'' ‘бобовые’.
 
19. ''Mom-u'' ‘мять’ : ''momi'' ‘неочищенный рис’ (--кор. ''мо-мuль'' ‘гречиха’); ср. ''mаmё'' ‘бобовые’.
  
20. ''Puru-'' ‘ветхий’ : ''purup-'' ‘встряхивать’, ‘веять’, ‘просеивать’—рус. ''веmхuй : веять'' — горно-алт. ''зеки'' ‘ittяffi’ : ''эс-кин'' ‘веялка’— тюрк. ''burun'' ‘прежде’ : ''bur-'' ‘пахнуть’— индонез. ''purba'' ‘старинный’ : ''рuruk'' ‘проваливаться (в яму)" (эст. ''puru'' ‘крошка’). См. п. 42.
+
20. ''Puru-'' ‘ветхий’ : ''purup-'' ‘встряхивать’, ‘веять’, ‘просеивать’ —рус. ''веmхuй : веять'' — горно-алт. ''зеки'' ‘ittяffi’ : ''эс-кин'' ‘веялка’ — тюрк. ''burun'' ‘прежде’ : ''bur-'' ‘пахнуть’ — индонез. ''purba'' ‘старинный’ : ''рuruk'' ‘проваливаться (в яму)" (эст. ''puru'' ‘крошка’). См. п. 42.
  
 
21. ''Риги-'' ‘ветхий’ (с которого «лесок сыплется») : ''рur-u'' ‘идти’ (о дожде, снеге) [ ~ -кор. ''nnурu-'' ‘поливать’, ‘лить’ (о дожде), бур. ''бурга-'' ‘падать’ (о снеге), рус. ''nурга].'' Р. Э. Миллер сопоставляет ''puru-'' с тюрк. ''uzun'' ‘долгий’, но ''puru-'' не относится к людям и семантического компонента, «долгоживущий» не имеет [ср. 22, 172].
 
21. ''Риги-'' ‘ветхий’ (с которого «лесок сыплется») : ''рur-u'' ‘идти’ (о дожде, снеге) [ ~ -кор. ''nnурu-'' ‘поливать’, ‘лить’ (о дожде), бур. ''бурга-'' ‘падать’ (о снеге), рус. ''nурга].'' Р. Э. Миллер сопоставляет ''puru-'' с тюрк. ''uzun'' ‘долгий’, но ''puru-'' не относится к людям и семантического компонента, «долгоживущий» не имеет [ср. 22, 172].
  
22. ''Asa'' ‘утро’ (антоним—''jupu'' ‘вечер’): ''asita'' ‘утро’ ( антоним — ''jupupe) : asu'' ‘завтра’—рус. ''уmро:зауmра.'' Считают, что ''asa'' и ''asu'' имеют общий корень, но в gействитель ности это РК, так как словообразовательных формантов нет [ср. J, •21]. Коми ''асыв'' ‘утро’ : ''аски'' ‘завтра’ (''асъя'' ‘утренний’) — индонез. ''asar'' ‘время’, ‘момент’ : ''ësok'' ‘завтра’ (ср. таг. ''aga'' ‘утро’, ? др.-инд. ''asita'' ‘темный’).
+
22. ''Asa'' ‘утро’ (антоним—''jupu'' ‘вечер’): ''asita'' ‘утро’ ( антоним — ''jupupe) : asu'' ‘завтра’ —рус. ''уmро:зауmра.'' Считают, что ''asa'' и ''asu'' имеют общий корень, но в gействитель ности это РК, так как словообразовательных формантов нет [ср. J, •21]. Коми ''асыв'' ‘утро’ : ''аски'' ‘завтра’ (''асъя'' ‘утренний’) — индонез. ''asar'' ‘время’, ‘момент’ : ''ësok'' ‘завтра’ (ср. таг. ''aga'' ‘утро’, ? др.-инд. ''asita'' ‘темный’).
  
 
23. ''Pë'' ‘очаг''’:pë'' (счетное слово для домов) : ''pë'' ‘посуда’ (обожженная в очаге). СЯ ''/nettsui'' ‘очаг''’ < pë-tu-pï'' ‘очага огонь’. РК — ''pï'' ‘огонь’.
 
23. ''Pë'' ‘очаг''’:pë'' (счетное слово для домов) : ''pë'' ‘посуда’ (обожженная в очаге). СЯ ''/nettsui'' ‘очаг''’ < pë-tu-pï'' ‘очага огонь’. РК — ''pï'' ‘огонь’.
Строка 1141: Строка 1141:
 
25. Г''aru'' ‘капать’: ''tarumi'' ‘водопад’ (''mi'' ‘вода’) —таг. ''ta-lоп'' ‘водопад’ : ''tаluktök'' ‘вершина’. См. пп. 24, 27.
 
25. Г''aru'' ‘капать’: ''tarumi'' ‘водопад’ (''mi'' ‘вода’) —таг. ''ta-lоп'' ‘водопад’ : ''tаluktök'' ‘вершина’. См. пп. 24, 27.
  
26. ''Pira'' ‘ровное место’: ''para'' ‘поле’, ‘степь’— индонез. ''pa-rаs'' ‘ровный’: ''parak'' ‘сад’, ‘плантация’— кор. ''сон-nnадак'' ‘ладонь’: ''пол'' ‘равнина’ [—ами (на Тайване) ''nара'', нивх, ''nu-рuф'' ‘равнина’, но таг. ''раrаng'' ‘лес’, ‘гористая местность’, мокша ''nopa'' ‘роща’, коми ''nарма'' ‘девственный лес’, ‘возвышенность’]. ''Те-nö pira'' ‘ладонь’,
+
26. ''Pira'' ‘ровное место’: ''para'' ‘поле’, ‘степь’ — индонез. ''pa-rаs'' ‘ровный’: ''parak'' ‘сад’, ‘плантация’ — кор. ''сон-nnадак'' ‘ладонь’: ''пол'' ‘равнина’ [—ами (на Тайване) ''nара'', нивх, ''nu-рuф'' ‘равнина’, но таг. ''раrаng'' ‘лес’, ‘гористая местность’, мокша ''nopa'' ‘роща’, коми ''nарма'' ‘девственный лес’, ‘возвышенность’]. ''Те-nö pira'' ‘ладонь’,
  
 
27. ''Таmа'' ‘шар’:’капля’ : ‘драгоценный камень’: ''tаmа-ni'' ‘редко’: ''tаmар-u'' ‘жаловать’, ‘дарить’ — якут, ''mамма'' ‘капля’, татар, ''mам-чы'' ‘капля’ (тюрк, ''tam-'' ‘капать’): таг. ''tambok'' ‘выпуклость’ : ''tamo'' ‘выигрывание’: кор. ''mыму-'' ‘редкий’: эвенк., удэ ''mама-'' ‘платить’.
 
27. ''Таmа'' ‘шар’:’капля’ : ‘драгоценный камень’: ''tаmа-ni'' ‘редко’: ''tаmар-u'' ‘жаловать’, ‘дарить’ — якут, ''mамма'' ‘капля’, татар, ''mам-чы'' ‘капля’ (тюрк, ''tam-'' ‘капать’): таг. ''tambok'' ‘выпуклость’ : ''tamo'' ‘выигрывание’: кор. ''mыму-'' ‘редкий’: эвенк., удэ ''mама-'' ‘платить’.
Строка 1147: Строка 1147:
 
28. ''Та'' ‘кто’: ''na'' ‘что’ (—тюрк, ''n''е ‘что?’, таг. ''na'' ‘что’, ‘который’).
 
28. ''Та'' ‘кто’: ''na'' ‘что’ (—тюрк, ''n''е ‘что?’, таг. ''na'' ‘что’, ‘который’).
  
29. ''Таmi'' ‘народ’: ''tamï/tamu-ru'' ‘объезжать’, ‘кружить’(см. п. 27) : ''tam-ar-u'' ‘скапливаться’ (о воде) (РК ''tömö'' ‘вместе’: ''tu-mа'' ‘супруги’) — тюрк. ''tamïr'' ‘кровеносный сосуд’:’канал’-— татар, ''mамыр'' ‘корень’: ‘род’, ‘племя’— якут, ''mымыр'' ‘кровеносный сосуд’: ''muмырбар'' ‘кровные родственники’— таг. ''dаmō'' ‘трава’'':dami'' ‘большое количество’—халха ''mамчр'' ‘кровеносный сосуд’: бур. диал. ''mабин'' ‘род’ (ср. и араб, ''даяун'' ‘кровь’, эск. ''mамах’ак'' ‘всё’). Логика развития значений: от первоначального сравнения (по аналогии) разветвляющихся вен и артерий с корнями растений к более позднему и более абстрактному сравнению:с разветвляющимся племенем.
+
29. ''Таmi'' ‘народ’: ''tamï/tamu-ru'' ‘объезжать’, ‘кружить’(см. п. 27) : ''tam-ar-u'' ‘скапливаться’ (о воде) (РК ''tömö'' ‘вместе’: ''tu-mа'' ‘супруги’) — тюрк. ''tamïr'' ‘кровеносный сосуд’:’канал’-— татар, ''mамыр'' ‘корень’: ‘род’, ‘племя’ — якут, ''mымыр'' ‘кровеносный сосуд’: ''muмырбар'' ‘кровные родственники’ — таг. ''dаmō'' ‘трава’'':dami'' ‘большое количество’ —халха ''mамчр'' ‘кровеносный сосуд’: бур. диал. ''mабин'' ‘род’ (ср. и араб, ''даяун'' ‘кровь’, эск. ''mамах’ак'' ‘всё’). Логика развития значений: от первоначального сравнения (по аналогии) разветвляющихся вен и артерий с корнями растений к более позднему и более абстрактному сравнению:с разветвляющимся племенем.
  
30. ''Аjаbиm-и'' ‘опасаться’: ''аjарu-'' (с X в.) ‘опасный’ : ''aja-ni'' ‘странно’, ‘очень’— тюрк. ''aja-'' ‘беречь’, ‘жалеть’ '':ajl'' ‘очень’ — халха ''аюул'' ‘опасность’: эвенк, ''аяву-н'' ‘любовь’. Логика развития значений: опасаться вообще (чего-то странного, необыч-ного) > опасаться за кого-либо, что-либо (беречь) > опасаться за любимого > любить.
+
30. ''Аjаbиm-и'' ‘опасаться’: ''аjарu-'' (с X в.) ‘опасный’ : ''aja-ni'' ‘странно’, ‘очень’ — тюрк. ''aja-'' ‘беречь’, ‘жалеть’ '':ajl'' ‘очень’ — халха ''аюул'' ‘опасность’: эвенк. ''аяву-н'' ‘любовь’. Логика развития значений: опасаться вообще (чего-то странного, необыч-ного) > опасаться за кого-либо, что-либо (беречь) > опасаться за любимого > любить.
  
31. ''Kusa'' ‘трава’: ''kusu'' ‘камфарное дерево’: ''kusuri'' ‘лекарство’—фин. ''kаsvi'' ‘растение’: ''kuusi'' ‘ель’—монг. ''kuSi'' ‘карликовый кедр’: индонез. ''kusa, kuskus'' — виды трав, чув. ''курйк'' ‘трава’: ‘растение’.
+
31. ''Kusa'' ‘трава’: ''kusu'' ‘камфарное дерево’: ''kusuri'' ‘лекарство’ —фин. ''kаsvi'' ‘растение’: ''kuusi'' ‘ель’ —монг. ''kuSi'' ‘карликовый кедр’: индонез. ''kusa, kuskus'' — виды трав, чув. ''курйк'' ‘трава’: ‘растение’.
  
32. ''Kapa'' ‘кожа’: ''kabi'' ‘колос’: ''kabï'' ‘всходы’, ‘плесень’ — тюрк. < 7''ap'' ‘оболочка плодного пузыря’, ‘бурдюк’: ''qараq'' ‘плева’:’веко’:’покрышка’—индонез. ''kapa/'' ‘огрубевшая кожа’, ‘мозоль’: ''kapang'' ‘плесень’ (первобытные люди считали плесень какой-то коркой, которой могут обрастать предметы).
+
32. ''Kapa'' ‘кожа’: ''kabi'' ‘колос’: ''kabï'' ‘всходы’, ‘плесень’ — тюрк. < 7''ap'' ‘оболочка плодного пузыря’, ‘бурдюк’: ''qараq'' ‘плева’:’веко’:’покрышка’ —индонез. ''kapa/'' ‘огрубевшая кожа’, ‘мозоль’: ''kapang'' ‘плесень’ (первобытные люди считали плесень какой-то коркой, которой могут обрастать предметы).
  
33. ''Kapa'' ‘кoжа''’:kapi'' ‘ракушка’—индонез. ''kapa/:kераft'' ‘двустворчатая раковина’, ‘моллюск’— татар, ''кабык'' ‘кора’, ‘скорлупа’, ‘кожа’, ‘шкура’ : ''кабыр-чык'' ‘ракушка (в татарском; языке глухие оз’вончаются между гласными).
+
33. ''Kapa'' ‘кoжа''’:kapi'' ‘ракушка’ —индонез. ''kapa/:kераft'' ‘двустворчатая раковина’, ‘моллюск’ — татар, ''кабык'' ‘кора’, ‘скорлупа’, ‘кожа’, ‘шкура’ : ''кабыр-чык'' ‘ракушка (в татарском; языке глухие оз’вончаются между гласными).
  
 
34. ''Кара'' ‘кожа’, ‘шкура’, ‘то, что покрывает предмет, обертывая его’: ''kara'' ‘кости’, ‘скорлупа’, ‘шелуха’, ‘сброшенная кожа (змеи)’, ‘раковина’: индонез. ''kараl'' ‘мозоль’: ''kаrаh'' кора’: ''k''е''rang'' ‘двустворчатая раковина’.
 
34. ''Кара'' ‘кожа’, ‘шкура’, ‘то, что покрывает предмет, обертывая его’: ''kara'' ‘кости’, ‘скорлупа’, ‘шелуха’, ‘сброшенная кожа (змеи)’, ‘раковина’: индонез. ''kараl'' ‘мозоль’: ''kаrаh'' кора’: ''k''е''rang'' ‘двустворчатая раковина’.
  
35. ''Kabï'' ‘плесень’: ''sabï'' ‘ржавчина’— индонез. ''kapang'' ‘плесень’: ''karat'' ‘ржавчина’. Между тем урало-алтайские языки имеют общее с ДЯЯ название ржавчины: эвенк, ''сэмmу'', коми ''сiм'', ханты ''sam''у, халха ''зэв.'' Это говорит о том, что в эпоху перехода к железному веку данные языки не были полностью разобщены. Но в индонезийском языке, несмотря на наличие того же корня, ржавчина была названа иначе —по сходству с ''kаrаh'' ‘пятно’, ‘нарост’, ‘корка’.
+
35. ''Kabï'' ‘плесень’: ''sabï'' ‘ржавчина’ — индонез. ''kapang'' ‘плесень’: ''karat'' ‘ржавчина’. Между тем урало-алтайские языки имеют общее с ДЯЯ название ржавчины: эвенк. ''сэмmу'', коми ''сiм'', ханты ''sam''у, халха ''зэв.'' Это говорит о том, что в эпоху перехода к железному веку данные языки не были полностью разобщены. Но в индонезийском языке, несмотря на наличие того же корня, ржавчина была названа иначе —по сходству с ''kаrаh'' ‘пятно’, ‘нарост’, ‘корка’.
  
 
В ДЯЯ широко представлены и случаи, когда одно слово или родственные слова обозначают прямо противоположные понятия: свет и тьму, тепло и холод, начало и конец, чистоту и грязь, хвалу и брань (своего рода единство противоположностей). Это явление свойственно многим, особенно древним, языкам [ср. рус. ''uсходный'' ‘начальный’: ''uсход'' (дела) ‘конец’].
 
В ДЯЯ широко представлены и случаи, когда одно слово или родственные слова обозначают прямо противоположные понятия: свет и тьму, тепло и холод, начало и конец, чистоту и грязь, хвалу и брань (своего рода единство противоположностей). Это явление свойственно многим, особенно древним, языкам [ср. рус. ''uсходный'' ‘начальный’: ''uсход'' (дела) ‘конец’].
Строка 1174: Строка 1174:
 
|}
 
|}
  
37. У''amï'' ‘тьма’ (РК ''jömï/jömö'' ‘преисподняя’): ''jak-u'' ‘гореть’— маньчж. ''ямч.жu'' ‘вечер’, тюрк. ''jam'' ‘сор’, ''jama'' ( < cанcкр.) ‘бог-царь загробного мира’, чув. ''ям'' ‘курение дегтя’ (изготовление на огне черного дегтя): эвенк, ''яктан'' ‘старая гарь’, тюрк. ''jaa-tur'' ‘зажигать’, маньчж. ''яка'' ‘жар от vгольев’. См. пп. 38 и 39.
+
37. У''amï'' ‘тьма’ (РК ''jömï/jömö'' ‘преисподняя’): ''jak-u'' ‘гореть’ — маньчж. ''ямч.жu'' ‘вечер’, тюрк. ''jam'' ‘сор’, ''jama'' ( < cанcкр.) ‘бог-царь загробного мира’, чув. ''ям'' ‘курение дегтя’ (изготовление на огне черного дегтя): эвенк. ''яктан'' ‘старая гарь’, тюрк. ''jaa-tur'' ‘зажигать’, маньчж. ''яка'' ‘жар от vгольев’. См. пп. 38 и 39.
  
 
38. ''damï'' ‘тьма’: ''jani'' ‘смола’ ( — маньчж. ''янгa[нь]'' ‘факел из лучин смолистых деревьев’, тюрк. ''jan-'' ‘гореть’, халха ''ян-öa''«[г] ‘дымоходная труба’) — тагал. ''gаbi'' ‘ночь’, ‘вечер’: ''gаЫ'' ‘смола’, ‘деготь’, индонез. ''t/an'' ‘черная смола’.
 
38. ''damï'' ‘тьма’: ''jani'' ‘смола’ ( — маньчж. ''янгa[нь]'' ‘факел из лучин смолистых деревьев’, тюрк. ''jan-'' ‘гореть’, халха ''ян-öa''«[г] ‘дымоходная труба’) — тагал. ''gаbi'' ‘ночь’, ‘вечер’: ''gаЫ'' ‘смола’, ‘деготь’, индонез. ''t/an'' ‘черная смола’.
Строка 1184: Строка 1184:
 
41. ''Aka-'' ‘красный’: ''aka'' ‘грязь (на теле)’, ''аkutа'' ‘сор’ ( — бур. ''аг'' ‘грязь’, ‘налет’, ‘осадок’, таг. ''agiw'' ‘грязь’, ‘копоть’).
 
41. ''Aka-'' ‘красный’: ''aka'' ‘грязь (на теле)’, ''аkutа'' ‘сор’ ( — бур. ''аг'' ‘грязь’, ‘налет’, ‘осадок’, таг. ''agiw'' ‘грязь’, ‘копоть’).
  
42. ''Puk-u'' ‘дуть’ (РК ''pukupukusi'' ‘легкие’): ''puku'' ‘вытирать’, ‘стирать’—др.-инд. ''pu'' < 7 ‘дуть’: ''pu'' ‘чистить’, ‘очищать’: ''puj'' ‘вонять’ [ср. НЯ ''pun-to'' — наречие (о вони)]. Этот корень ономатопоэтический, встречается во многих языках: айну ''’uku'' ‘дуть’ (ртом), ульч., нан. ''nуксu"'', НЯ ''pubuki'' (неполная редупликация) ‘пурга’, кор. ''nуль-'' ‘дуть’.
+
42. ''Puk-u'' ‘дуть’ (РК ''pukupukusi'' ‘легкие’): ''puku'' ‘вытирать’, ‘стирать’ —др.-инд. ''pu'' < 7 ‘дуть’: ''pu'' ‘чистить’, ‘очищать’: ''puj'' ‘вонять’ [ср. НЯ ''pun-to'' — наречие (о вони)]. Этот корень ономатопоэтический, встречается во многих языках: айну ''’uku'' ‘дуть’ (ртом), ульч., нан. ''nуксu"'', НЯ ''pubuki'' (неполная редупликация) ‘пурга’, кор. ''nуль-'' ‘дуть’.
  
 
43. ''Kizu'' ‘зарубка’: ''kazu'' ‘число’, ''kazop-ë'' ‘считать’ (—тюрк. ''aaz''т''an-'' ‘приобретать’, ''qаz-nаq'' ‘казна’).
 
43. ''Kizu'' ‘зарубка’: ''kazu'' ‘число’, ''kazop-ë'' ‘считать’ (—тюрк. ''aaz''т''an-'' ‘приобретать’, ''qаz-nаq'' ‘казна’).
Строка 1192: Строка 1192:
 
Хотя небесные светила и нельзя рассматривать как прямые противоположности, но все же названия солнца и луны в ряде языков не случайно имеют большое сходство: монг. ''нара'' ‘солнце’: ''eapa'' ‘луна’.
 
Хотя небесные светила и нельзя рассматривать как прямые противоположности, но все же названия солнца и луны в ряде языков не случайно имеют большое сходство: монг. ''нара'' ‘солнце’: ''eapa'' ‘луна’.
  
45. ''Pi'' ‘солнце’: ''posi'' ‘звезда’— ороч, ''хосu-кта'', нан. ''хо-се-ктa'' ‘звезда’: нан. ''посtiн'' ‘искра’. См. п. 46.
+
45. ''Pi'' ‘солнце’: ''posi'' ‘звезда’ — ороч, ''хосu-кта'', нан. ''хо-се-ктa'' ‘звезда’: нан. ''посtiн'' ‘искра’. См. п. 46.
  
46. ''Pï'' ‘огонь’: ''potaru'' ‘светлячок’— рус. ‘свет’: ‘светлячок’.
+
46. ''Pï'' ‘огонь’: ''potaru'' ‘светлячок’ — рус. ‘свет’: ‘светлячок’.
  
•47. ''Тöki'' ‘время’: ‘час’ (шестая часть дня или ночи независимо от их фактической длины, т. е. летом дневные часы обозначали более длинный отрезок времени, чем ночные) — укр. ''час'' ‘время’: рус. ''час'' ‘60 минут’; рус. ''год'' : укр. ''година'' ‘60 минут’. Раз в одном и том же языке (как и в близкородственных) значения слов, обозначающих время и его отрезки, могут сильно варьировать, соответствия в более дальних языках, естественно, могут несколько различаться по своей семантике: эвенк, ''mыкин'' ‘теперь’: фин. ''tuoki''о ‘миг’, ‘мгновение’: тюрк. ''tï''о''ïn'' ‘время’, ‘момент’: кор. ''чок'' ‘в случае когда’: осет. ''du.’g/ dоgае'' ‘время’: коми ''duk'' ‘момент’: арм. ''t’ok’'' ‘длительность’: тюрк. ''öаq'' ‘пора’, ‘время’, халха ''t''i''a''г ‘время’. См. п. 48.
+
•47. ''Тöki'' ‘время’: ‘час’ (шестая часть дня или ночи независимо от их фактической длины, т. е. летом дневные часы обозначали более длинный отрезок времени, чем ночные) — укр. ''час'' ‘время’: рус. ''час'' ‘60 минут’; рус. ''год'' : укр. ''година'' ‘60 минут’. Раз в одном и том же языке (как и в близкородственных) значения слов, обозначающих время и его отрезки, могут сильно варьировать, соответствия в более дальних языках, естественно, могут несколько различаться по своей семантике: эвенк. ''mыкин'' ‘теперь’: фин. ''tuoki''о ‘миг’, ‘мгновение’: тюрк. ''tï''о''ïn'' ‘время’, ‘момент’: кор. ''чок'' ‘в случае когда’: осет. ''du.’g/ dоgае'' ‘время’: коми ''duk'' ‘момент’: арм. ''t’ok’'' ‘длительность’: тюрк. ''öаq'' ‘пора’, ‘время’, халха ''t''i''a''г ‘время’. См. п. 48.
  
48. 7''oki'' ‘время’: ''tökö'' ‘вечно’: ''tukï'' ‘луна’: ‘месяц’ (по лунному календарю) — тюрк. ''tщïl'' ‘источающий блеск’: ''tu''с''ï'' ‘всегда’—тюрк, ''tï''о''ïn'' ‘время’: ''tï:'' ‘всегда’. В слове ''tukï'' находим семантические компоненты: «сияющий» (РК ''tuja'' ‘блеск’), «круглый» (халха ''дугуй'' ‘круг’), «изменяющийся по фазам» (РК ''tukï'' ‘истощаться’, ‘исчерпываться’, ‘иссякать’ — тюрк. ''tйkй-'' то же).
+
48. 7''oki'' ‘время’: ''tökö'' ‘вечно’: ''tukï'' ‘луна’: ‘месяц’ (по лунному календарю) — тюрк. ''tщïl'' ‘источающий блеск’: ''tu''с''ï'' ‘всегда’ —тюрк, ''tï''о''ïn'' ‘время’: ''tï:'' ‘всегда’. В слове ''tukï'' находим семантические компоненты: «сияющий» (РК ''tuja'' ‘блеск’), «круглый» (халха ''дугуй'' ‘круг’), «изменяющийся по фазам» (РК ''tukï'' ‘истощаться’, ‘исчерпываться’, ‘иссякать’ — тюрк. ''tйkй-'' то же).
  
 
49. ''Тi'' ‘кровь’ [—монг. с''i-sun ( < *ti-sutn'') ‘кровь’]: ‘молоко’: ‘грудь’ (женская), НЯ ''titi'' ‘молоко’, ‘грудь’, индонез. ''tёtёk'' ‘грудь’, рус. ''mumьки'', индонез. ''tetes'' ‘капля’ (т. е. то, что течет).
 
49. ''Тi'' ‘кровь’ [—монг. с''i-sun ( < *ti-sutn'') ‘кровь’]: ‘молоко’: ‘грудь’ (женская), НЯ ''titi'' ‘молоко’, ‘грудь’, индонез. ''tёtёk'' ‘грудь’, рус. ''mumьки'', индонез. ''tetes'' ‘капля’ (т. е. то, что течет).
Строка 1212: Строка 1212:
 
54. ''Kura-'' ‘темный’: ''kirаkirа-si'' ‘ослепительно красивый’ — индонез. ''guram'' ‘темный’: ''ki/ap'' ‘блеск’, ‘сверкание’, ‘мелькающий (мерцающий) свет’ (чередование света и тьмы),
 
54. ''Kura-'' ‘темный’: ''kirаkirа-si'' ‘ослепительно красивый’ — индонез. ''guram'' ‘темный’: ''ki/ap'' ‘блеск’, ‘сверкание’, ‘мелькающий (мерцающий) свет’ (чередование света и тьмы),
  
55. ''Кirа-'' ‘сверкающий’: ''kïr-as-u'' ‘затуманиться’, ''kïri'' ‘туман’—тюрк, ''qïrащ'' ‘иней’: < 7''ïr'' ‘караковый’.
+
55. ''Кirа-'' ‘сверкающий’: ''kïr-as-u'' ‘затуманиться’, ''kïri'' ‘туман’ —тюрк, ''qïrащ'' ‘иней’: < 7''ïr'' ‘караковый’.
  
56. ''Kör-u, kögör-u'' ‘замерзать’, ''köi/kōju-ru'' ‘мерзнуть’: ''ko-gare/kogaru-ru'' ‘подгорать’, ‘обугливаться’, ‘сгорать от любви’—НЯ ''k''о''ge-ru'' ‘подгорать’: ''kogoe-ru'' ‘коченеть’—эвенк. ''конгоро-'' ‘почернеть’, тюрк. < 7''o-,’ur'' ‘жарить’: индонез. ''kаngеtt'' ‘страстно желать’.
+
56. ''Kör-u, kögör-u'' ‘замерзать’, ''köi/kōju-ru'' ‘мерзнуть’: ''ko-gare/kogaru-ru'' ‘подгорать’, ‘обугливаться’, ‘сгорать от любви’ —НЯ ''k''о''ge-ru'' ‘подгорать’: ''kogoe-ru'' ‘коченеть’ —эвенк. ''конгоро-'' ‘почернеть’, тюрк. < 7''o-,’ur'' ‘жарить’: индонез. ''kаngеtt'' ‘страстно желать’.
  
 
57. ''Kopï/kopu-ru'' ‘любить’: ''köpor-u'' ‘замерзать’ (противоположные значения).
 
57. ''Kopï/kopu-ru'' ‘любить’: ''köpor-u'' ‘замерзать’ (противоположные значения).
Строка 1228: Строка 1228:
 
61. ''Миrаsаki'' ‘фиолетовый’: ‘воробейник аптечный’ (из корней которого изготовлялась фиолетовая краска) '' < mura-saki'' ‘кучно-цветущий’.
 
61. ''Миrаsаki'' ‘фиолетовый’: ‘воробейник аптечный’ (из корней которого изготовлялась фиолетовая краска) '' < mura-saki'' ‘кучно-цветущий’.
  
62. ''Pa'' ‘лист’: ''pana'' ‘цветок’: ''paje'' ‘расти’, ''paj-as-u'' ‘выращивать’ : ''pajasi'' ‘лес’— монг. ''poj'', нивх, ''nал'' ‘лес’, индонез. ''раjа'' ‘заросшее болото’—нем. ''Вlаtt'' ‘лист’: ''Вlйtе'' ‘цветок’: рус. ''nлод.''
+
62. ''Pa'' ‘лист’: ''pana'' ‘цветок’: ''paje'' ‘расти’, ''paj-as-u'' ‘выращивать’ : ''pajasi'' ‘лес’ — монг. ''poj'', нивх, ''nал'' ‘лес’, индонез. ''раjа'' ‘заросшее болото’ —нем. ''Вlаtt'' ‘лист’: ''Вlйtе'' ‘цветок’: рус. ''nлод.''
  
 
63. ''Рапа<sup>2</sup>'' ‘цветок’ ( ~ индонез. ''bunga'', мокша ''nанчф'' ‘цветок’): ''panat-u<sup>2</sup>'' ‘испускать’ (о лучах, запахе): ''pana<sup>0</sup>'' ‘нос’ ( ~ уйг. ''раnаq'' ‘плосконосый’, монг. ''hunаr'' ‘запах’). Семантические компоненты: «испускающий запах» (цветок), «воспринимающий запах» (нос), «кончик предмета».
 
63. ''Рапа<sup>2</sup>'' ‘цветок’ ( ~ индонез. ''bunga'', мокша ''nанчф'' ‘цветок’): ''panat-u<sup>2</sup>'' ‘испускать’ (о лучах, запахе): ''pana<sup>0</sup>'' ‘нос’ ( ~ уйг. ''раnаq'' ‘плосконосый’, монг. ''hunаr'' ‘запах’). Семантические компоненты: «испускающий запах» (цветок), «воспринимающий запах» (нос), «кончик предмета».
Строка 1240: Строка 1240:
 
67. ''Pasi/pazi'' ‘конец’, ‘край’: ‘начало’ (''pazimë'' ‘начинать’, ''раzim-аr-u'' ‘начинаться’) — хак. ''nас'', тюрк. ''bаS'' ‘голова’: ‘начало’.
 
67. ''Pasi/pazi'' ‘конец’, ‘край’: ‘начало’ (''pazimë'' ‘начинать’, ''раzim-аr-u'' ‘начинаться’) — хак. ''nас'', тюрк. ''bаS'' ‘голова’: ‘начало’.
  
68. ''Тlрisа-'' ‘маленький’: эвенк, ''чunuса'' ‘пташка’— венг. ''iei-рiсi'' ‘малюсенький’, ‘крохотный’: рус. ''чибис'' ‘небольшой кулик’.
+
68. ''Тlрisа-'' ‘маленький’: эвенк. ''чunuса'' ‘пташка’ — венг. ''iei-рiсi'' ‘малюсенький’, ‘крохотный’: рус. ''чибис'' ‘небольшой кулик’.
  
69. У''ak-u'' ‘жечь’: ''kaga-jak-u'' ‘сиять’: ''juki'' ‘снег’—тюрк. ''jаq-'' ‘гореть’: коми ''югыд'' ‘свет’, ‘блеск’, эвенк, ''дюке'' ‘речной лед’ (РК коми ''юж'' ‘плотный снег’).
+
69. У''ak-u'' ‘жечь’: ''kaga-jak-u'' ‘сиять’: ''juki'' ‘снег’ —тюрк. ''jаq-'' ‘гореть’: коми ''югыд'' ‘свет’, ‘блеск’, эвенк. ''дюке'' ‘речной лед’ (РК коми ''юж'' ‘плотный снег’).
  
 
70. ''Siro-'' ‘белый’: ''simo<sup>2</sup>'' ‘иней’: ''simo<sup>2</sup>'' ‘низ’, ‘низовье реки’: ''simi'' ‘проникать’, ‘просачиваться’ (вниз). Наиболее конкретное значение ‘иней’ состоит из большего числа семантических компонентов («оелый», «падающий вниз», «влажный», «колодный»), чем адъективный корень, который имеет самое абстрактное значение (один компонент — «белый»). См. пп. 71, 72.
 
70. ''Siro-'' ‘белый’: ''simo<sup>2</sup>'' ‘иней’: ''simo<sup>2</sup>'' ‘низ’, ‘низовье реки’: ''simi'' ‘проникать’, ‘просачиваться’ (вниз). Наиболее конкретное значение ‘иней’ состоит из большего числа семантических компонентов («оелый», «падающий вниз», «влажный», «колодный»), чем адъективный корень, который имеет самое абстрактное значение (один компонент — «белый»). См. пп. 71, 72.
Строка 1252: Строка 1252:
 
73. ''Simë-'' ‘отсыревать’: ‘окрашивать’: ''so''rn''ë'' (неполный пере-лом ''i'') ‘окрашивать’ [ ~ тюрк. ''simlā-'' ‘растирать (краску)’, хак. ''сом'' ‘рисунок’].
 
73. ''Simë-'' ‘отсыревать’: ‘окрашивать’: ''so''rn''ë'' (неполный пере-лом ''i'') ‘окрашивать’ [ ~ тюрк. ''simlā-'' ‘растирать (краску)’, хак. ''сом'' ‘рисунок’].
  
74. ''Nиrе'' ‘увлажняться’, ‘намокать’, ''nur-аs-u'' ‘мочить’, ‘окатывать водой’:''nur-u'' ‘красить’, ‘намазывать’— эвенк, ''нурэ'' ‘грязь’, коми ''нюр'' ‘болото’, халх. ''норо-х'' ‘мокнуть’: маньчж. и''up''у- ‘рисовать’, ‘писать кресками’, нан. ''ниру-'', сунда ''nulis.'' ‘писать’.
+
74. ''Nиrе'' ‘увлажняться’, ‘намокать’, ''nur-аs-u'' ‘мочить’, ‘окатывать водой’:''nur-u'' ‘красить’, ‘намазывать’ — эвенк. ''нурэ'' ‘грязь’, коми ''нюр'' ‘болото’, халх. ''норо-х'' ‘мокнуть’: маньчж. и''up''у- ‘рисовать’, ‘писать кресками’, нан. ''ниру-'', сунда ''nulis.'' ‘писать’.
  
75. ''Кито'' ‘туча’: ''kumo'' ‘паук’ ( ~ эвенк, ''кумu-кэн'' ‘насекомое’, кор. ''комu'' ‘паук’, эским. ''кумак'' ‘вошь’, индонез. ''kawa-kawa'' ‘паук’). Общие семантические компоненты: «черный»., «имеющий округлую форму», «находящийся вверху». Ср. и тюрк.. ''kūmi-ёй'' ‘комар’, тур. ''kunda'' ‘вид ядовитых пауков’.
+
75. ''Кито'' ‘туча’: ''kumo'' ‘паук’ ( ~ эвенк. ''кумu-кэн'' ‘насекомое’, кор. ''комu'' ‘паук’, эским. ''кумак'' ‘вошь’, индонез. ''kawa-kawa'' ‘паук’). Общие семантические компоненты: «черный»., «имеющий округлую форму», «находящийся вверху». Ср. и тюрк.. ''kūmi-ёй'' ‘комар’, тур. ''kunda'' ‘вид ядовитых пауков’.
  
76. ''Siro-'' ‘белый’: ''sir-u'' ‘знать’, ‘понимать’ ( < ’yяcнять себе’), ''sir-as-u'' ‘известить’, ‘дать знать’ ( ~ кор. ''сыльги'' ‘ум’, эвенк, ''ca\-'' ‘знать’, ''ca:pu:'' ‘знающий’): ''sirusi'' ‘знак’, ''sirus-u'' ‘записы-вать’ (изосемантический ряд — ЗНАТЬ : ЗНАК).
+
76. ''Siro-'' ‘белый’: ''sir-u'' ‘знать’, ‘понимать’ ( < ’yяcнять себе’), ''sir-as-u'' ‘известить’, ‘дать знать’ ( ~ кор. ''сыльги'' ‘ум’, эвенк. ''ca\-'' ‘знать’, ''ca:pu:'' ‘знающий’): ''sirusi'' ‘знак’, ''sirus-u'' ‘записы-вать’ (изосемантический ряд — ЗНАТЬ : ЗНАК).
  
 
Таким образом, слово в ДЯЯ обладает значением, состоящим из значительно меньшего числа семантических компонентов, чем имеется признаков у предмета, который он обозначает.. По набору семантических компонентов РК несколько отличаются друг от друга. Корни, которые не обладают общими семантическими компонентами, не являются родственными. Те же корни, которые относятся к одному звуковому типу, обладают и общим — минимально одним — семантическим компонентом.
 
Таким образом, слово в ДЯЯ обладает значением, состоящим из значительно меньшего числа семантических компонентов, чем имеется признаков у предмета, который он обозначает.. По набору семантических компонентов РК несколько отличаются друг от друга. Корни, которые не обладают общими семантическими компонентами, не являются родственными. Те же корни, которые относятся к одному звуковому типу, обладают и общим — минимально одним — семантическим компонентом.
Строка 1320: Строка 1320:
 
===§ 17. Числительные===
 
===§ 17. Числительные===
  
Числительные количественные представляют собой систему, в которой одинарное число противопоставляется удвоенному: ''pitö'' Т— ''puta'' ‘2’; ''mi'' ‘3’— ''mu'' ‘6’ (ср. мари ''кум'' ‘3’—- ''куд'' ‘6’); ''jö'' ‘4’— ''ja'' ‘8’ (ср. монг. ''dö-'' ‘4’).
+
Числительные количественные представляют собой систему, в которой одинарное число противопоставляется удвоенному: ''pitö'' Т— ''puta'' ‘2’; ''mi'' ‘3’ — ''mu'' ‘6’ (ср. мари ''кум'' ‘3’ —- ''куд'' ‘6’); ''jö'' ‘4’ — ''ja'' ‘8’ (ср. монг. ''dö-'' ‘4’).
  
 
В памятниках ДЯЯ ''ja'' чаще всего означало ‘несколько’. Числа ''itu'' ‘5’ и ''nana'' ‘7’ не имеют удвоенных соответствий (''nana ~ -''эвенк, диал. ''надна''). Число 7, как и 8, считалось счастливым.
 
В памятниках ДЯЯ ''ja'' чаще всего означало ‘несколько’. Числа ''itu'' ‘5’ и ''nana'' ‘7’ не имеют удвоенных соответствий (''nana ~ -''эвенк, диал. ''надна''). Число 7, как и 8, считалось счастливым.
Строка 1328: Строка 1328:
 
Нечетное числительное ''kököiö'' ‘9’ встречалось редко. Ср. ''kōködа'' ‘много’ (где ''kökö'' — редупликация ''kö'' ‘это’, ср. ''sököba'' ‘много’).
 
Нечетное числительное ''kököiö'' ‘9’ встречалось редко. Ср. ''kōködа'' ‘много’ (где ''kökö'' — редупликация ''kö'' ‘это’, ср. ''sököba'' ‘много’).
  
Числительные от 11 до 19 образовывались путем присоединения к ''töwo'' ‘10’ морфемы ''[a]mari'' ‘лишек’ (в смысле ‘плюс’) и соответствующего числительного от 1 до 9: ''töwomarijö-раsirа-nö kаmï'' (К, 71) ‘14 богов’; ''töwотаrinаnа-jö-nö kаmï'' (К, 142) ‘17 поколений богов’ (''pasira'' ‘столб’— счетное слово для богов).
+
Числительные от 11 до 19 образовывались путем присоединения к ''töwo'' ‘10’ морфемы ''[a]mari'' ‘лишек’ (в смысле ‘плюс’) и соответствующего числительного от 1 до 9: ''töwomarijö-раsirа-nö kаmï'' (К, 71) ‘14 богов’; ''töwотаrinаnа-jö-nö kаmï'' (К, 142) ‘17 поколений богов’ (''pasira'' ‘столб’ — счетное слово для богов).
  
 
Особых порядковых числительных в ДЯЯ не было (суффикс ''-me'', при помощи которого порядковые числительные образовывались позже, словарями ДЯЯ не фиксируется). Значение ‘первый’ выражалось посредством корня ''patu-'' (РК ''pitö'' ‘Г) в сложном слове на первом месте: ''patupo'' ‘первые колосья’, ''pa-tujuki'' ‘первый снег’. Но первая и вторая жены назывались разными лексемами: ''ko.nami (K'', 223) и ''upanari.''
 
Особых порядковых числительных в ДЯЯ не было (суффикс ''-me'', при помощи которого порядковые числительные образовывались позже, словарями ДЯЯ не фиксируется). Значение ‘первый’ выражалось посредством корня ''patu-'' (РК ''pitö'' ‘Г) в сложном слове на первом месте: ''patupo'' ‘первые колосья’, ''pa-tujuki'' ‘первый снег’. Но первая и вторая жены назывались разными лексемами: ''ko.nami (K'', 223) и ''upanari.''
Строка 1406: Строка 1406:
 
Глаголы 1-го и 2-го спряжений имеют конечную форму на ''-u'', которая (как и у всех глаголов в СЯЯ) выступает и в определительной и в заключительной позиции.
 
Глаголы 1-го и 2-го спряжений имеют конечную форму на ''-u'', которая (как и у всех глаголов в СЯЯ) выступает и в определительной и в заключительной позиции.
  
В отличие от них глаголы 3-го и 4-го спряжений имели особую определительную форму на ''-r-u: kop-u'' (заключительная форма) ‘люблю’— ''kop-u-r-u'' ‘любящий’. Срединная форма у глаголов 3-го спряжения оканчивалась на ''-ï: kopï'' ‘любя’, ‘любовь’, у глаголов 4-го спряжения—на ''-ë: tök-u'' ‘развязывается’ — ''tök-u-r-u'' ‘развязывающийся’— ''tökë'' ‘развязываясь’.
+
В отличие от них глаголы 3-го и 4-го спряжений имели особую определительную форму на ''-r-u: kop-u'' (заключительная форма) ‘люблю’ — ''kop-u-r-u'' ‘любящий’. Срединная форма у глаголов 3-го спряжения оканчивалась на ''-ï: kopï'' ‘любя’, ‘любовь’, у глаголов 4-го спряжения—на ''-ë: tök-u'' ‘развязывается’ — ''tök-u-r-u'' ‘развязывающийся’ — ''tökë'' ‘развязываясь’.
  
 
Немногочисленные неправильные глаголы типа ''ar-i'' ‘быть’, ‘иметься’ (в НЯЯ герешедшие в 1-е спряжение) имели заключительную форму, совпадающую:со срединной (''ar-i'' ‘находиться’, ‘находясь’), и определительную форму (''ar-u'' ‘имеющийся’, ‘находящийся’). В остальном они были сходны с глаголами 1-го спряжения. Сливаясь с суффиксом дательно-местного падежа ''-ni'', когда он входил в состав именной части сказуемого, ''ari'' теряло значение местонахождения и превращалось в связку ''-nari: Тi jbrödu-nö ikusа-nаri tömö...'' (М, 972) ‘Если даже врагов будет тьма-тьмущая...’ (букв. ‘Если даже является многотысячным войском...’); ''Umë-nö pana ima sakari-nari'' (М, 850) ‘Сейчас цветы сливы в полном цвету’. В предложении связка ''-nari'' могла выступать в любой форме. Однако она обычно отсутствовала перед ''tö ipu'' ‘так говорят’, ''tö оторu'' ‘так думают’. Если за ''-ni'' следовала какая-либо частица, слияния ''-ni'' с последующим ''ari'' не происходило, и конечное ''-i'' в ''-ni'', естественно, не выпадало. Как показывает подсчет слогов в стихах, иногда выпадения ''-i'' не происходило и при отсутствии частицы [см. § 27, п. «г > ].
 
Немногочисленные неправильные глаголы типа ''ar-i'' ‘быть’, ‘иметься’ (в НЯЯ герешедшие в 1-е спряжение) имели заключительную форму, совпадающую:со срединной (''ar-i'' ‘находиться’, ‘находясь’), и определительную форму (''ar-u'' ‘имеющийся’, ‘находящийся’). В остальном они были сходны с глаголами 1-го спряжения. Сливаясь с суффиксом дательно-местного падежа ''-ni'', когда он входил в состав именной части сказуемого, ''ari'' теряло значение местонахождения и превращалось в связку ''-nari: Тi jbrödu-nö ikusа-nаri tömö...'' (М, 972) ‘Если даже врагов будет тьма-тьмущая...’ (букв. ‘Если даже является многотысячным войском...’); ''Umë-nö pana ima sakari-nari'' (М, 850) ‘Сейчас цветы сливы в полном цвету’. В предложении связка ''-nari'' могла выступать в любой форме. Однако она обычно отсутствовала перед ''tö ipu'' ‘так говорят’, ''tö оторu'' ‘так думают’. Если за ''-ni'' следовала какая-либо частица, слияния ''-ni'' с последующим ''ari'' не происходило, и конечное ''-i'' в ''-ni'', естественно, не выпадало. Как показывает подсчет слогов в стихах, иногда выпадения ''-i'' не происходило и при отсутствии частицы [см. § 27, п. «г > ].
Строка 1420: Строка 1420:
 
Если от одного корня образуются глаголы разных спряжений, один из них обычно является переходным, другой — непереходным:
 
Если от одного корня образуются глаголы разных спряжений, один из них обычно является переходным, другой — непереходным:
  
* ''tat-u'' (1-е спряжение) ‘стоять’— ''tat-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘ставить’:
+
* ''tat-u'' (1-е спряжение) ‘стоять’ — ''tat-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘ставить’:
* ''jаk-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘пылать’— ''jak-u'' (1-е спряжение) ‘зажигать’.
+
* ''jаk-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘пылать’ — ''jak-u'' (1-е спряжение) ‘зажигать’.
  
 
Принадлежность к тому или иному спряжению еще не предопределяет переходности или непереходности, морфологически четко различаемых в ДЯЯ.
 
Принадлежность к тому или иному спряжению еще не предопределяет переходности или непереходности, морфологически четко различаемых в ДЯЯ.
Строка 1427: Строка 1427:
 
В большинстве случаев непереходные глаголы (подобно страдательному залогу) имеют суффикс ''-ar-/-ör-/-ur-'' (гласный суффикса зависит от гласного корня, т. е. он подвержен сингармонизму, что свидетельствует о древности этого форманта). Соответствующие им переходные либо являются глаголами 1-го или 4-го спряжения, либо обладают суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'', который совпадает с формантом побудительного залога:
 
В большинстве случаев непереходные глаголы (подобно страдательному залогу) имеют суффикс ''-ar-/-ör-/-ur-'' (гласный суффикса зависит от гласного корня, т. е. он подвержен сингармонизму, что свидетельствует о древности этого форманта). Соответствующие им переходные либо являются глаголами 1-го или 4-го спряжения, либо обладают суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'', который совпадает с формантом побудительного залога:
  
* ''tum-or-u'' ‘быть наложенным’—''tum-u'' ‘накладывать’, ‘рвать’;
+
* ''tum-or-u'' ‘быть наложенным’ —''tum-u'' ‘накладывать’, ‘рвать’;
* ''töm-ar-u'' ‘останавливаться’— ''töm-u-r-u'' (4-е спр.) ‘останавливать’;
+
* ''töm-ar-u'' ‘останавливаться’ — ''töm-u-r-u'' (4-е спр.) ‘останавливать’;
* ''wаt-аг-u'' ‘переправляться’— ''wat-as-u'' ‘переправлять’; ''nök-ör-u'' ‘оставаться’— ''nök-ös-u'' ‘оставлять’; о''t-u-r''-и (3-е спр.) ‘падать’— ''оt-bs-u'' ‘ронять’; ''iuk-u-r-u'' (3-е спр.) ‘исчерпываться’— ''tuk-us-u'' ‘исчерпать’; ''nör-u'' ‘садиться’ (''ni'' ‘груз’) — ''nö-s-u-r-u'' (4-е спр.) ‘сажать’, ‘грузить’.
+
* ''wаt-аг-u'' ‘переправляться’ — ''wat-as-u'' ‘переправлять’; ''nök-ör-u'' ‘оставаться’ — ''nök-ös-u'' ‘оставлять’; о''t-u-r''-и (3-е спр.) ‘падать’ — ''оt-bs-u'' ‘ронять’; ''iuk-u-r-u'' (3-е спр.) ‘исчерпываться’ — ''tuk-us-u'' ‘исчерпать’; ''nör-u'' ‘садиться’ (''ni'' ‘груз’) — ''nö-s-u-r-u'' (4-е спр.) ‘сажать’, ‘грузить’.
  
 
Переходному глаголу с суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'' может соответствовать непереходный (с суффиксом ''-ar-/-ur-'' или без него) любого спряжения:
 
Переходному глаголу с суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'' может соответствовать непереходный (с суффиксом ''-ar-/-ur-'' или без него) любого спряжения:
  
* ''nag-ar-u-r-u'' ‘течь’— ''nag-as-u'' ‘пускать по течению’;
+
* ''nag-ar-u-r-u'' ‘течь’ — ''nag-as-u'' ‘пускать по течению’;
 
* ''tub-ur-u-r-u'' ‘быть раздавленным’ (''tubu'' ‘зерно’) — ''tub-us-u'' ‘раздавить’;
 
* ''tub-ur-u-r-u'' ‘быть раздавленным’ (''tubu'' ‘зерно’) — ''tub-us-u'' ‘раздавить’;
* ''ter-u'' ‘сиять’— ''ter-as-u'' ‘освещать’ (о солнце);
+
* ''ter-u'' ‘сиять’ — ''ter-as-u'' ‘освещать’ (о солнце);
* ''ar-u-r-u'' (4-е спр.) ‘быть бурным’— ''ar-a''s''-u'' ‘разрушать’;
+
* ''ar-u-r-u'' (4-е спр.) ‘быть бурным’ — ''ar-a''s''-u'' ‘разрушать’;
* ''pu-r-u'' (3-е спр.) ‘сохнуть’— ''ро-s-u'' ‘сушить’;
+
* ''pu-r-u'' (3-е спр.) ‘сохнуть’ — ''ро-s-u'' ‘сушить’;
* ''sug-u-r-u'' (3-е спр.) ‘проходить’— ''sug-us-u'' ‘проводить’.
+
* ''sug-u-r-u'' (3-е спр.) ‘проходить’ — ''sug-us-u'' ‘проводить’.
  
 
При помощи суффикса ''-as-'' образовывалась также в ежливая форма (в основном от глаголов 1-го спряжения): ''Na'' tшпаsu ''ko'' (М, 1) ‘Девушка, рвущая зелень!’; ''Аmё-nö ukiраsi-ni'' tа-tаsitе... (К, 153) ‘Став на зыбком небесном мосту...’; ''Sönö ja-wo'' törаsltе... (К, 157) ‘Взяв эту стрелу...’; ''Kujebiko-wo mеsitе'' tбwаsu ''töki-ni... (K'', 144) ‘Когда [он] вызвал Куебико и спросил [его]...’.
 
При помощи суффикса ''-as-'' образовывалась также в ежливая форма (в основном от глаголов 1-го спряжения): ''Na'' tшпаsu ''ko'' (М, 1) ‘Девушка, рвущая зелень!’; ''Аmё-nö ukiраsi-ni'' tа-tаsitе... (К, 153) ‘Став на зыбком небесном мосту...’; ''Sönö ja-wo'' törаsltе... (К, 157) ‘Взяв эту стрелу...’; ''Kujebiko-wo mеsitе'' tбwаsu ''töki-ni... (K'', 144) ‘Когда [он] вызвал Куебико и спросил [его]...’.
Строка 1444: Строка 1444:
 
Непереходный глагол, выражающий ощущения (vеrbа sеп-tiеndi), может совпадать с пассивной формой, переходный глагол от того же корня может принадлежать к 1-му или 2-му спряжению, вежливая форма от переходного глагола образуется посредством суффикса ''-аs-j-ös-:''
 
Непереходный глагол, выражающий ощущения (vеrbа sеп-tiеndi), может совпадать с пассивной формой, переходный глагол от того же корня может принадлежать к 1-му или 2-му спряжению, вежливая форма от переходного глагола образуется посредством суффикса ''-аs-j-ös-:''
  
* ''mi-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘виднеться’— ''mi-r-u'' ‘видеть’ — ''mе-s-u'' ‘изволить видеть’ [форма ''mesu'' по аналогии с ''nasu'' ‘изволить спать’ ('' < n''е + ''as+u'') образовалась из ''mi + as + u'' (под влиянием палатализованного ''m'', гласный ''-а-'' сделался более передним — перешел в е)];
+
* ''mi-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘виднеться’ — ''mi-r-u'' ‘видеть’ — ''mе-s-u'' ‘изволить видеть’ [форма ''mesu'' по аналогии с ''nasu'' ‘изволить спать’ ('' < n''е + ''as+u'') образовалась из ''mi + as + u'' (под влиянием палатализованного ''m'', гласный ''-а-'' сделался более передним — перешел в е)];
* ''kikö-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘слышаться’— ''kik-u'' ‘слышать’— ''kik-ös-u'' ‘изволить слышать’;
+
* ''kikö-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘слышаться’ — ''kik-u'' ‘слышать’ — ''kik-ös-u'' ‘изволить слышать’;
* ''отöр-о-j-u-r-u'' ‘думаться’—''omöp-u'' ‘думать’— ''отöр-оs-u'' ‘изволить думать’.
+
* ''отöр-о-j-u-r-u'' ‘думаться’ —''omöp-u'' ‘думать’ — ''отöр-оs-u'' ‘изволить думать’.
  
Но в следующих трех глаголах, образованных от одного корня, находим несколько иное соотношение значений: ''ki-r-u'' ‘надевать на себя’ ( ~ тюрк. ''kij-) — ki-s-u-r-u'' ‘надевать (на другого)’— ''k''е''-s-u'' (вежливо) ‘одеваться’ (ср. ''kë'' ‘шерсть’, ‘волос’).
+
Но в следующих трех глаголах, образованных от одного корня, находим несколько иное соотношение значений: ''ki-r-u'' ‘надевать на себя’ ( ~ тюрк. ''kij-) — ki-s-u-r-u'' ‘надевать (на другого)’ — ''k''е''-s-u'' (вежливо) ‘одеваться’ (ср. ''kë'' ‘шерсть’, ‘волос’).
  
Были и другие глаголообразующие суффиксы, напримерг ''-nар-: аki'' ‘торговля’— ''aki-nap-u'' ‘торговать’; ''ata'' ‘враг’— ''ata-nap-u'' ‘противиться’, ‘враждовать’; ''iza'' ‘ну-ка’— ''izа-nар-u'' ‘приглашать’, ‘заманивать’; ''ni'' ‘груз’, ‘ноша’— ''ni-nap-u'' ‘нести’; ''otö'' ‘звук’— ''otö-nap-u'' ‘звучать’; ''tömö'' ‘друг’— ''tömö-nap-u'' ‘сопровождать’; и''ra'' ‘гадание’— ''urа-nар-u'' ‘гадать’; ''us''е''/usu'' ‘исчезать’— ''usi-nap-u'' ‘терять’.
+
Были и другие глаголообразующие суффиксы, напримерг ''-nар-: аki'' ‘торговля’ — ''aki-nap-u'' ‘торговать’; ''ata'' ‘враг’ — ''ata-nap-u'' ‘противиться’, ‘враждовать’; ''iza'' ‘ну-ка’ — ''izа-nар-u'' ‘приглашать’, ‘заманивать’; ''ni'' ‘груз’, ‘ноша’ — ''ni-nap-u'' ‘нести’; ''otö'' ‘звук’ — ''otö-nap-u'' ‘звучать’; ''tömö'' ‘друг’ — ''tömö-nap-u'' ‘сопровождать’; и''ra'' ‘гадание’ — ''urа-nар-u'' ‘гадать’; ''us''е''/usu'' ‘исчезать’ — ''usi-nap-u'' ‘терять’.
  
 
По аналогии с этими глаголами мы можем выделить суффикс ''-nap-'' и в следующих глаголах: ''aga-nap-u'' ‘возмещать’, ‘искупать’, ''aza-nap-u'' ‘вить (веревку)’, ''oki-nap-u'' ‘добавлять’ ('' > oginau), okö-nap-u'' ‘совершать’, ''mazi-nap-u'' ‘совершать магическое действие’, ''tugu-nap-u'' ‘возмещать’.
 
По аналогии с этими глаголами мы можем выделить суффикс ''-nap-'' и в следующих глаголах: ''aga-nap-u'' ‘возмещать’, ‘искупать’, ''aza-nap-u'' ‘вить (веревку)’, ''oki-nap-u'' ‘добавлять’ ('' > oginau), okö-nap-u'' ‘совершать’, ''mazi-nap-u'' ‘совершать магическое действие’, ''tugu-nap-u'' ‘возмещать’.
Строка 1467: Строка 1467:
 
Многие глаголы 1-го спряжения образованы от именных или адъективных корней при помощи глаголообразующего согласного, к которому присоединяется та или иная флексия, состоящая из гласного:
 
Многие глаголы 1-го спряжения образованы от именных или адъективных корней при помощи глаголообразующего согласного, к которому присоединяется та или иная флексия, состоящая из гласного:
  
* ''pa'' ‘лезвие’—''pag-u'' ‘сдирать (шкуру)’;
+
* ''pa'' ‘лезвие’ —''pag-u'' ‘сдирать (шкуру)’;
* ''ka'' ‘запах’— ''kag-u'' ‘нюхать’;
+
* ''ka'' ‘запах’ — ''kag-u'' ‘нюхать’;
* ''to'' ‘точильный камень’— ''tog-u'' ‘точить’ (ср. ''tögë/togu'' ‘совершать’, ''töga'' ‘проступок’);
+
* ''to'' ‘точильный камень’ — ''tog-u'' ‘точить’ (ср. ''tögë/togu'' ‘совершать’, ''töga'' ‘проступок’);
* ''nа'' ‘зелень’— ''nag-u'' ‘косить’, ‘рубить’ (горизонтально).
+
* ''nа'' ‘зелень’ — ''nag-u'' ‘косить’, ‘рубить’ (горизонтально).
  
 
По подсчетам Миякэ Такэо [см. 70, 93], 24% срединных форм от 2000 непроизводных однокоренных глаголов в ЯЯ (включая и ДЯЯ) выступают и в роли отглагольных имен (с изменением места ударения, если оно высокого регистра). Такие имена можно рассматривать как производные флективные по происхождению формы. Так, в СЯЯ ''nagi<sup>2</sup>'' ‘штиль’, судя по ударению, является отглагольным именем от ''n''а''g-u<sup>1 </sup>''’косить’ (море во время штиля ровное, как выкошенное поле). Глагол СЯЯ ''nag-u<sup>1</sup>'' ‘стихать’ восходит к глаголу 3-го спряжения в ДЯЯ ''nagï/nagu-ru.'' Но слово со значением ‘штиль’ 30 раз записано в памятниках в виде ''nagi'', а не ''nagï.'' Следовательно, это значение является переносным, а форма восходит к глаголу 1-го спряжения. Корень ''nag-'' входит и в состав глагола 4-го спряжения ''nag-ar-u'' ‘течь’, ‘плыть по течению’ (с семантическим компонентом «двигаться почти горизонтально»).
 
По подсчетам Миякэ Такэо [см. 70, 93], 24% срединных форм от 2000 непроизводных однокоренных глаголов в ЯЯ (включая и ДЯЯ) выступают и в роли отглагольных имен (с изменением места ударения, если оно высокого регистра). Такие имена можно рассматривать как производные флективные по происхождению формы. Так, в СЯЯ ''nagi<sup>2</sup>'' ‘штиль’, судя по ударению, является отглагольным именем от ''n''а''g-u<sup>1 </sup>''’косить’ (море во время штиля ровное, как выкошенное поле). Глагол СЯЯ ''nag-u<sup>1</sup>'' ‘стихать’ восходит к глаголу 3-го спряжения в ДЯЯ ''nagï/nagu-ru.'' Но слово со значением ‘штиль’ 30 раз записано в памятниках в виде ''nagi'', а не ''nagï.'' Следовательно, это значение является переносным, а форма восходит к глаголу 1-го спряжения. Корень ''nag-'' входит и в состав глагола 4-го спряжения ''nag-ar-u'' ‘течь’, ‘плыть по течению’ (с семантическим компонентом «двигаться почти горизонтально»).
Строка 1476: Строка 1476:
 
В ЯЯ всего около 10 глагольных корней с исходом на ''-t-: möt-u'' ‘иметь’ (ср. ''mötö'' ‘основание’, ‘cтвол’ > ’под’, ‘прежде’), m''at-u<sup>l</sup>'' ‘ждать’ (ср. ''mati<sup>2</sup>'' ‘участок земли’).
 
В ЯЯ всего около 10 глагольных корней с исходом на ''-t-: möt-u'' ‘иметь’ (ср. ''mötö'' ‘основание’, ‘cтвол’ > ’под’, ‘прежде’), m''at-u<sup>l</sup>'' ‘ждать’ (ср. ''mati<sup>2</sup>'' ‘участок земли’).
  
Примечание. Если в СЯЯ от одного глагола образуется два имени— имя действия и название предмета, в первом ударение падает на второй слог, а во втором — на первый: ''tat-u<sup>1</sup>'' ‘стоять’, ‘отправляться’— ''tati<sup>2</sup>'' ‘отправление’, ''tati<sup>1</sup>'' ‘здание’; ''tat-u<sup>1</sup>'' ‘резать’ (вертикально) — ''tati<sup>2 </sup>''’кройка’, ''tati’'' ‘меч’.
+
Примечание. Если в СЯЯ от одного глагола образуется два имени— имя действия и название предмета, в первом ударение падает на второй слог, а во втором — на первый: ''tat-u<sup>1</sup>'' ‘стоять’, ‘отправляться’ — ''tati<sup>2</sup>'' ‘отправление’, ''tati<sup>1</sup>'' ‘здание’; ''tat-u<sup>1</sup>'' ‘резать’ (вертикально) — ''tati<sup>2 </sup>''’кройка’, ''tati’'' ‘меч’.
  
 
Несколько многосложных глаголов имели по два варианта: с корнем на ''-t-'' "и с корнем на ''-г-: аjаmаt-u/аjаmаг-u'' ‘ошибаться’, ''kōроt-u'' ‘разрушать’ (''köроrе/köроги-ru'' ‘разрушаться’), ''panat-u'' ‘испускать’, ‘говорить’ (при более позднем ''Fаnаs-u;'' непереходный глагол — ''раnаrе/раnаru-ги'' ‘отдаляться’).
 
Несколько многосложных глаголов имели по два варианта: с корнем на ''-t-'' "и с корнем на ''-г-: аjаmаt-u/аjаmаг-u'' ‘ошибаться’, ''kōроt-u'' ‘разрушать’ (''köроrе/köроги-ru'' ‘разрушаться’), ''panat-u'' ‘испускать’, ‘говорить’ (при более позднем ''Fаnаs-u;'' непереходный глагол — ''раnаrе/раnаru-ги'' ‘отдаляться’).
Строка 1482: Строка 1482:
 
Глаголов с конечным слогом ''-tu'' так мало, что можно усомниться в наличии продуктивного глаголообразующего суффикса ''-t-'' даже в VIII в. В большинстве случаев ''-t-'' относится к корню: ''kat-u'' ‘побеждать’ ( ~ тюрк. ''qаtlаn-'' ‘быть мужественным’), ''pit-u'' ‘мокнуть’, ‘заливаться’.
 
Глаголов с конечным слогом ''-tu'' так мало, что можно усомниться в наличии продуктивного глаголообразующего суффикса ''-t-'' даже в VIII в. В большинстве случаев ''-t-'' относится к корню: ''kat-u'' ‘побеждать’ ( ~ тюрк. ''qаtlаn-'' ‘быть мужественным’), ''pit-u'' ‘мокнуть’, ‘заливаться’.
  
Одним из наиболее распространенных глаголообразующих формантов является ''-r-: kötö'' ‘речь’, ‘слова’— ''katar-u'' ‘разговаривать’ ( ~ индонез. ''kata'' ‘говорить’); ''te'' ‘рука’— ''tor-u'' ‘брать’; ''asi'' ‘нога’— ''аsаr-u'' ‘разыскивать’; ''aka-'' ‘красный’, ‘светлый’ — ''akar-u'' ‘светлеть’, ‘краснеть’.
+
Одним из наиболее распространенных глаголообразующих формантов является ''-r-: kötö'' ‘речь’, ‘слова’ — ''katar-u'' ‘разговаривать’ ( ~ индонез. ''kata'' ‘говорить’); ''te'' ‘рука’ — ''tor-u'' ‘брать’; ''asi'' ‘нога’ — ''аsаr-u'' ‘разыскивать’; ''aka-'' ‘красный’, ‘светлый’ — ''akar-u'' ‘светлеть’, ‘краснеть’.
  
 
Но в глаголах 1-го спряжения с односложной основой на ''-г-'' этот согласный обычно относится к корню.
 
Но в глаголах 1-го спряжения с односложной основой на ''-г-'' этот согласный обычно относится к корню.
  
Чередования гласных у глаголов 3-го и 4-го спряжений с односложным корнем захватывают и коренной гласный: ''u'' ‘мочь’, ‘получать’ ( ~ тюрк. ''u-'' ‘мочь’) —''e'' ‘получая’ ('' < *ë); pu'' ‘высыхать’— ''pï'' ‘высыхая’ и т. п. Происходит известное и в других языках «наложение» одной морфемы на однозвучную другую: ''u'' служит одновременно и коренным гласным, и гласным флексии (как в русском ''знаменосец'' вместо ''знаменоносец''). При этом, если корень глагола, как подтверждают сравнения с другими языками, в ПЯЯ оканчивался на согласный (ср. ДЯ ''pï'' ‘огонь’ и кор. ''pït''), он может вновь появиться, но лишь в двусложных формах: ''pur-u'' ‘высыхающий’, но ''pï'' ‘высыхая’. Таким образом, отпадение ''-г-'' в срединной форме глаголов 3-го и 4-го спряжений еще не может служить доказательством его суффиксальной природы. Так, ''ki/ku-ru'' ‘приходить’ ~ тюрк. ''kii-.'' «Неправильность» этого глагола в ДЯЯ заключается и в том, что его срединная форма звучала не ''kï'', а ''ki'' (что является точным соответствием тюркскому ''i''). Видимо, до отпадения конечнослоговых она звучала *''kir.''
+
Чередования гласных у глаголов 3-го и 4-го спряжений с односложным корнем захватывают и коренной гласный: ''u'' ‘мочь’, ‘получать’ ( ~ тюрк. ''u-'' ‘мочь’) —''e'' ‘получая’ ('' < *ë); pu'' ‘высыхать’ — ''pï'' ‘высыхая’ и т. п. Происходит известное и в других языках «наложение» одной морфемы на однозвучную другую: ''u'' служит одновременно и коренным гласным, и гласным флексии (как в русском ''знаменосец'' вместо ''знаменоносец''). При этом, если корень глагола, как подтверждают сравнения с другими языками, в ПЯЯ оканчивался на согласный (ср. ДЯ ''pï'' ‘огонь’ и кор. ''pït''), он может вновь появиться, но лишь в двусложных формах: ''pur-u'' ‘высыхающий’, но ''pï'' ‘высыхая’. Таким образом, отпадение ''-г-'' в срединной форме глаголов 3-го и 4-го спряжений еще не может служить доказательством его суффиксальной природы. Так, ''ki/ku-ru'' ‘приходить’ ~ тюрк. ''kii-.'' «Неправильность» этого глагола в ДЯЯ заключается и в том, что его срединная форма звучала не ''kï'', а ''ki'' (что является точным соответствием тюркскому ''i''). Видимо, до отпадения конечнослоговых она звучала *''kir.''
  
Два глагола с одним и тем же корнем — непереходный и переходный — зачастую различаются суффиксами ''-ar-'' и ''-as-.'' По аналогии с такими глаголами образуются соответствующие пары путем замены коренного ''-г-'' на ''-s-: kar-u'' ‘брать в долг’ ( ~ тюрк. ''qаr-ma'' ‘грабеж’, эвенк, ''гарки'' ‘задолженность’) — ''kas-u'' ‘давать в долг’ ( ~ эвенк. г''a''е''a''л ‘задолженность’, индонез. ''kasi[k]'' ‘давать’, мар. ''к$cын'' ‘долг’, ‘задолженность’), ''kареr-u'' ‘возвращаться’ ( ~ индонез. ''kеmbаli'' ‘возвращаться’, горно-алт. ''кайра'' ‘назад’, ‘обратно’) — ''kареs-u'' ‘возвращать’, ''nar-u'' ‘становиться’ ( ~ кор. и''a-'' ‘возникать’, ‘становиться’) — ''nas-u'' ‘делать’, ‘превращать’ (ср. индонез. ''nasi'' ‘рис, сваренный для еды’), ''p^r-u'' ‘скромничать’ (умаляя себя) —''pës-u'' ‘уменьшать’, ‘сокращать’ (позднее было заменено суффиксальным глаголом ''Fеr-аs-u'').
+
Два глагола с одним и тем же корнем — непереходный и переходный — зачастую различаются суффиксами ''-ar-'' и ''-as-.'' По аналогии с такими глаголами образуются соответствующие пары путем замены коренного ''-г-'' на ''-s-: kar-u'' ‘брать в долг’ ( ~ тюрк. ''qаr-ma'' ‘грабеж’, эвенк. ''гарки'' ‘задолженность’) — ''kas-u'' ‘давать в долг’ ( ~ эвенк. г''a''е''a''л ‘задолженность’, индонез. ''kasi[k]'' ‘давать’, мар. ''к$cын'' ‘долг’, ‘задолженность’), ''kареr-u'' ‘возвращаться’ ( ~ индонез. ''kеmbаli'' ‘возвращаться’, горно-алт. ''кайра'' ‘назад’, ‘обратно’) — ''kареs-u'' ‘возвращать’, ''nar-u'' ‘становиться’ ( ~ кор. и''a-'' ‘возникать’, ‘становиться’) — ''nas-u'' ‘делать’, ‘превращать’ (ср. индонез. ''nasi'' ‘рис, сваренный для еды’), ''p^r-u'' ‘скромничать’ (умаляя себя) —''pës-u'' ‘уменьшать’, ‘сокращать’ (позднее было заменено суффиксальным глаголом ''Fеr-аs-u'').
  
 
Иначе говоря, при «столкновении» формантов спряжения с коренными фонемами побеждают, как правило, первые.
 
Иначе говоря, при «столкновении» формантов спряжения с коренными фонемами побеждают, как правило, первые.
Строка 1606: Строка 1606:
 
===§ 23. Родительный падеж (суффикс ''-по'')===
 
===§ 23. Родительный падеж (суффикс ''-по'')===
  
Это самый распространенный падеж в ДЯЯ. В стихах «Mанъë:cю:» он применен 5185 раз [см. М IV, 333]. Это один из немногих приименных падежей, оформляющих определение (глаголы ЯЯ родительным падежом не управляют). К одному и тому же слову не могут относиться два определения на ''-nö'', но именное определение может в свою очередь определяться другим именем с ''-nö: Мukо-nö [u]ra-nö irijе-nö sudöri'' (М, 3578) ‘птицы [, живущие на] отмели в дельте реки [, впадающей в] бухту Муко’. Принадлежность, выражаемая посредством ''-nö'', понимается очень широко: ''Мukо-nö'' — приложение (название бухты); ''urа-nö'' ‘бухты’ указывает на место, куда впадает данная река; ''irijе-nö'' ‘дельты’— также указывает на место (в сложном слове ''su-döri'' ‘отмели птицы’ атрибутивность выражена позицией первого компонента).
+
Это самый распространенный падеж в ДЯЯ. В стихах «Mанъë:cю:» он применен 5185 раз [см. М IV, 333]. Это один из немногих приименных падежей, оформляющих определение (глаголы ЯЯ родительным падежом не управляют). К одному и тому же слову не могут относиться два определения на ''-nö'', но именное определение может в свою очередь определяться другим именем с ''-nö: Мukо-nö [u]ra-nö irijе-nö sudöri'' (М, 3578) ‘птицы [, живущие на] отмели в дельте реки [, впадающей в] бухту Муко’. Принадлежность, выражаемая посредством ''-nö'', понимается очень широко: ''Мukо-nö'' — приложение (название бухты); ''urа-nö'' ‘бухты’ указывает на место, куда впадает данная река; ''irijе-nö'' ‘дельты’ — также указывает на место (в сложном слове ''su-döri'' ‘отмели птицы’ атрибутивность выражена позицией первого компонента).
  
 
Обычно определение с суффиксом ''-nö'' обозначает более крупный предмет, а определяемое — мелкую часть его: ''körötnö-nö рiто-wо'' (М, 3585) ‘одежды завязки’; ''Umibe-nö jаdо-ni...'' (М, 3580) ‘В жилище на берегу моря...’(определение выражает более обширное пространство).
 
Обычно определение с суффиксом ''-nö'' обозначает более крупный предмет, а определяемое — мелкую часть его: ''körötnö-nö рiто-wо'' (М, 3585) ‘одежды завязки’; ''Umibe-nö jаdо-ni...'' (М, 3580) ‘В жилище на берегу моря...’(определение выражает более обширное пространство).
Строка 1773: Строка 1773:
 
По частоте употребления ''-wo'' (во всех значениях) стоит на третьем месте среди падежных суффиксов — в стихах «Манъё:--сю:» оно встретилось 1973 раза. Частицы встречаются значительно реже (так, самая употребительная частица ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’ зарегистрирована лишь 1451 раз).
 
По частоте употребления ''-wo'' (во всех значениях) стоит на третьем месте среди падежных суффиксов — в стихах «Манъё:--сю:» оно встретилось 1973 раза. Частицы встречаются значительно реже (так, самая употребительная частица ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’ зарегистрирована лишь 1451 раз).
  
Но большей частью ''-wo'' употребляется в текстах в качестве суффикса винительного падежа: ''Kam''о''-zimönö ukine-w''о ''sигеоа...'' (М, 3649) ‘Когда спал, качаясь (букв, когда делал качкосон), подобно утке...’ (''zimönö'' ‘подобно’— редкий суффикс); ''Kari-w''о ''tukapi-ni etesi-gamo'' (М, 3676) ‘Я хотел бы получить гуся в качестве посыльного’; ''Aki-nö no-wo nipopasu pagi-pa sak''е''redömö...'' (М, 3677) ‘Хотя хаги, украшающие осеннее поле, цветут...’; ''/mo-wo omopi...'' (М, 3678) ‘Тоскуя о любимой...’, но Г''uma [o]mopi kачеtе...'' (там же)’Истомившись [по] жене...’ (суффикс ''-wo'' отсутствует).
+
Но большей частью ''-wo'' употребляется в текстах в качестве суффикса винительного падежа: ''Kam''о''-zimönö ukine-w''о ''sигеоа...'' (М, 3649) ‘Когда спал, качаясь (букв, когда делал качкосон), подобно утке...’ (''zimönö'' ‘подобно’ — редкий суффикс); ''Kari-w''о ''tukapi-ni etesi-gamo'' (М, 3676) ‘Я хотел бы получить гуся в качестве посыльного’; ''Aki-nö no-wo nipopasu pagi-pa sak''е''redömö...'' (М, 3677) ‘Хотя хаги, украшающие осеннее поле, цветут...’; ''/mo-wo omopi...'' (М, 3678) ‘Тоскуя о любимой...’, но Г''uma [o]mopi kачеtе...'' (там же)’Истомившись [по] жене...’ (суффикс ''-wo'' отсутствует).
  
 
На протяжении всей истории ЯЯ существует конструкция типа ''Sönö pana-wo ajasi tö отöрitе...'' (К II, 226) ‘Посчитав эти цветы удивительными...’, где ''pana-wo'' оформлено как прямое дополнение к глаголу ''omopu'' ‘считать’, а не как подлежащее к сказуемому-прилагательному.
 
На протяжении всей истории ЯЯ существует конструкция типа ''Sönö pana-wo ajasi tö отöрitе...'' (К II, 226) ‘Посчитав эти цветы удивительными...’, где ''pana-wo'' оформлено как прямое дополнение к глаголу ''omopu'' ‘считать’, а не как подлежащее к сказуемому-прилагательному.
Строка 1981: Строка 1981:
 
Особенно часто ирреальные наклонения употреблялись в речи о будущем, которое мыслилось лишь предполагаемым, желаемым и т. п.
 
Особенно часто ирреальные наклонения употреблялись в речи о будущем, которое мыслилось лишь предполагаемым, желаемым и т. п.
  
Разные ирреальные наклонения обладали формальной общностью — общей основой с окончанием ''-а-'' у глаголов 1-го спряжения, а также у неправильных глаголов типа ''ari'' и ''sinu;'' общей основой для всех ирреальных наклонений у неправильного глагола ''su'' ‘делать’ было ''se-'' (изредка ''sö-''), у ''ku'' ‘приходить’— ''kö-.'' Самостоятельно такие основы не употребляются.
+
Разные ирреальные наклонения обладали формальной общностью — общей основой с окончанием ''-а-'' у глаголов 1-го спряжения, а также у неправильных глаголов типа ''ari'' и ''sinu;'' общей основой для всех ирреальных наклонений у неправильного глагола ''su'' ‘делать’ было ''se-'' (изредка ''sö-''), у ''ku'' ‘приходить’ — ''kö-.'' Самостоятельно такие основы не употребляются.
  
 
Глаголы 2-го, 3-го и 4-го спряжений агглютинировали суффиксы ирреальных наклонений к соединительной основе.
 
Глаголы 2-го, 3-го и 4-го спряжений агглютинировали суффиксы ирреальных наклонений к соединительной основе.
Строка 2177: Строка 2177:
 
Частица ''jö'' в позиции после деепричастия на ''-te'' придает ему повелительное значение: А''/e-nö katasukuni-ni mau:dete jö'' (К, 215) ‘Иди в преисподнюю (букв, в страну, где корни)!’; ''imаsi... kudаritе jö'' (К, 215) ‘Ты спускайся...’.
 
Частица ''jö'' в позиции после деепричастия на ''-te'' придает ему повелительное значение: А''/e-nö katasukuni-ni mau:dete jö'' (К, 215) ‘Иди в преисподнюю (букв, в страну, где корни)!’; ''imаsi... kudаritе jö'' (К, 215) ‘Ты спускайся...’.
  
Когда повелевают совершить несколько действий, форму повелительного наклонения принимают не все глаголы, выражающие эти действия, а только последний из них: ''Sönö ku-ni-wo tukuri kаtаmё jö'' (К, 144) ‘Строй и укрепляй эту страну!’: ''Miti pï jö'' (К II, 225) ‘Иссохни!’ (букв. ‘Наполняясь, высохни!’— обращение к человеку).
+
Когда повелевают совершить несколько действий, форму повелительного наклонения принимают не все глаголы, выражающие эти действия, а только последний из них: ''Sönö ku-ni-wo tukuri kаtаmё jö'' (К, 144) ‘Строй и укрепляй эту страну!’: ''Miti pï jö'' (К II, 225) ‘Иссохни!’ (букв. ‘Наполняясь, высохни!’ — обращение к человеку).
  
 
Как видно из примеров, такая форма употреблялась при обращении к низшим, младшим, к животным. Для более вежливого повеления употреблялись:
 
Как видно из примеров, такая форма употреблялась при обращении к низшим, младшим, к животным. Для более вежливого повеления употреблялись:
Строка 2427: Строка 2427:
 
|}
 
|}
  
В точном переводе (без учета японского порядка слов) надо отразить отсутствие сказуемого: ‘Название горы, которое она получила от того, что Матура Саёпиме махала на ней платком из любви к отъезжающему мужу’ (предполагалось, что это название — ''Рirе-puru-jаmа'' ‘Гора, на которой машут платком’— слушатели песни знали). Если бы позволил размер, после определения ''tuma'' ‘муж’ можно было бы поставить ''-nö.'' Подлежащее (''Sajopim''е) и прямое дополнение (''рirе'') остались неоформленными.
+
В точном переводе (без учета японского порядка слов) надо отразить отсутствие сказуемого: ‘Название горы, которое она получила от того, что Матура Саёпиме махала на ней платком из любви к отъезжающему мужу’ (предполагалось, что это название — ''Рirе-puru-jаmа'' ‘Гора, на которой машут платком’ — слушатели песни знали). Если бы позволил размер, после определения ''tuma'' ‘муж’ можно было бы поставить ''-nö.'' Подлежащее (''Sajopim''е) и прямое дополнение (''рirе'') остались неоформленными.
  
 
О факультативности показателей именного определения (''-nö'') и прямого дополнения (''-wo'') говорит сличение двух равнозначных стихов из песен (М, 3589 и М, 3590). Ср.:
 
О факультативности показателей именного определения (''-nö'') и прямого дополнения (''-wo'') говорит сличение двух равнозначных стихов из песен (М, 3589 и М, 3590). Ср.:
Строка 2539: Строка 2539:
 
|}
 
|}
  
''Ama'' ‘небо’— неоформленное прямое дополнение, которое указывает на сферу, в пределах которой происходит движение, выраженное глаголом-сказуемым. Частица ''mögamö'' заменяет глагольное сказуемое и выражает пожелание.
+
''Ama'' ‘небо’ — неоформленное прямое дополнение, которое указывает на сферу, в пределах которой происходит движение, выраженное глаголом-сказуемым. Частица ''mögamö'' заменяет глагольное сказуемое и выражает пожелание.
  
 
Не только оформленное, но и неоформленное дополнение может стоять перед подлежащим: ''Таtutаjаmа mimа tikаdu-kаbа...'' (М, 877) ‘Когда [к] горе Татута ваш конь приблизится...’. Правда, ''Таtutаjаma'' можно рассматривать, и как слово-тему без оформления.
 
Не только оформленное, но и неоформленное дополнение может стоять перед подлежащим: ''Таtutаjаmа mimа tikаdu-kаbа...'' (М, 877) ‘Когда [к] горе Татута ваш конь приблизится...’. Правда, ''Таtutаjаma'' можно рассматривать, и как слово-тему без оформления.
Строка 2749: Строка 2749:
 
* ''-gаtеri ( < kati+ari'') § 39 производный суффикс одной из форм деепричастия одновременности, присоединялся к соединительной основе глаголов.
 
* ''-gаtеri ( < kati+ari'') § 39 производный суффикс одной из форм деепричастия одновременности, присоединялся к соединительной основе глаголов.
 
* ''götö'' ‘подобно’ §§ 23, 24 послелог, см. ''götösi. götöni'' ‘каждый’ §§ 64, 65 послелог.
 
* ''götö'' ‘подобно’ §§ 23, 24 послелог, см. ''götösi. götöni'' ‘каждый’ §§ 64, 65 послелог.
* ''götösi'' ‘подобно’— заключительная форма прилагательного-послелога, следовала за определительной формой глагола, либо за формой родительного (§ 23) или притяжательного (§ 24) падежа.
+
* ''götösi'' ‘подобно’ — заключительная форма прилагательного-послелога, следовала за определительной формой глагола, либо за формой родительного (§ 23) или притяжательного (§ 24) падежа.
 
* ''-i'' § 39 окончание соединительной формы глаголов 1-го спряжения и неправильных глаголов типа ''ar-i'' и ''sin-u;'' у глаголов типа ''ar-i'' и у глаголов с производными суффиксами, включающими в себя ''ari'', это ''-i'' было окончанием и заключительной формы (''ar-i, -tar-i, -er-i, -ker-i);'' ср. ''-u.''
 
* ''-i'' § 39 окончание соединительной формы глаголов 1-го спряжения и неправильных глаголов типа ''ar-i'' и ''sin-u;'' у глаголов типа ''ar-i'' и у глаголов с производными суффиксами, включающими в себя ''ari'', это ''-i'' было окончанием и заключительной формы (''ar-i, -tar-i, -er-i, -ker-i);'' ср. ''-u.''
 
* ''i'' § 63 усилительная частица, следовавшая за подлежащим.
 
* ''i'' § 63 усилительная частица, следовавшая за подлежащим.
Строка 2774: Строка 2774:
 
* ''-ki'' § 53 суффикс заключительной формы прошедшего времени глаголов (парадигма: ''-se, —, -ki, -si, -sika''), присоединялся к соединительной основе.
 
* ''-ki'' § 53 суффикс заключительной формы прошедшего времени глаголов (парадигма: ''-se, —, -ki, -si, -sika''), присоединялся к соединительной основе.
 
* ''ki'' § 19 срединная форма неправильного глагола ''ku'' ‘приходить’; в сочетании с ''ari'' ‘быть’ образовала формант инвентива ''-keri. ko-'' § 16 именной уменьшительный префикс.
 
* ''ki'' § 19 срединная форма неправильного глагола ''ku'' ‘приходить’; в сочетании с ''ari'' ‘быть’ образовала формант инвентива ''-keri. ko-'' § 16 именной уменьшительный префикс.
* ''kösö'' ‘а именно’— частица, при наличии которой в предложении глагол-сказуемое выступал в условной основе (на ''-ë'', § 36), глагол-сказуемое в наклонении видимости — в определительной форме (§ 50); ''kösö'' после соединительной формы имело повелительное значение (§ 51).
+
* ''kösö'' ‘а именно’ — частица, при наличии которой в предложении глагол-сказуемое выступал в условной основе (на ''-ë'', § 36), глагол-сказуемое в наклонении видимости — в определительной форме (§ 50); ''kösö'' после соединительной формы имело повелительное значение (§ 51).
 
* ''-ku—''-суффикс наречий (§21) и срединной формы прилагательных (§ 18), присоединяется к корню прилагательного на гласный; ''-ku'' входил в состав сложного суффикса ''-bëku'' (§ 47); ср. ''-aku.''
 
* ''-ku—''-суффикс наречий (§21) и срединной формы прилагательных (§ 18), присоединяется к корню прилагательного на гласный; ''-ku'' входил в состав сложного суффикса ''-bëku'' (§ 47); ср. ''-aku.''
 
* ''ku'' ‘приходить’, ‘наступать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''kö, ki, ku, kuru, kure'').
 
* ''ku'' ‘приходить’, ‘наступать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''kö, ki, ku, kuru, kure'').
Строка 2785: Строка 2785:
 
* ''-mi'' —суффикс причинного деепричастия от прилагательных (§ 18) и долженствовательно-потенциального наклонения глаголов (§ 47).
 
* ''-mi'' —суффикс причинного деепричастия от прилагательных (§ 18) и долженствовательно-потенциального наклонения глаголов (§ 47).
 
* ''mi-'' § 16 именной префикс почтительности.
 
* ''mi-'' § 16 именной префикс почтительности.
* ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’—частица, входила в состав уступительного деепричастия (§ 39), следовала за заключительной формой глагола (§ 36) или именем с показателем косвенного падежа или без показателя падежа.
+
* ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’ —частица, входила в состав уступительного деепричастия (§ 39), следовала за заключительной формой глагола (§ 36) или именем с показателем косвенного падежа или без показателя падежа.
 
* ''moga[mo]'' § 63 частица, выражавшая пожелание.
 
* ''moga[mo]'' § 63 частица, выражавшая пожелание.
 
* ''-mu'' § 41 суффикс предположительного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; входил также в состав сложных суффиксов: ''-kеmu, nikеmu, -nаmu, -tеmи;'' ср. ''-më.''
 
* ''-mu'' § 41 суффикс предположительного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; входил также в состав сложных суффиксов: ''-kеmu, nikеmu, -nаmu, -tеmи;'' ср. ''-më.''
Строка 2814: Строка 2814:
 
* ''-nisi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени совершенного вида; см. ''-niki.''
 
* ''-nisi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени совершенного вида; см. ''-niki.''
 
* ''-nö'' § 23 суффикс родительного падежа; входит также в состав ряда указательных местоимений в определительной форме (§ 20, ср. ''-r''е); оформляет подлежащее придаточных предложений, иногда приложение (чередуясь с ''-ga);'' выражал также уподобление: ''jаmа-nö'' ‘горы’ или ‘подобно горе’; ср. ''-ga.''
 
* ''-nö'' § 23 суффикс родительного падежа; входит также в состав ряда указательных местоимений в определительной форме (§ 20, ср. ''-r''е); оформляет подлежащее придаточных предложений, иногда приложение (чередуясь с ''-ga);'' выражал также уподобление: ''jаmа-nö'' ‘горы’ или ‘подобно горе’; ср. ''-ga.''
* ''nömï'' § 62 ‘только’— ограничительная частица.
+
* ''nömï'' § 62 ‘только’ — ограничительная частица.
 
* -яö''su'' § 23 диалектный (восточный) вариант суффикса ''-nasu.''
 
* -яö''su'' § 23 диалектный (восточный) вариант суффикса ''-nasu.''
 
* ''-nu'' § 44 суффикс определительной формы отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; ср. ''-zu.''
 
* ''-nu'' § 44 суффикс определительной формы отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; ср. ''-zu.''

Текущая версия на 16:44, 22 сентября 2012

Syromiatnikov.DrevnejaponskijJazyk.Cover.jpg


Н.А.СЫРОМЯТНИКОВ

ДРЕВНЕЯПОНСКИЙ ЯЗЫК


Очерк написан на материале прозаических и поэтических памятников VIII в. и освещает основные аспекты языкатого периода (фонетику, письменность, лексику, грамматический строй).

Содержит большое количество сопоставлений японских корней с корнями других языков, главным образом урало-алтайских и малайских.

К очерку прилагается индекс аффиксов и служебных слов, а также краткая библиография

Сыромятников Н.А.
Древнеяпонский язык / Н.А. Сыромятников. — 2-е изд. — М.: Вост. лит., 2002. — 176 с. — (Языки народов Азии и Африки/Осн. сер. Г.П. Сердюченко). — ISВN 5-02-018344-Х (в обл.).

От редколлегии

Книга доктора филологических наук Николая Александровича Сыромятникова (1911-1984) «Древнеяпонский язык» была опубликована в 1972 г. в серии «Языки народов Азии и Африки».

Конечно, за прошедшие три десятилетия наука о японском языке VIII в. и более ранних веков развивалась. Особенно много было сделано в Японии, хотя больше в отношении частных, нежели общих проблем. Нельзя не отметить многолетнюю деятельность профессора Мураяма Ситиро (1908-1995), особенно его книги «Nihоngo no kigen» («Происхождение японского языка», 1973, совместно с Обаяси Таре), «Nihоngo no gоgen» («Происхождение японского языка», 1974), «Nihоngo no hikаku-kеitаirоntеki-kеnkуuu» («Сравнительно-морфологическое исследование японского языка», 1985). Среди западных исследований особо надо указать на работы американского ученого Роя Эндрью Миллера по родственным связям японского языка, прежде всего на книгу «Jарanеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Languаgеs» (Сhiсаgо—Lоndоп, 1971), материал которой не успел учесть Н.А.Сыромятников.

В нашей стране из проблем, затронутых в книге, активно разрабатывалась, прежде всего С.А.Старостиным, проблема происхождения и родственных связей японского языка. Исследования С.А.Старостина по данной тематике в полном виде опубликованы в его книге «Алтайская проблема и происхождение японского языка» (М., 1991). В ней подробно обоснована точка зрения об алтайском происхождении японского языка. С.А.Старостин также реконструировал праяпонскую фонологическую:систему впервые в статье «К вопросу о реконструкции японской фонологической системы» в сборнике «Очерки по фонологии восточных языков» (М., 1976), а в книге, выпущенной в 1991 г., дал пересмотренный вариант этой реконструкции.

Некоторые вопросы языка японских памятников VIII в. рассматриваются в литературоведческой книге Л.М.Ермаковой «Речи богов и песни людей. Ритуально-мифологические истоки японской литературной эстетики» (М., 1995). Следует отметить и то, что большинство крупнейших японских памятников рассмотренного в книге периода за три последних десятилетия переведены на русский язык. Вслед за упомянутым в книге русским изданием «Манъёсю» появились переводы «Кодзики», «Нихонги», «Норито».

Если древнеяпонская литература у нас довольно активно переводится и изучается, а родственные связи японского языка впервые стали исследоваться на широком материале, то собственно лингвистический анализ языка ранних японских памятников после Н.А.Сыромятникова по-настоящему в нашей стране не проводился. Многое из того, о чем говорится в данной книге, по-прежнему актуально. Поэтому редколлегия серии сочла возможным переиздать книгу, написанную одним из крупнейших отечественных специалистов по японскому языкознанию.

* * *

Н.А.Сыромятников родился 1 (14) декабря 1911 г. в г. Чугуеве Харьковской губернии в семье инспектора народных училищ. В 1929 г. он поступил на японское отделение Всеукраинского вечернего техникума и одновременно учился на филологическом факультете Харьковского педагогического института.

В 1931 г. Н.А.Сыромятников переехал во Владивосток и поступил на третий курс восточного факультета Дальневосточного университета. В 1933 г. он окончил университет и остался там же преподавать японский язык. Его первая работа — дипломное сочинение о переходных и непереходных глаголах.

В 1938 г. Н.А.Сыромятников уехал в Ленинград для учебы в аспирантуре. Темой будущей диссертации он избрал язык кёгэнов — памятников японской литературы XVI в., отражавших разговорную речь того времени. Эта тема занимала Н.А.Сыромятникова в течение многих лет.

В первые месяцы войны Н.А.Сыромятников оставался в Ленинграде, где пережил самый тяжелый блокадный период. В начале 1942 г. он был призван в военно-морской флот и в июне 1942 г. снова попал на Дальний Восток в качестве преподавателя курсов военных переводчиков Тихоокеанского флота. В конце 1943 г. его перевели в Москву, где он стал преподавателем Военного института иностранных языков. Одновременно он преподавал японский язык в Дипломатической школе НКИД (МИД) СССР, на историческом факультете МГУ и в других учебных заведениях. Возобновил он и учебу в аспирантуре, теперь заочной. В 1950 г. Н.А.Сыромятников покинул Военный институт и перешел в Институт востоковедения АН СССР, с которым связана вся его дальнейшая жизнь и деятельность. Когда в начале 1958 г. в Институте образовался Отдел языков, Николай Александрович вошел в его состав и оставался здесь до конца жизни.

Становление Н.А.Сыромятникова как лингвиста было достаточно сложным. Продолжая заниматься кёгэнами, он увлекся японской фонетикой и фонологией. В Военном институте он самостоятельно разработал курс японской фонетики; курс не был опубликован, но оказал влияние на методику ее преподавания в московских вузах. Затем Н.А.Сыромятников написал статью «Система фонем японского языка», которая появилась в 1952 г. и стала его первой большой публикацией, если не считать вышедшего годом ранее «Японско-русского словаря», составленного им вместе с Л.А.Немзером. Статья Н.А.Сыромятникова о фонемах и сейчас представляет несомненный интерес.

Занятия языком кёгэнов и других японских памятников XVI в. привели Н.А.Сыромятникова к исследованию весьма сложного вопроса о категории времени в японском языке. Постепенно он пришел к мысли, что именно эта тема должна быть диссертационной. К 1953 г. была готова большая работа, посвященная анализу категории времени в японском языке с XVI в. до современности.

После защиты диссертации в 1956 г. Н.А.Сыромятников продолжал работать над рукописью о временах, подвергая ее значительной правке. В 1971 г. как итог более чем двадцатилетнего труда вышла большая книга «Система времен в новояпонском языке». Н.А.Сыромятников выдвинул новую концепцию, в соответствии с которой основное значение времени в японском языке — не абсолютное, а относительное, связанное с предшествованием или непредшествованием времени данного действия времени некоторого другого действия, взятого за точку отсчета. Эта книга Николая Александровича и другие его работы о временах не только заняли заметное место в нашей японистике, но и повлияли на исследования проблемы времен в отечественном востоковедном языкознании вообще.

Он продолжал исследования японского языка XVI в., постепенно охватывая весь период от появления в начале этого века первых памятников, отражающих разговорную речь, до конкретного преобразования японского языка в середине XIX в. Две книги Н.А.Сыромятникова по этой тематике: «Становление новояпонского языка» (М., 1965) и «Развитие новояпонского языка» (М., 1978) — стали первым монографическим исследованием японского языка того времени не только в отечественной японистике, но вообще в японоведении за пределами самой Японии. В книгах довольно детально описана фонологическая система раннего новояпонского языка, хорошо засвидетельствованная в изданных португальцами текстах на латинском алфавите; столь же подробно описана грамматика, в несколько меньшей степени — лексика. Эти две фундаментальные книги, пожалуй, составляют наибольший вклад Николая Александровича в науку. В 1979 г. Н.А.Сыромятников успешно защитил докторскую диссертацию.

В течение многих лет Н.А.Сыромятников совмещал лингвистическую деятельность с составлением словарей. Первый из них — средний по объему «Японско-русский словарь» — был составлен им еще в начальный период научной деятельности совместно с Л.А.Немзером под редакцией Н.И.Фельдман. Словарь выдержал в СССР три издания (1951, 1960, 1965) и дважды издавался в Японии (1952, 1966). В течение двух десятилетий словарь был основным пособием, которым пользовались все наши японисты.

Затем Н.А.Сыромятников вошел в авторский коллектив «Большого японско-русского словаря» под редакцией Н.И.Конрада, работа над которым продолжалась около полутора десятилетий. Двухтомный словарь, вышедший в 1970 г., содержит более 100 тыс. слов. Как сказано в предисловии к словарю, Н.А.Сыромятникову принадлежит 15,58% объема словаря. До сих пор это самый большой в нашей стране японский словарь. Он также переиздавался в Японии (в одном томе) в 1971, 1973, 1975 гг.

За участие в составлении словаря Н.А.Сыромятников был удостоен Государственной премии СССР. По окончании работы над большим словарем Н.А.Сыромятников приступил к работе над новым вариантом своего первого словаря, снова совместно с Л.А.Немзером, но после смерти Н.И.Фельдман редактором стал Б.П.Лаврентьев. Этот словарь, вышедший в свет в 1984 г., в значительной степени составлен заново. Кроме составительской работы Николай Александрович взял на себя труд снабдить заглавные слова указанием на ударение (во всех предыдущих словарях ударения не проставлялись) и написал приложенный к словарю краткий очерк японского ударения.

В 70-е годы помимо упоминавшегося третьего словаря он написал очерк «Классический японский язык», посвященный языку IX—XII вв. Этой работой, завершенной в 1975 г. и вышедшей в 1984 г. в серии «Языки народов Азии и Африки», он закончил цикл описаний истории японского языка от древнейших памятников VIII в. до начала современного этапа его развития во второй половине XIX в. (остался неописанным период с XIII по XV в., но от этого времени до нас почти не дошло памятников, отражающих разговорную речь).

Он работал также над разделами так до сих пор и не законченной коллективной «Грамматики японского языка», написал ряд статей, в частности посвященных новейшим тенденциям в развитии японского языка в том виде, в котором они отражаются в письменных, прежде всего в газетных, текстах.

Труды Николая Александровича Сыромятникова не только вошли в историю отечественного востоковедного языкознания, но и до сих пор представляют интерес для изучающих японский язык.

Предисловие

Под древнеяпонским языком (далее — ДЯЯ) понимается язык японской народности в период примерно с III в. нашей эры (когда он уже отделился от родственных диалектов островов Pю:кю:) [см. 18, 60]1 по VIII в. включительно. С 710 по 794 г. столица Японии находилась в г. Нара. Этот период нередко называют «эпохой Нара». По своему фонетическому строю, почти полному отсутствию заимствований из китайского и санскрита и ряду грамматических особенностей (в том числе ч диалектных) ДЯЯ представляет определенный этап в развитии японского языка (далее — ЯЯ).

В 794 г. столица была перенесена в Хэйан (ныне Кё.то). Язык классической японской литературы с IX по XII в. («эпоха Хэйан») представляется более нормализованным, воспринявшим уже значительное количество китайских морфем, в результате чего изменилась и система фонем. Именно язык «эпохи Хэйан» (а не «эпохи Нара») лег в основу старописьменного языка, пополнявшегося и в дальнейшем многими китаизмами, но сохранявшего в силу традиции грамматику X—XI вв.

Эпохи Нара и Хэйан современные историки относят к периоду раннего феодализма (середина VII—XII в.).

В памятниках VIII в. отражены не все диалекты, а в основном центрально-западный и частично восточный [см. «Аdu-mа-utа» («Востока Песни») — часть антологии «Maнъë:cю:»]. В данном очерке по недостатку места восточные диалектизмы приводятся лишь спорадически.

Иероглифическая письменность проникла в Японию из Китая (через Корею) значительно ранее VIII в. Но для истории ЯЯ представляют ценность лишь те части надписей на камне, металлических и деревянных предметах, в которых иероглифы

1 В квадратных скобках даются отсылки на упоминаемые или цитируемые работы, которые помещены в списках под рубриками «Краткая библиография работ по древнгяпонскому языку» и «Прочая литература». Первая цифра обозначает номер работы в указанных списках, вторая цифра, отделенная от первой запятой, обозначает страницу (если она указывается). При ссылке на несколько (две и более) работ между их номерами (или после номеров их страниц, если они указываются) ставится точка с запятой.

использованы в качестве слоговых букв. передающих звучание слов ДЯЯ. Таких памятников, относящихся к VI—VII вв., осталось немного. Гораздо больше разнообразных по жанру текстов было создано в VIII в. К ним относятся 古事記 Коzikï ‘Анналы’ (букв. ‘Старых дел записи’, далее — «Кодзики»; при первом упоминании названия памятников, состоящие из китайских корней, здесь и далее даются и в иероглифическом написании), записанные в 712 г. со слов сказителя. Они повествуют об истории Японии (Jаmаtö), начиная от первобытного хаоса и «эры богов» до начала VII в. Мифы, предания, легенды отражают завоевание союзом племен, проживавших на южном острове Тукуси (нынешнее Кю:сю:), центрально-западного района (это событие теперь относят к концу III в. [см. 44, 173]), прибытие по Японскому морю новых переселенцев с материка, борьбу с аборигенами и т. д. Большая часть текста является переводом на китайский, но немало слов записано знаками, примененными в роли слоговых букв. Это многочисленные имена богов и вождей, топонимия, слова магического содержания, песни. По ним мы можем судить о звучании многих слов ДЯЯ и его грамматике.

Еще больше текстов, записанных силлабически, в 万葉集 МаNеus′u: [букв. ‘Десяти тысяч листьев собрание’, далее — «Манъё:сю:» (современное произношение)] — в антологии, куда вошло 4516 избранных песен VI—VIII вв. [см. 1]. В этих текстах соблюдается японский порядок слов. Как отмечает К. Е. Черевко, под влиянием родного языка японских авторов, писавших по-китайски, в тексте «Кодзики» имеют место отклонения от правил китайской грамматики [см. 16]. Очевидно, отступления от китайской нормы встречаются и в других памятниках на китайском языке, созданных в Японии.

Другие памятники написаны в основном стилем  камбун  (漢文 букв. ‘ханьское письмо’), т. е. по правилам китайского старописьменного языка. Таковы: 風土記 Fu:dоkï (букв. ‘Обычаев земель записи’) [см. 9; 10; 11] — описание провинций, 日本書記 Nifоns′оkï (‘Японские хроники’, далее — «Нихонги») и др.

Ряд устойчивых словосочетаний содержится в таких памятниках, как Nöritо ‘Молитвословия’ и Mikötönörï ‘Указы’, которые составлялись для возглашения перед народом. В текстах их есть немало знаков, примененных как слоговые буквы.

Следует, однако, отметить, что тексты большинства памятников VIII в. дошли до нас в более поздних списках. Так, древнейшие из сохранившихся рукописей «Кодзики» относятся к XIII в. Но проверка (по восьми гласным, см. «Фонетика и фонология», § 7) показала высокую аутентичность их текста.

Все эти памятники (как и прочие менее значительные) в результате огромной работы японских филологов хорошо изучены и изданы. Звучание слов, записанных иероглифически, восстановлено по аналогии. Вся лексика, зафиксированная в текстах, вошла в специальный словарь (J2).

Данный очерк посвящен мертвому языку, т. е. является исследованием языка текстов. Все, что отсутствует в них или встречается так редко, что не может считаться тогдашней нормой, опущено, каким бы употребительным ни было данное слово или формант в последующие эпохи. Отмечается и дальнейшее развитие тех или иных языковых явлений. Если речь идет о черте, свойственной ЯЯ на протяжении всей известной его истории, о ней говорится в настоящем времени, например: «грамматических родов нет»; если же данное явление в VIII в. еще не существовало или претерпело в дальнейшем изменения, или исчезло полностью, — в прошедшем, например: «аффрикат еще не было», «стечения гласных в слове, как правило, не допускались» («как правило» — значит, были исключения).

Работа предназначается, с одной стороны, для японистов, желающих пополнить или систематизировать свои познания в ДЯЯ, с другой — для лингвистов других специальностей, могущих почерпнуть из ДЯЯ много полезных данных для сравнения с изучаемыми ими отдельными языками или найти общие черты, свойственные целым семьям языков, особенно урало-алтайских. Для полноты типологической характеристики ДЯЯ перечислены и категории, которые ему не свойственны.

В небольшом по объему очерке надо было, сохраняя соразмерность частей, коснуться огромного количества проблем. Я вынужден был поступиться теми из них, разработка которых потребовала бы большего места. Поэтому в очерке не освещаются специально структура сложного предложения и ряд других синтаксических вопросов, хотя соответствующий материал приведен. Однако читатель найдет здесь почти полный набор морфологических средств связи между членами предложения, а также служебных морфем, выражающих грамматические и лексико-грамматические значения в ДЯЯ. Японисты, усвоившие материал, приведенный в очерке, смогут читать современные комментированные издания памятников.

Хотя по ДЯЯ существует огромная литература (в частности, на ЯЯ), изученность отдельных сторон его неодинакова. Лучше других освещены грамматика и лексика. Но и сейчас еще в самых полных толковых словарях ДЯЯ нередко при слове имеется помета «неясно». Значения многих слов определены лишь предположительно (если они встречались редко, а потом и вовсе вышли из употребления).

2 См. «Список сокращений» в конце очерка. Этот словарь, вышедший из печати в декабре 1967 г., является лучшим пособием по ДЯЯ. Но, к сожалению, в нем не даются сравнения с сопредельными языками. Указаны лишь явные заимствования из китайского, корейского и санскрита в исторический период. Если слово, взятое из этого словаря, помещено в «ем в порядке алфавита, в очерке ссылка на словарь опускается.

Первые словари ДЯЯ были составлены в первой половине X в., когда чтение памятников VIII в. уже требовало специальных знаний и справочных пособий. Значения слов в этих словарях (например, в «Wamyo:ruijusho:», 934 г.) обозначались синонимичными иероглифами, звучание — знаками, выступающими в роли слоговых букв. Старые слова пояснялись живыми, разговорными [см. 22, табл. 7, где приведен снимок страницы из словаря «Wаmуo:ruijushо:» в издании 1617 г.].

Фонологический строй ДЯЯ стал гораздо яснее лишь с 1931 г., когда Хасимото Синкити окончательно установил, что в ДЯЯ было восемь кратких гласных фонем [см. 31, а также § 7 в данном очерке]. Однако, как, например, в докторской диссертации проф. Е. М. Колпакчи [см. 4], цитация памятников по-прежнему производилась при помсщи транскрипции, передающей звучание современного нам ЯЯ [то же в 1; 2; 3; 6; 8; 9; 10; 11], так как в 40-х годах еще не появились словари, различавшие о и ö, е и ё, i и ï во всех словах, зафиксированных в памятниках VIII в. слоговым письмом. Сейчас такой словарь (J) вышел, и в данной работе все слова даются в фонологической транскрипции, отражающей произношение VIII в. Правда, часть слов в памятниках записана иероглифами, исходя из их смысла, а не произношения, а словари X в. различают только пять гласных (a, i, u, e, o) и не дают возможности полностью восстановить древний вокализм. В таких случаях гласные точно не установленного качества я обозначал буквами ó, é, ı.

Наименее разработан вопрос о корнеобразовании в дописьменный период, а также вопрос о том, какие общие корни имеются у ДЯЯ и других языков.

О родстве корней ДЯЯ между собой высказывались отдельные догадки (например, была замечена семантическая, морфологическая и фонетическая близость между глаголами kir-u ‘резать’, kur-u ‘выдалбливать’, kör-u ‘рубить’ и kаr-u ‘косить’; см. J). Массовое сопоставление сходно звучащих корней производили представители возникшей в XVIII в. школы «Оngisеtsu», девизом которой было «iсhion — ichigi» («один слог — одно значение»). Заслугой этой школы является уяснение того, что написание сходно звучащих слов разными иероглифами не может служить доказательством их разного происхождения.. Неодинаковость их написания объясняется тем, что этим словам в китайском языке соответствуют разные корни. Так, ‘глаз’ и mi- ‘видеть’ в ЯЯ — родственные корни (далее РК), хотя в китайском языке соответствующие морфемы 目 му ‘глаз’ и 見 цзян ‘видеть’ не имеют ничего общего по звучанию. Значит, занимаясь этимологией так называемого исконного слоя лексики, следует вовсе отрешиться от иероглифики.

Представители данной школы фактически отрицали наличие исконных омонимов: то, что звучит одинаково, должно иметь, по их мнению, и общее значение. Но они приравнивали корень к открытому слогу, хотя в действительности корень глаголов, подобных kir-u, имеет последним звуком согласный, а многие другие японские морфемы полисиллабичны. Тем самым корней ЯЯ оказалось, по их мнению, всего несколько десятков. Известное влияние на такую точку зрения оказал, видимо, материал китайского языка с его моносиллабичными корнями и слоговое письмо, помешавшее провести морфологическую границу между последним согласным корня и гласным окончания в глаголах. Но сам факт появления таких воззрений (которые отстаиваются и некоторыми авторами в XX в.) говорит в пользу органической связи между звучанием и значением корней ЯЯ.

Преодолеть недоверие тех, кто сомневается в возможности установления дописьменных заимствований и более древних общностей между ДЯ и другими языками, можно путем широких исследований, основанных и на сравнительно-историческом методе, и на изучении РК самого ДЯЯ. Пока же и лучшие словари ДЯЯ не решаются прибегать к сравнениям лексики ДЯЯ с лексикой языков Северной и Юго-Восточной Азии даже в плане выявления дописьменных заимствований. Лишь новое издание памятников [см. К III; М I, II, III, IV] является отрадным исключением: многие соответствия с алтайскими языками там приводятся в примечаниях. Сравнение ДЯЯ с другими языками ведется лишь небольшим кругом энтузиастов — лингвистов разных стран. Если вкратце суммировать их достижения на сегодня, можно сделать вывод, что ДЯЯ не был изолированным языком ни по своей лексике, ни по чертам фонетического и грамматического строя. Учет звучания и значения корней других языков, общих с корнями ДЯЯ, дает возможность установить родство и между теми корнями ДЯЯ, которые могли бы показаться мало похожими. В результате лексика ДЯЯ предстает перед нами как система.

Чтобы не посчитать случайное совпадение общей морфемой, нужно сравнивать каждую данную морфему ДЯЯ с ее соответствиями не в одном, а в нескольких языках, где она встречается. («Вероятность случайного звукового совпадения одинаковых по значению морфем... четырех или пяти языков ничтожно мала» [46, 54].) При этом из материалов разных эпох отдается предпочтение более древним. Лишь при отсутствии в «Древнетюркском словаре» (1969) соответствующей лексемы или более близкого к древнеяпонскому значения можно прибегать к словарям современных тюркских языков. Монгольские морфемы берутся прежде всего из средневековых памятников [см. 23; 40] в произношении XIII в., корейские—в произношении XV в. (когда появилось буквенное письмо) [см. 20].

Введение (происхождение ДЯЯ)

§ 1. Общая характеристика

ДЯЯ полисиллабичен: помимо полусотни односложных слов все остальные простые слова дву- и трехсложны, например: kаtа ‘сторона’, tökörö ‘место’, kёburi ‘дым’, musаsаbi ‘белка-летяга’3. Производные и сложные слова могут состоять из нескольких морфем. Состав слога — СV (согласный + гласный) или (в начале слова) V. В слове не допускались стечения ни согласных, ни, как правило, гласных. Аффрикат еще не было.

Уточняющий член предложения предшествует уточняемому. Сказуемое — в конце (как в корейском и других алтайских языках).

Грамматических родов, суффиксов принадлежности, эргативной конструкции, артиклей, изафета нет.

Агглютинативные суффиксы множественности применяются у личных местоимений и крайне редко у имен, обозначающих (почти исключительно) одушевленные предметы. Это общая черта с корейским и китайским языками.

Склонение агглютинативное, но гласный суффикса не изменяется под влиянием гласного корня — сингармонизма нет. Однако многие корнеслова огласованы одинаково, что, очевидно, свидетельствует о наличии гармонии гласных в протояпонском языке (далее ПЯЯ). Подлежащее главного предложения большей частью и прямое дополнение в половине случаев оставались неоформленными.

Спряжение глаголов флективно-агглютинативное. Они спрягаются по наклонениям, временам, залогам и видам в основном синтетически (при помощи внешних флексий и суффиксов). По лицам и числам они не изменяются. Существуют и вежливые формы глаголов. Глаголы и прилагательные имеют особые флексии, указывающие на их синтаксическую позицию (определительную, заключительную, срединную) и суффиксы, выражающие характер связи сказуемого придаточного предложения с главным (одновременность, уступительность и т. п.).

3 Можно полагать, что четырех- и пятисложные слова являются производными или сложными, например: аtаrаsi ‘новый’ (si — словообразовательный суффикс многих прилагательных). См. § 18.

§ 2. Распространение ДЯЯ

Носители диалектов ДЯЯ проживали на острове Тукуси (ныне Кю:сю:), южную часть которого занимали племена Раjаtö/Раjаpitö и Kumаsö, видимо малайского происхождения, и в юго-западной части самого крупного острова архипелага (ныне Хонсю:). На северном большом острове (нынешнем Хоккайдо:) и на северной части Хонсю: проживали племена Еbisu/Еmisi (айну?).

Археологи почти не находят в Японии палеолитических стоянок [см. 45, 7]. Неолитическая культура получила название дзë:мoн (букв, ‘веревочные узоры’) по орнаменту, характерному для ее керамики. Носители этой культуры, проживавшие на Японских островах в течение нескольких тысячелетий, занимались охотой, рыболовством, собирательством; из домашних животных у них были только собаки [см. 45, 52].

«Население каменного века Японии по расовым признакам отличалось от всех ныне существующих народов» [45, 102]. Судя по скелетам, древние обитатели Японии состояли из нескольких племен. Айну относились к одному из их антропологических типов, но не к самому характерному. В целом эти племена были менее монголоидны, чем нынешние японцы.

С острова Тукуси на рубеже нашей эры и позже на них надвигались монголоидные племена — носители культуры Яёи (название дано по месту раскопок: микрорайон Яёи в г. Токио), имевшие лошадей, коров, обрабатывающие металлы. Их материальная культура близка к культуре Древней Кореи, через которую они должны были пройти, следуя с азиатского материка с севера на юг [см. 45, 42]. В самом начале нашей эры они занесли на острова земледелие. Согласно антропологическим данным, только они могли быть предками современных японцев, хотя участие аборигенов в отдельных местностях не исключается [см. 66, 38—39].

§ 3. Роль языка айну

Айну принадлежали к другой расе. Древние японцы описывают их как бородатых людей с глубоко посаженными глазами. У них есть складка на веках, которой нет у народностей монгольской расы [см. 38, 10—50]. И по фонетическому и по лексическому составу язык айну сильно отличается от ДЯЯ: он имеет много слогов типа СVС, а следовательно, и стечения согласных в слове. В десяти обследованных диалектах айну [см. 33] много слов начинается на r-, чего в ДЯЯ и других алтайских языках совершенно не было. Глухие и звонкие фонологически не различаются. Наконец, общие с ДЯЯ слова хотя и есть, но для языков, которые находились в непосредственном контакте много веков, их количество не так уж велико. Видимо, айну — язык, который не только не родствен японскому, но не выступал даже в качестве языка-субстрата. Однако на топонимию (особенно севера Японии) айну оказал большое влияние.

Что же касается прочей лексики языка айну, сходной с японской, то по крайней мере часть ее является заимствованной из японского: ДЯ4 sipo > aйнy sippo ‘соль’; mesi > aйнy mеsi ‘вареный рис’; ko > aйнy ‘мука’; sakë > aйнy sаkе ‘сакэ’; tuti ‘зeмля’ > aйнy tоу ‘обработанное поле’, ‘земля’ (вообще); iрi ‘вареный pиc’ > aйнy iре ‘еда’; pasi > aйнy раsuу ‘палочки для еды’; kuрар- ‘держать во pтy’ > aйнy kuрара ‘кусать’ (сохраняется древнеяпонский глагольный суффикс -ар-) и др.

К древнейшим общим словам я отнес бы следующие: nöbоr-u ‘подниматься’ (nöbо-s-u ‘пoднимaть’) ~ aйнy nupuri ‘гора’; no/nu- ~ айну nuр ‘поле’ (необрабатываемое); роr-u ‘рыть’, pora ‘пещера’ ~ айну pora ‘пещера’, ‘берлога’; nаgi ‘штиль’ ~ айну nау ‘болото’; sоrа ~ айну nisоrо ‘небо’; me ~ айну mаt ‘женщина’ (синоним menoko < яп. me-no-ko); te ~ айну tеk ‘рука’ (вся); kара ~ айну kар ‘кожа’; pone ~ айну pone ‘кость’; ~ aйнy kеnuma ‘волосы на теле’ [при numa ‘волосы’ (вообще)]; ~ айну setur ‘спина’; kаk- ~ айну kiki ‘скрести’; kurе ‘сумерки’ ~ айну kur ‘тень’; ‘тело’ ~ айну mim ‘мякоть рыбы’: kuр- ‘есть’ ~ айну ku ‘пить’; nöm- ‘пить’ ~ айну ni/num ‘сосать’; kаmu/kаmï ‘бог’ ~ айну kаmuу ‘бог’, ‘медведь’ и др. [см. 33].

Хотя старых письменных памятников на языке айну нет, в пользу отнесения этих слов к более древнему общему слою, чем «культурные слова», заимствованные из японского в айнский, говорит и их неполная семантическая и фонемная общность (за тысячелетия их значения должны были несколько разойтись; у сравнительно новых заимствований этого не произошло).

Ряд айнских слов, хотя и обладает некоторым сходством с японскими, имеет более близкие соответствия в малайском, корейском и других языках. Так, айну аре ‘огонь’ ~ индонез. арi (ср. ДЯ ); айну kоtаn ‘деревня’ (как в Си-котан — названии одного из Курильских островов) ~ индонез. ( < caнcкp.) kоtа ‘город’, халха хот < мoнг. kоtо (ср. ДЯ роtöri ‘сторона’, ‘край’); айну papus ~ пpoгoypaл. pe(p)t ‘губа’ (ср. ДЯ kuti-biru).

В целом старых общих слов сравнительно намного. Кроме того, они чаще всего явтяюгся достоянием не только данных двух языков. При изучении таких слов надо учитывать, как звучат и что означают их соответствия в других языках.

4 В дальнейшем при сопоставлении со словами других языков помета ДЯ обычно не предшествует словам древнеяпонского языка, если они приведены на первом месте.

§ 4. Черты, общие с алтайскими языками

Урало-алтайская теория происхождения ДЯЯ, подкрепленная антропологическими и археологическими данными, базируется на большой типологической и материальной общности ДЯЯ с корейским, тунгусо-маньчжурскими, монгольскими и тюркскими языками. Это проявляется в наличии многих общих фонетических явлений, в сходном строении предложений и одинаковом порядке их членов, в существовании многих близких грамматических конструкций и во все увеличивающемся количестве обнаруженных общих морфем (в том числе и служебных).

Фонетически все эти языки объединяет: полисиллабичность слова, а зачастую и корня (в отличие от синитических, т. е. китайско-тибетских, тайских, вьетнамского с их односложными корнями), отсутствие стечений согласных в начале и исходе слова (в отличие от индоевропейских, нивхского, старотибетского), гармония гласных (в разной степени), отсутствие (в исконных словах) начального r-, а в подавляющем большинстве алтайских языков и l- (в отличие от синитических, индоевропейских и айну), переход i первого слога в а (или в другой гласный) под влиянием гласного второго слога (так называемый перелом гласного i) и т. п.

Исчезновение гармонии гласных в отдельных алтайских языках обычно объясняется влиянием других языков (например, таджикского на узбекский и т. п.). То же можно предположить и для древнейшего этапа ДЯЯ. Отсутствие начальных звонких в ДЯЯ находит себе параллель в корейском и в ряде тюркских языков. Противопоставление звонких и глухих в середине слова, отсутствующее в корейском и айну, есть в монгольских, тунгусских и в некоторых тюркских языках.

По  грамматическому  строю (особые срединные и причастные формы, условно-временные и уступительные деепричастия и т. п.) ДЯЯ сближается с алтайскими языками. Всем этим языкам свойственна агглютинативная суффиксация при склонении. Спряжение глаголов в ДЯЯ в основном флективное (т. е. корень глагола без внешней флексии, как правило, не употребляется), хотя некоторые флективные формы могут в свою очередь принимать агглютинативные суффиксы. Глаголы ДЯЯ не имеют личных окончаний, как и глаголы корейского, маньчжурского, халха, т. е. других языков, находящихся на юго-восточной окраное алтайского ареала. И тут, вероятно, сыграл роль субстрат. Усваивая язык пришельцев, аборигены упрощали его грамматику. Факультативность показателей ряда падежей (кроме пространственных), групповая суффиксация также свойственны многим агглютинативным языкам.

По  лексическому составу  ДЯЯ имеет много сходного с корейским и другими алтайскими языками. Сходны названия частей тела [см. 12, 127—128], явлений природы [см. 12, 129], цветов (черного, белого, красного), ряда животных и растений, орудий и оружия, одежды и способов ее изготовления, названия действий и качеств. С корейским ДЯЯ имеет свыше 300 общих корней [см. 38; 20], со среднемонгольским — 250 [см. 23; 40]. Немало общего обнаружено с древнетюркским, современными тюркскими и тунгусо-маньчжурскими языками. Есть немало корней, общих и с уральскими (финно-угорскими) языками.

Не следует думать, что если бы лексика ДЯЯ целиком восходила к протоалтайскому языку, она должна была бы сохраниться в ДЯЯ полностью. Как показал Свадеш, каждое тысячелетие выпадает и заменяется другими корнями 19% основного словарного фонда. Следовательно, количество общих элементов в языках разных семей, даже восходящих к общему предку, не может превышать нескольких сот. Так, в тохарском языке найдено 670 индоевропейских корней.

Почему же до сих пор ЯЯ преподается и изучается как изолированный, чьи родственные связи в лучшем случае объявляются недостаточно изученными? Дело в том, что общность некоторых типов морфем не может служить убедительным доказательством генетического родства языков.

1. Звукоподражательные слова могут быть сходны по звучанию и значению. Но это еще не говорит об их общем происхождении, так как, подражая одинаковым звукам в природе, предки японцев и других народов могли подобрать для их передачи похожие комплексы звуков независимо друг от друга: tа-tаk-u ‘стучать’ ~ индонез. tuk, рус. тук-тук; tödörö-ni ‘грохоча’, ‘гремя’ ~ хак. mадыра- ‘трещать’, ‘грохотать’, тоғдыра- ‘греметь’; iki ‘дыша’ ~ нивх. ыкыкы ‘тяжело дышать’; suр- ‘сосать’, susur- ‘прихлебывать’ ~ фин. suu ‘рот’, халха сүү(н) ‘молоко’, тюрк. sur sur öp- ‘схлебывать’, индонез. susu ‘соски’ и т. п. Но звукоподражания могут быть и древнейшими общими элементами у родственных языков. К тому же они редко заимствуются. Их сходство объясняется наличием сходных фонем и их сочетаний в разных языках, что является элементом типологической общности. Есть и вовсе несходные звукоподражательные слова. Так, соответствия для ДЯ роtötögi-su ‘кукушка’, kigisi ‘фазан’ тюка не найдены.

2. Так называемые дескриптивные (образоподражательные) слова, обозначая предметы по их форме и внешнему виду, могут быть близкими по звучанию и значению в языках разных семей: kubi ‘шея’ ~ тур. kubur ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, бур. губи-гар ‘продолговатый и прямой’, ‘с длинным вытянутым корпусом’, индонез. gubаh ‘нанизывать (бусы)’, ‘связывать (в гирлянду)’, коми гум ~ ‘полый стебель’, удм. гумы ‘полый стебель растения’, ‘все похожее на полый цилиндр’, индонез. kеbuk ‘полая деревянная (или бамбуковая) трубка’, осет. k’ubаl ‘шея’, ‘голова’ («относится к группе слов звукового типа kbl, обозначающих круглое» [43]), нем. Корf ‘голова’; kukï ‘стебель’ ~ удм. кук ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, индонез. kаki ‘нога’, kuk ‘хомут’, kuku ‘ноготь’, ‘коготь’, рус. коготь и др. (звуковой тип kVkV/kVgV обозначает согнутое, гнущееся).

Признание наличия дескриптивных слов, общих для многих языков (см. § 11), в корне меняет подход к сравнению их лексики. Различия между корнями языков разных семей оказываются меньшими, чем ранее полагали.

3. «Культурные слова» (наименования орудий, сельскохозяйственных растений и животных, тканей, видов вооружения, металлов) могут заимствоваться вместе с самими предметами, которые они обозначают. Поэтому наличие общего слоя культурных слов также не доказывает родства языков (хотя часть их может быть и исконно общей). Однако пути распространения таких слов в дописьменную эпоху представляют большой интерес. Хотя возможность заимствований в принципе никто не отрицает, конкретно признаны лишь немногие заимствования из китайского и санскрита: uma < дp.-кит. *mra ( ~ монг. морин > pyc. мерин), кор. маль ‘лошадь’; umё < cp.-кит. mu̯аi ‘слива’; kаmi ‘бyмaгa’ < cp.-кит. *kam (簡) ‘бамбуковая дощечка (для записей)’; saje < cp.-кит. sаi ‘игральные кости’; sami < кит. < caнcкp. s′rаmаnеrа (или согд. sаmаnа [см. J, 340]) ‘послушник’; tapu < кит. [卒]塔婆 ( < caнcкp.) ‘пагода’, ‘обелиск’ (СЯ tо:); pati < caнcкp. pа:trа ‘патра’ (миска нищего монаха) и др.

Между тем легко показать, что, например, сельскохозяйственная терминология (в особенности древнейшая) пришла в Японию из алтайских языков и частично из языков Юго-Восточной Азии: mugi ‘злаки’ ~ тюрк. budɣаi, монг. buꜧudаi, кор. миль ‘пшеница’, маньчж. мучжи ‘ячмень’, нанай муди ‘овес’ (ср. тагал. munggо ‘бобы’); apa ‘чумиза’ ~ тюрк. аrра ‘ячмень’, мари арва ‘мякина’, тагал. ара ‘шелуха зерна’ (ср. кор. аль ‘зерно’, ‘икринка’); inе/inа- ‘рис (на корню)’ ~ тагал. hinоg ‘спелый’, кор. u- ‘рисовый’, илокано innароу ‘сваренный рис’ (ср. индонез. idjо ‘покупать рис на корню’, татар. иген ‘хлеба’, коми ид ‘ячмень’); kömё ‘рис в зерне (очищенный)’ ~ тюрк. kömäč ‘лепешка, выпекаемая в золе’, вьетн. cớm ‘вареный рис’; рijе ‘куриное просо’ ~ кор. nхu ‘просо’, цоу (на Тайзане) fïеsï ‘очищенный рис (или просо)’, тюрк. üjür ‘просо’; kаbu ‘репа’ ~ тагал. kаbuti ‘гриб’, тюрк. čаɣmur ‘репа’ (ср. рус. кабач-ок), индонез. gаmbаs ‘кабачок’ (дескриптивное слово, название дано по округлой форме); suk- ‘пахать’, ‘чесать’, suki ‘лопата’, плуг’ ~ маньчж. сухэ ‘топор’, индонез. sungkаl ‘лемех’, тюрк. suqï- ‘щекотать’, татар. сука-лау ‘пахать’ (ср. чув. суха, рус. соха); аzе ‘валик (на поле)’, ‘межа’, маньчж. ачань ‘место, где сходятся горы’, ‘межа’, тюрк. özäk ‘узкий проход в горах’, осет. аrаеn/аwаеzае ‘межа’; ‘поле (заливное)’ ~ кор. mma ‘земля’, коми ты ‘поле’; раtа ‘поле (суходольное)’ ~ ср.-кор. рhаt ‘поле’, индонез. раdаng ‘равнина’, ‘поле’, алт. *pata ‘поле’, драв. *pa:t(t)V ‘участок земли’, и.-е. *pet(H)- ‘широкий’, ‘расстилаться’, халха, бур. атар ‘целина’, тагал. раtаg ‘ровный’, ‘гладкий’ и др.

При сравнении таких слов нужно брать их не поодиночке, а целыми комплексами, учитывая, что при заимствовании, например земледелия, в язык входит не одиночный термин, а целая группа их.

Сравнительно-исторический метод требует установления строгих фонетических соответствий между языками: каждый, звук в словах одного языка должен находить одинаковое соответствие в сравнимых словах другого языка по крайней мере в идентичных позициях. Во многих языках происходит переход p- > f- > h- > 0- (ноль звука). Современный японский в этом; плане можно назвать h-языком, ДЯЯ будем считать p-языком, хотя процесс спирантизации р- (p- > F-), возможно, уже начинался. Лишь в старых монгольских памятниках находим h- (в монгорском, маньчжурском, венгерском f-). В других монгольских языках начальное h- уже исчезло, как и в некоторых тюркских (в языках, где были начальные звонкие, ДЯ р- могло соответствовать b-). Индонезийский, тагальский, корейский, айну, нанайский, уйгурский, хакасский, чувашский, финский, коми, марийский и др. сохраняют древнее р-. А начальное h- в малайских языках соответствует нулю согласного в японском [см. 37, 179]: аmё ‘дождь’ ~ тагал. hаmóg ‘роса’, тюрк. jаmɣur/jaɣmur, маньчж. ага ‘дождь’; аm- ‘плести’, аmi ‘сеть’ ~ тагал. hаbi ‘тканье’, индонез. аmbаi ‘верша’, аmbаl ‘ковер’, тюрк. аv ‘сети’, и.-е. аu- ‘сплетать’, ‘ткать’, эск. амуг’ак’ук’ ‘выбирает из воды рыболовную снасть’ (ср. кор. кымуль ‘сети’); ura ‘гадание’ ~ тагал. hulа ‘гадание’ (ср. тюрк. ïrïm) и т. п.. Следовательно, мы можем приравнивать ДЯ р- (ныне h-) ко всем соответствиям в современных языках, если знаем, что они восходят к р- или b-: раsi/раzi ‘конец’, ‘начало’ ~ тюрк. bаš, хак. пас ‘голова’, ‘вершина’, ‘начало’; раgi ‘нога’, ‘голень’ ~ эвенк. халган, сол. алган ‘нога’, нанай палган ‘ступня’, кор. раl, эрзя пильге ‘нога’ (ср. тагал. paa и тох. В раi).

Значит, ДЯЯ, не имевший конечных согласных, сохранял только начальнослоговые: ДЯ pagi < ПЯ *palgen; рi ‘солнцe’ < ПЯ *pit [ ~ кор. пит ‘цвет’, ‘свет (солнца)’, удм. пишты-’светить’ (о солнце)].

§ 5. Субстрат — малайско-полинезийские языки

Малайско-полинезийские языки имеют общие черты не только с ДЯЯ, но и с урало-алтайскими языками. У них тоже нет грамматических родов, они полисиллабичны, не имеют стечений согласных в начале и исходе слов. Как и в ДЯЯ, в них есть много имен, лишенных словообразовательных аффиксов. Е. Д. Поливанов находил, что наличие музыкального ударения является общей чертой для японского и тагальского [см. 55, 246]. Множественность имен в ряде малайских языков также большей частью остается невыраженной. И вообще факультативность ряда грамматических категорий в этих языках соответствует в общем положению в корейском и ДЯЯ. В малайских языках находят и агглютинацию. Роль редупликации (для выражения множественности, видовых значений и т. п.) велика.

Но значительны и отличия от ДЯЯ: 1) сказуемое находится перед подлежащим или следует непссредственно после него; 2) определение следует за определяемым (как и в других языках Юго-Вссточной Азии — кхмерском, вьетнамском, тайском, частично в бирманском); 3) префиксация играет бо́льшую роль, чем суффиксация; 4) многие глаголы формально не отличаются от имен (как и в синитических языках); при присоединении префикса чередуется нередко начальный согласный корня: тагал. sаk-sák ‘поножовщина’ — mа-nаk-sák ‘вонзить’, ‘ранить (убить) ножом’. Однако озвончение начального глухого второго компонента сложного слова в ЯЯ можно рассматривать как разновидность такого чередования.

В ДЯЯ префиксов было больше, чем в последующие эпохи. Е. Д. Поливанов находил у ЯЯ общий с языками Филиппин префикс mа- [см. 55, 143—144], обозначающий в ЯЯ интенсивность качества, а в тагальском образующий прилагательное от имени. Но mа- — кор. мэн- ‘самый’, бур. мун ‘истинный’, ‘настоящий’, коми mеd- ‘наи-’ (приставка превосходной степени), тюрк. еꜧ ‘самый’ (ср. mаg- ~ тюрк. еŋ- ‘сгибать’, т. е. ДЯ m- ~ тюрк. 0-). В эвенкийском языке эта морфема употребляется суффиксально: -ма — суффикс имени прилагательного, -мама ~ суффикс, усиливающий степень качества. В ДЯЯ суффиксально употребляется служебная морфема -rаsi ‘видимо’ ~ индонез. rаsа ‘чувство’, ‘как будто’, ‘по-видимому’ (см. § 49).

Как бы то ни было, отличия в строе не служат препятствием для проникновения лексики из одного языка в другой, в том числе и в дописьменный период. К субстратным малайско-полинезийским словам в ДЯЯ можно отнести: tарё ‘тапа’ (ткань из луба коры бумажной шелковицы) ~ полинез. tара (ср. тюрк. tер- ‘пинать’, ‘молотить’, что соответствует технологии изготовления ткани из куска коры); tарu-s- ‘повалить’ ~ индонез. tарuk ‘бить по лицу’, tарung ‘бить’, ‘колотить’, тюрк. töрü-lä- ‘бить по голове’, töрün ‘вниз’; tаbi ‘раз’ ~ монг. dаb-qur ‘раз’, ‘слой’, ‘этаж’, индонез. tubitubi ‘неоднократно’, ‘снова и снова’; tаgit-i ‘бурное течение’ ~ тагал. tаgistis ‘капание’, ‘капель’, кор. чагыль-чагыль — звукоподражание (о бурлящей густой жидкости), тюрк. čαɣila- ‘шуметь’, ‘журчать’; sаjа ‘стручок’, ‘ножны’ ~ индонез. sаjа ‘чашка из скорлупы половины кокосового ореха’, эвенк. сая ‘соединение пальцев у основания’, ‘щель между копытцами (оленя)’; sаwо ‘шест’ (для отталкивания с лодки) ~ тагал. sаgwаn ‘весло’, тайск. сау ‘трость’, ‘палка’, ‘шест’, халха саваа ‘палка’, фин. sаuvа ‘посох’, ‘палка’; sаgа-si ‘крутой’ (о горе) ~ индонез. sаgаng ‘наклонный’, ‘пологий’; saka ‘наклон’, ‘скат’, ‘гребень (петуха)’ ~ тюрк. sаqа ‘подножие горы’, тагал. sаkа ‘пахотное поле’, фин. säkä ‘загривок’, ‘холка’; sаr- ‘уходить’, ‘оставлять’, ‘покидать’ ~ индонез. sаrаk ‘расставшийся’, ‘расставание’, тагал. sаlin ‘перемещение’, кор. sal-/sïl- < cp.-кop. sоl- ‘исчезать’, халха сала-лт ‘разлука’ и др.

Как и население других крупных островов земного шара, древние японцы говорили на языке пришельцев. Языки-субстраты оказывают в таких случаях влияние в основном на фонетический строй. Судя по отличиям ДЯЯ от других алтайских языков, субстрат обладал следующими особенностями:

1) r и l не различались фонологически (ср. корейский, в котором эти звуки являются позиционными вариантами одной фонемы);

2) дифтонгов и аффрикат не было;

3) состав слога — СV или V;

4) в слове не было ни стечений согласных, ни стечений гласных;

5) в отличие от айну и корейского звонкие согласные были особыми фонемами, хотя в анлауте они не встречались.

Из языков западной части Тихоокеанского бассейна в наибольшей степени этими особенностями обладают полинезийские языки. Но заселение полинезийцами Гавайских и других островов центральной части Тихого океана относят к эпохе после IV—V вв. А племена — носители культуры дзë:мoн жили на территории нынешней Японии за несколько тысяч лет до нашей эры. Значит, они не могли быть полинезийцами. В условиях каменного века они не могли еще сложиться в народность. Каждое из племен должно было говорить на своем племенном языке. Следовательно, можно предполагать, что был не один язык-субстрат, а несколько, хотя и родственных между собой. Они влияли на формирование различий между диалектами ДЯЯ.

До сих пор считалось, что малайско-полинезийский и урало-алтайский слои лексики ДЯЯ никак не связаны между собой. С этой точки зрения и я критиковал малайско-полинезийскую теорию происхождения ДЯЯ [см. 12, 118—122]. Однако факты говорят о том, что в этих языковых семьях есть немало слов общего происхождения. Если ставить перед собой задачу выявления общих морфем (значения которых могут несколько видоизмениться в том или ином языке), надо сравнивать не названия предметов, а именно морфемы. Если же исследуют вопрос о том, насколько разошлись те или иные родственные языки, когда примерно это произошло, обычно сравнивают названия ста (или двухсот) наиболее древних предметов, действий и качеств.

М. Свадеш установил, что за 1000 лет заменяется около 19% таких слов. Два языка, разошедшиеся 1000 лет тому назад, имеют около 66% общих слов основного словарного фонда, разошедшиеся 2000 лет тому назад — 44%. Такие лексико-статистические подсчеты показали, что «начало дивергенции тагальского и индонезийского языков восходит примерно к III—V вв. н. э.» [51, 103]. Сравнение в этом плане ДЯЯ с современным языком Токио показало, что разрыв между ними должен составить около 1200 лет [см. 19, 60], что примерно соответствует историческим данным. Расхождение между диалектом острова Окинава и диалектом Kë:тo произошло 1450—1700 лет тому назад [см. там же].

Если предположить, что айну — язык, родственный японскому, то они должны были разойтись 7000—10000 лет тому назад [см. 19, 61], что, конечно, невероятно, так как в то время носителей культуры Яёи (а возможно, и предков айну) еще не было на Японских островах.

Таким образом, метод Свадеша позволяет получить сведения о времени расхождения заведомо родственных языков. Как считал и сам Свадеш, этот метод не может служить средством установления (или отрицания) родства. Для этого исследуются общие морфемы, даже если их значения настолько разошлись, что они уже не называют один и тот же предмет: ДЯ ‘волосы’ О:нo сопоставляет с тур. kıl ‘волосы’ (не на голове). Но привлекая еще монг. qilgа-sun, эвенк. килага-хун ‘конский волос’, тагал. kiling, кор. кальги ‘грива’, тагал. kilау ‘бровь’, эвенк. кела-ман ‘ресница’, мы видим, что слова малайских языков оказываются иногда ближе к алтайским, чем японские: аri ~ эвенк. ири-кта/яра-кта, тюрк. kаrïnčа, индонез. kаrеnggа ‘муравей’. Нередко корни этих языков одинаково близки между собой: оr- ‘ткать’ ~ тюрк. ör- ‘вязать’, ‘плести’, кор. о[ль]к- ‘наматывать’, ‘связывать’, индонез. оlоk-оlоk ‘вышивание’; aruk-/arik- ‘ходить’ ~ монг. аlqum ‘шаг’, фин. jаlkа ‘нога’, тюрк. аrqïš ‘караван’, ‘гонец’, индонез. аrаk ‘шествие’ (в малайских языках сочетание согласных устраняется вставкой гласного); kudаk- ‘разбивать’, kudu ‘отбросы’, ‘отходы’ ~ тагал. kudkоd ‘растирание в порошок’, ‘помол’, удм. кыд ‘отруби’, ‘шелуха’, тув. куду-рук ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна).

Однако даже при полном совпадении звучания и значения два слова из разных языков можно признать общими по происхождению лишь в том случае, если каждая фонема слова одного языка имеет то же соответствие еще хотя бы в нескольких словах другого языка. Надо учесть и словообразовательные особенности. Так, например, сопоставляя ДЯ susum-’продвигаться вперед’ с его аналогами, надо сначала установить роль редупликации (полной и неполной, см. § 14), иметь в виду, что не во всех языках su будет удвоено. Зная, что -m- нередко можно рассматривать как глаголообразующий формант ДЯЯ, т. е. как особую морфему, мы также не можем рассчитывать, что найдем -m в сочетании именно с данным корнем в других языках. Таким образом, надо сопоставлять не слова, а лишь их корни:

  • susum- ~ индонез. susung ‘двигаться навстречу’, susul ‘преследовать’, удэ susаg ‘убегать обратно’, маньчж. сосоpо-/sosuru- ‘отступать назад’, тюрк. sučï- ‘прыгать’, ‘скакать’, удм. сузьы- ‘достать’ (до чего-либо), коми су- ‘настичь’;
  • susu ‘сажа’ ~ кор. сут [ < sus (SМ, 208)] ‘уголь’, бур. сусал ‘головешка’, удм. су ‘сажа’, коми сусан ‘грязнуля’, фин. susi ‘уголь’;
  • susuk- ‘мыть’ ~ тюрк. suq/sоq- ‘погружать в жидкость’, susɣаq ‘черпак’, susïq ‘ведро’, индонез. susuk ‘канал’;
  • suk- ‘расчесывать’ ~ тагал. sukláу ‘расческа’, индонез. sugаr ‘расчесывать (волосы рукой)’, эст. sugа ‘гребень’, тюрк. su- ‘тянуть’ (но удм. согы ‘чесалка’);
  • sukuр- ‘черпать’ ~ эвенк. соко- ‘начерпать’, тюрк. suɣ/sub/suv ‘вода’, индонез. sungаi ‘река’ (ср. sudu ‘черпак’);
  • sudi ‘жила’, ‘линия’ ~ монг. sudа-sun ‘артерия’, маньчж. sudаlа ‘кровеносный сосуд’, тув. судал ‘жила’, индонез. surih ‘линия’ (ср. sudi ‘чистый’, sudut ‘угол’);
  • sur- ‘тереть’, ‘красть’ ~ индонез. suruk ‘пролезть’, ‘скрыться’; тюрк. sürt- ‘втирать’, коми дзурт- ‘точить’, ‘добывать огонь трением’;
  • sunе ‘костный мозг’ ( > CЯ ‘голень’) ~ индонез. sungsum ‘костный мозг’, тюрк. süŋük ‘кость’;
  • sumi ‘уголь’ ~ удм. шум ‘сажа’, тагал. suub-in ‘окуривать’ (ср. халха сүүмий-х ‘становиться тусклым’), коми шом ‘уголь’;
  • sum- ‘жить’ ~ кор. сум ‘дыхание’, эвенк. сумна- ‘биться (о сердце)’, индонез. sumрit ‘стрелять из духовой трубки’;
  • sumi ‘внутренний угол’ ~ кор. сум- ‘прятаться’, эвенк. сумэm- ‘скрывать’, ‘укрывать’, туркм. cyмa:m- ‘скрываться’;
  • sum- ‘проясниться’, ‘стать чистым’ ~ тюрк. süzük ‘прозрачный’, индонез. sumur ‘колодец’, маньчж. sumin ‘глубокий’;
  • sumеrа ‘правитель’ ~ индонез. sumurung ‘привилегированный’, тув. сымыраа-чы ‘колдун’.

Приведенные в очерке сопоставления это лишь часть собранного сравнительного материала. Все они (как это сделано тут для слов на su-) проверены с точки зрения регулярности звуковых соответствий и неминуемых ее нарушений при сопоставлении родственных корней (см. § 11).

Арисака Хидэо высказал мнение о том, что в ДЯЯ было не s, а ). Он отмечает, что знаки, впоследствии применявшиеся для написания слогов , shi, su, shе, , в китайской письменности того времени обозначали слоги, которые имели начальным согласным шипящие, свистящие и аффрикаты, глухие и звонкие, придыхательные и непридыхательные [см. 30, 143]. Однако поскольку ни один японский диалект не сохранил тут мягкой аффрикаты, в начале эпохи Хэйан было, по его мнению, ts [см. 30, 149]. Действительно, алтайские шипящие имеют в ДЯЯ такие же соответствия, как и свистящие. По крайней мере часть тюркских š и č соответствует ДЯ s: тюрк. šïš ‘вертел’ (также ‘oпyxoль’) ~ ДЯ sisi ‘мясо’ (то, что надевается на вертел), sas-u ‘колоть’, ‘пронзать’; тюрк. šu, šü, ču (постпозитивная усилительная частица при повелительной форме глагола) ~ ДЯ -sö (суффикс запретительной формы глагола); тюрк. šоr ‘соленый’ ~ ДЯ siро ‘соль’; тюрк. čïbïq/čubuq ‘прут’, ‘стебель’ ( > pyc. чубук) ~ ДЯ siba ‘кусты’, ‘веточки кустов’, ‘прутья’; тюрк. čim-siz ‘без морщин’ ~ ДЯ siwa ‘морщина’; тюрк. čabaq ‘мелкая рыба’ ~ ДЯ saba ‘скумбрия’; тюрк. čaɣïr ‘молодое вино’ ~ ДЯ sakё ‘водка’, тюрк. či ‘роса’, ‘сырой’, ‘влажный’ ~ ДЯ si-midu ‘чистая вода’ и др.

Правда, есть и другие соответствия. Так, тюрк. č- ~ ДЯ k-: тюрк. čaɣmur ~ ДЯ kabu[ra] ‘репа’ (ДЯЯ использует тут оба способа адаптации слова с конечным согласным: и отбрасывание его, и добавление гласного); тюрк. čal ‘серовато-белый’ ( > pyc. чaл-ыи) ~ яп. kari-рa ‘береза’ (этимологически ‘белое дерево’); тюрк. č- ~ ДЯ t- тюрк. čaq ~ ДЯ töki ‘время’; тюрк. caɣïla- ‘шуметь’, ‘журчать’ ~ ДЯ tagit-’бурно течь’; тюрк. ču:q- ‘пылать’ ~ ДЯ tuk- ‘зажигаться’ и немногие другие.

Если бы ДЯ s действительно произносилось бы , то тюрк. tf (ч) имело бы в ДЯЯ всегда одинаковое соответствие. На самом же деле имеется три соответствия вместо ожидаемого одного, что можно объяснить одной из двух причин: или тюркское č восходит к трем разным звукам, каждый из которых имеет в ДЯЯ свое соответствие, или в ДЯЯ не было шипящих и аффрикат, в результате чего чуждый звук č воспринимался по-разному. Зато тюрк. s всегда соответствует ДЯ s.

Комментаторы «Maнъë:cю:» принимают и для VIII в. произношение tsa, tsu, tsо (вместо sa, su, sо) при si, [см. М I,. 32—33]. Но те, кто занимается сравнением с другими языками, восстанавливают sa, si, su, sе, sо. Дело в том, что полинезийским языкам шипящие чужды. Думается, что под влиянием языков-субстратов ПЯЯ утратил шипящие и аффрикаты, если они у него были.

Фонетика и фонология

§ 6. Система согласных фонем

Согласные противопоставляются по месту и способу образования. Несонорные согласные различаются и по звонкости/глухости. Перед i согласные, должно быть, палатализовались, но это давало лишь позиционный вариант. В отличие от корейского и китайского противопоставления по придыхательности/непридыхательности нет. Лабиализованные согласные появились позже [см. 58, 313].

Судя по силлабическому письму, согласных фонем было 13.

k—g s—z t—d р—b
n m
j r w

Сонанты n, m, j, r, w фонетически — звонкие, а фонологически — нейтральные, так как в ЯЯ они не имеют глухих соответствий (ср. бирманские сонанты). Так, в анлауте звонкие не встречались, но сонанты (кроме r) нередко начинают собой слово. Лишь в немногих недавних заимствованиях из китайского (далее — канго) и санскрита это правило нарушалось: bipa (J, 620) ‘чeтыpex(пяти)cтpyнный музыкальный инструмент’; bаramoni (М, 3856) ‘брахманы’ ( < caнcкp. brаhmаnа); gаkï (М, 608) ‘голодный черт’( < кит. < caнcкp.); dаniwоti (М, 3847) ‘жертвующий на храм’ ( < caнcкp. dānараti) и немногие другие. Но bаké (J, 574) ‘способ’, ‘умение’ не канго и среди древнеяпонских слов выглядело аномалией.

Слова, которые позднее стали произноситься с начальным звонким, или вообще не зафиксированы в памятниках VIII в., или еще начинались с глухого: рuti ‘пегий’ (о лoшaди) > НЯ buti; tödö ~ звукоподражание (о стуке, тoпoтe) > НЯ dоndon; töjöm-u ‘разноситься’ (о звyкe) > НЯ dоjо-mеk-u; kama > НЯ gаma ‘рогоз широколистный’; sаma ‘вид’ > НЯ zаma ( ~ тагал. sаmâ ‘зло’).

Даже ономатопоэтических слов, начинающихся на звонкий, было очень мало. На b-, d-, g- начинались лишь постпозитивные частицы и суффиксы (-bаkаri ‘только’, ‘около’, -dаmï ‘примерно’, -götö ‘подобно’, -götöni ‘каждый’), суффикс притяжательного падежа -gа, восклицательная частица -zö (чаще -sö). Это объясняется правилом ЯЯ: начальный глухой второго компонента сложного слова озвончается, если во втором компоненте нет другого звонкого (наличие сонанта не препятствует озвончению глухого): jаmаtögötö ‘японское кото’ (шестиструнный музыкальный инструмент), jаmаdöri ‘крупный фазан’ (букв, ‘горная птица’), рibаrа ‘роща кипарисовика’, wаsаsаzаkё ‘молодое сакэ’. Такое озвончение имеет место только в том случае, если первый компонент по смыслу определяет второй. В копулятивных композитах, например titiрара ‘отец и мать’, озвончения нет. Нет его и в сложных глаголах: kаkitör- ‘нарисовать’ и т. п.

Озвончение начального глухого сигнализирует о появлении единого сложного слова. Значит, это не чисто фонетическое явление, не просто «обретение голоса» под влиянием соседних гласных при попадании глухого в интервокальное положение. Однако иногда озвончение отсутствует без видимых причин: jаkаrа ‘семья’ ( ‘дом’), хотя в других сложных словах с тем же вторым компонентом озвончение есть: раrаgаrа ‘братья и сестры’ (раrа ‘живот’), ugаrа ‘семья’ (umi ‘рождая’), tömo-gаrа ‘друзья’ (-kаrа ~ эвенк. калан/халан ‘род’, монг. qаri ‘род’, ‘племя’, нивх, кал ‘род’, мари, удм. калык ‘народность’, яв. kuli ‘род’, ‘племя’, тюрк. qаlïn ‘многочисленный’, ‘стая’, ‘толпа’).

В ПЯЯ -r- и -l- должны были быть разными фонемами. Об этом можно судить по соответствиям в других языках. Так, в -kаrа '-r- < -l-, но в kara-ni ‘по причине’, ‘от’, ‘из’ находим -r- < *-r- ( ~ маньчж. карань ‘поэтому’, мари кӧра ‘из-за’, ‘ради’).

ДЯ n- может соответствовать n- в корейском, монгольских, тунгусо-маньчжурских и малайских языках: ‘земля’ ~ маньчж., удэ на, нан. на: ‘земля’, эск. на ‘место’, ‘местность’, тайск. на: ‘поле’, ‘земли’; nеgï/nеgu-ru ‘молиться’, nеgï ‘жрец’ ~ эвен. нэнги- ‘молиться’, эвенк. нэнгэ- ‘наклониться’, ‘молиться’, тув. нэгэ- ‘требовать’ ( < мoнг.), халха нэхэ- ‘требовать’, ‘домогаться’, бур. нэнгэ- ‘наклоняться’; ni ‘ноша’, ‘вьюк’ ~ ср.-кор. ni- (SМ, 33) ‘нести на голове’, ительм. niŋ ‘груз’, эвенк. ини: ‘наспинная ноша’, ‘вьюк’, коми, удм. ну- ‘нести’; nör-’возглашать’, ‘ругать’ ~ кор. норэ ‘песня’, эст. nori- ‘повздорить’; nurе/nuru-ru ‘промокать’, ‘намокать’ ~ эвенк. нурэ ‘грязь’, халха норо- ‘мокнуть’, коми нюр ‘болото’, мари норик ‘сырой’, ‘влажный’.

Однако в тюркских языках незаимствованных слов с начальным n- крайне мало: nа-ni ‘что?’ —тюрк, ‘что?’. Во многих других случаях ДЯ n- соответствует тюрк. -j: na ~ тюрк. jеr ‘земля’, nör- ~ тюрк. jur-lа- ‘петь’ [ср. 38, 170]. В корейском утрачено начальное n- перед i: i- ‘нести на голове’. ДЯ и другие языки, сохраняющие n-, отражают общеалтайское *n-. тюрк. j- ( < *n) — относительно новый звук.

В ряде корней ДЯ n- соответствует l- в тех языках, которые его имеют: nаmi ‘волна’ ~ маньчж. наму ‘океан’, эвен. нам/лам ‘море’, эвенк. ламу ‘море’, и.-е. *la:ma: ‘лужа’, ‘болото’, фин. lаmрi ‘пруд’, халха намлза-х, индонез. lаmbаi ‘колыхаться’, тагал. lаmbоg ‘плеск’, тайск. нам ‘вода’; no (M, 839); nu (М, 837) ‘целина’ ~ айну nuр ‘поле’, кор. нон ‘рисовое поле’, эск. ну-на ‘земля’, ‘местность’, ‘страна’, но удм. луд ‘поле’, ‘дикий’; nup- ‘шить’, ‘прэшивать’ ~ эвенк. лупа-’вонзить’, кор. нуби ‘стежка’ (одеяла и т. п.), нивх, нух ‘игла’, эск. нувун ‘ушко’, ‘иголка’. Такое ДЯ n- восходит к *l-.

То, что часть ДЯ n- соответствует тюрк. j-, не означает, что тюрк. j- всегда соответствует ДЯ n-. Напротив, в большинстве случаев ДЯ j- соответствует тюрк. j-: ‘дом’ ~ тюрк. jар- ‘строить’; jаk- ‘жечь’ ~ тюрк. jаq-tur- ‘зажигать’, маньчж. яха ‘жар от угольев’; jаgаtе ‘возле’, ‘близко’ ( > ’вcкope’) ~ тюpк. jaɣ- ‘приближаться’; jаma ‘гора’, ‘лес’ ~ тур. уаmaç ‘склон (горы)’, коми ямас ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’, эвенк. я:нг ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк. янгъянгай ‘гора’. Однако древнетюркское j- соответствует ж (дж) казахского и киргизского языков. Очевидно, что и древнеяпонское j- соответствует ж в киргизском и казахском языках: jаri ‘копье’ ~ кирг. жар- ‘колоть’.

В тагальском и малайском языках слов с начальным j- ( = y-) мало. ДЯ jаbu ‘чаща’ ~ тагал. уаbоng ‘буйный рост’, тюрк. jаbа ‘дикий’(?) (может быть, ‘лесной’?), ср. коми яг ‘сосновый лес’; jugаm- ‘быть кривым (изогнутым)’ ~ тагал. уukô ‘нагибание’, ‘сгибание’, тюрк. jükün- ‘поклоняться’, ‘кланяться’; jör-’приближаться’ ~ тюрк. jоr- ‘идти’,’ходить’, тагал. уurаk ‘топтание’, ‘топание’, бур. ерэ- ‘приходить’, ‘приезжать’.

ДЯ m- соответствует m- в других языках, например: ma ‘свободное место (время)’ ~ протоур. ma ‘земля’, эск. ма ‘обширное пространство’, маори ‘место или пространство’; mаk-аr- ‘уходить’ ~ тюрк. mаŋ- ‘шагать’, ‘идти’, эск. мак’а ‘течь’; mаwir- ‘идти’, ‘приходить’ ~ индонез. mаmрir ‘заходить’, ‘заезжать’; mаsi ‘лучший’, mаs-u ‘увеличивать[ся]’ ~ нан. маси ‘сильный’, халха маш ‘очень’, ‘весьма’, индонез. mаsuk ‘входить’, ‘быть включенным’, ‘поступать’, кор. тас- (SМ, 53) ‘попадать в цель’, ‘подходить’, ‘соответствовать’, ‘совпадать’; /ma- ~ индонез., тагал. mаtа, вьетн. mắt ‘глаз’; -mе ‘женщина’ (например, в рi-mе, musu-mе ‘девушка’, ‘дoчь’) ~ вeнг. mеnу ‘невестка’, ‘сноха’, халха мэгж ‘самка кабана’, кхм. ме: ‘женщина’, мe:- ‘самка’ ( ~ Я mе- в mе-dоri ‘курица’ и т. п.); mе-su ‘самка’ ~ ханты мэс ‘корова’; mo ‘и’, ‘также’, ‘даже’ ~ тюрк. / ‘и’, ‘же’, ‘также’, ‘даже’; minе ‘пик’, ‘вершина’ ~ тюрк. min-/mün- ‘подниматься’, ‘восходить’. Но таких соответствий немного, потому что слов с начальным m- в тюркском было очень мало.

Есть и слова, в которых ДЯ m- соответствует b- в тюркском и индонезийском языках: mа-kï ‘хорошая древесина’ ( > CЯ ‘дpoвa’) ~ мapи маклака ‘полено’, венг. mаglуа ‘костер’, индонез. bаkаr ‘жечь’, ср. тюрк. ba-ɣ ‘вязанка’ (эти соответствия вызывают сомнение в правильности традиционного деления mаkï на две морфзмы); mаgар- ‘перемешиваться в беспорядке’ ( > CЯ ‘иметь сходство’) ~ кирг. макал-ду ‘подобно’, индонез. bаgаi ‘подобно’, ‘одинаковый’; mugi ‘злаки’ ~ тюрк. budɣаi, маньчж. мучжи ‘пшеница’. Но таких соответствий тоже немного; тюрк. b- чаще соответствует ДЯ p-: puru- ‘старый’ (о вещах) ~ тюрк. burun ‘прежде’, ‘раньше’, индонез. рurbа ‘старинный’, удм. пересь ‘старый’, нен. пуромзь ‘ржаветь’; рıtарı ‘лоб’ ~ тюрк. bit, чув. пит ‘лицо’, индонез. реliрis ‘висок’; раsi ‘палочки (для еды)’ ~ тюрк. bаs- ‘давить’, индонез. раsаk ‘деревянный гвоздь’, ‘стержень’.

В отдельных словах ДЯ m- соответствует тюрк. 0- (ноль звука): mаk- ‘сеять’ ~ маньчж. макта- ‘сеять’, венг. mаg ‘семя’, ‘зерно’, тюрк. еk-, чув. аk ‘сеять’, мари ага ‘сев’; mёgur- ‘вертеться’, ‘кружиться’, ‘объезжать’ ~ тюрк. еgir-’окружать’, ‘обходить’, ‘вращать’, ханты мә-ɣәл ‘окружность’; mаg-аr- ‘гнуться’, ‘быть изогнутым’ ~ мари мугыр ‘изгиб’, ‘искривление’, ‘поворот’, тув. мөгөөр ‘наклоняться’, ‘нагибаться’, тюрк. еŋ- ‘гнуть’, ‘сгибать’, маньчж. онголо ‘извилина’ ( < тюpк.?).

Примечание. В одних диалектах СЯЯ g сохраняет взрывной характер во всех позициях. В других диалектах (и в национальном языке) /-g-/ (т. е. фонема g в интервокальной позиции) произносится [ŋ]. Было ли ŋ в ДЯЯ, трудно сказать. Но то, что ДЯ -g- могло соответствовать как -g-, так и -ŋ- в других языках, не вызывает сомнений.

ДЯ w- (сохранившееся в СЯЯ только в позиции перед ) соответствует w-, b-, р- (т. е. губным согласным) или 0- (нулю звука) в других языках: wоr- ‘быть’ ~ монг. bоl ‘становиться’, тюрк. bоl- ‘случаться’, ‘быть’, ‘иметься’, ‘становиться’, коми оль- ‘жить’, ‘быть’, ‘находиться’, тур. оl- ‘быть’, ‘становиться’, wi-ru ‘быть’ ~ эвенк. би- ‘есть’, бур. бии ‘есть’, ‘имеется’, слав. бы-ти; ‘хвост’ ~ коми бож ‘хвост’, мари вож ‘корень’.

Начальные глухие в корнях ДЯЯ могут соответствовать как глухим, так и звонким в других языках: kаri ‘гусь’ ~ тюрк. kаz ‘гусь’, маньчж. гару ‘лебедь’ (чередование r с z является для тюркских языков общепризнанным: чув. хур ‘гусь’); tаkё ‘гора’, ‘высота’, ‘рост’ ~ тюрк. taɣ ‘гора’, халха таг ‘плато’, индонез. dаki ‘всходить на гору’; pa ‘листва’ ~ нивх, пал ‘лес’, нен. пя, монгор. баг, венг. , туркм. бa:г ‘дерево’. Какой из двух согласных (глухой или звонкий) является более древним, надо решать особо для каждого корня.

Общее количество согласных фонем в ДЯЯ было сравнительно невелико. Но уже в классическом языке X—XII вв. оно резко увеличилось за счет появления мягких и долгих согласных. По-видимому, и в ДЯЯ были долгие согласные, хотя силлабическое письмо не располагало средствами для их обозначения. Там, слово, которое писалось kаnа ‘нож (для обстругивания досок)’ в дальнейшем пишется (и произносится) kаnnа ( ~ эвенк. кангна- ‘выстругать’, кангна-вун ‘нож для скобления стружек’, фин. hаngаtа ‘скоблить’). Для перехода в этом слове n в n: как будто нет причин. Может быть, -n- в kаnа было долгим по произношению и в ДЯЯ?

В ЯЯ, как и во многих других языках, кроме таких слов имеются слова с эмфатически удлиненным согласным, например в позиции после префикса mа- [см. 58, 305—309]. И это явление в древнеяпонских текстах не отражено, хотя такой долгий должен был возникнуть при ассимиляции coглacнoгo в исходе префикса с начальным согласным корня еще в протояпонском языке. Таким образом, хотя текстуальных доказательств наличия долгих согласных в ДЯЯ как будто и нет, предполагать их наличие мы имеем некоторые основания. Думается, что удлиняться могли лишь глухие и сонорные -m- и -n-, как и в последующие эпохи. Против такого предположения говорит лишь одноморный характер слогов, в которых в дальнейшем зафиксирован долгий согласный. Кроме того, некоторых слов с долгим (в частности, многих наречий) вообще еще не было.

§ 7. Система гласных фонем

В ДЯЯ было восемь кратких гласных: а, ё, е, ï, i, ö, о, u. К IX в. произошла конвергенция: ë × e = e, ï × i = i, ö × o = o. Сложившаяся в IX в. слоговая азбука отражает только пять гласных. Поэтому памятники VIII в. для этимологии ЯЯ являются исключительно ценными. (О том, как обозначались в них восемь гласных, см. в конце § 10.)

  • а — наиболее употребительный гласный. О появлении а в первом слоге под влиянием регрессивной ассимиляции см. § 8. Звук а встречается в конце первого компонента сложного слова, который в роли самостоятельного слова имел .
  • ё — встречался редко, в исходе слова чередуется с а: sаkё, но sаkаduki ‘чарка для сакэ’. Морфем с ё во всех слогах почему-то не было (в mёd-е ‘любовь’ — две морфемы). Слог с ё не мог соседствовать со слогом с e в одной и той же морфеме (в tеr-еr-е ‘сияет’ — три морфемы).
  • е — с другими гласными не чередовался. Значит, е, который чередуется с а, восходит к *ë: раnе ‘лодка’, но рunа-nö-рё ‘лодки нос’ (pune < *punë). В двусложном корне не было двух е.
  • ï ( = pyc. ы) — чередовался с ö в исходе слова: ‘дерево’, но kökё ‘мох’ (букв, ‘дерева волосы’), kö-nö-ра ‘древесная листва’, kö-nö-mï ‘плоды’ (лексикализация определительных словосочетаний); рï ‘огонь’, но ро-nö-ро ‘пламя’ [po- < *pö-; конечное -ро — та же морфема, что и po ‘колос’, ‘верхушка’ (см. J, 600)]. Гласный ï чередовался и с u: ‘тело’ — mukurо ‘мертвое тело’ ( ~ удм. мугор ‘тело’). Но такие случаи редки. (О переходе ï в первом слоге в u или а см. § 8.)
  • i — в составе первого слога слова может считаться древнейшим звуком. Под влиянием u или а второго слога гласный i нередко переходил в u или а (см. § 8). Может соседствовать со слогом с любым гласным.
  • ö — в составе одной неодносложной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим о. Есть немало слов, оrласованных на ö: tökörö ‘место’, kökörö ‘сердце’ и т. д.
  • о — в составе одной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ö. Слов, в которых два слога имели бы гласный о, было всего пять: momo ‘ляжки’, momo ‘сто’, itоkо ‘друг’, sinono — звукоподражание (о просачивании воды), kоgо — звукоподражание (о стуке). Морфем, в которых слог с о (или ö) соседствовал бы со слогом на u, тоже было мало: 13 слов с u в первом слоге и с o во втором и всего восемь слов с ö и u (в разных позициях) [см. об этом 38, 160—161].

Не было ни одного двусложного корня, в котором было бы и о и ö. Это явный признак сингармонизма: как и в алтайских языках, сохранивших гармонию гласных, в одном слове не могли находиться гласные двух разных рядов.

  • u — в СЯЯ самый узкий гласный. В отличие от древнетюркского языка, где было два разных u (u и ü), в ДЯЯ было только одно u. Тем не менее и ограниченно употреблялся в одной морфеме как с o (см. выше), так и с ö. Гласный u обнаружен в одном слове с ö лишь в трехсложных и многосложных (этимологически непростых?) словах: usirö ‘задняя сторона’ (siri ‘зад’), рukurö ‘мешок’ (от рuk-u ‘дуть’), kömurа ‘икры’, musirö ‘рогожа’ (musub- ‘связывать’).

Таким образом, правила сингармонизма распространялись лишь на одну корневую морфему (и немногочисленные форманты залогов и переходности/непереходности). Такой тип сингармонизма характерен скорее для индонезийского, чем для алтайских языков [см. 50, 218 и сл.]. В индонезийском языке u первого слога не может стоять перед слогом с о [см. там же]. Иначе обстоит дело в тагальском, где о непоследнего слога перешло в u. Видимо, наличие в ДЯЯ 13 слов с u в первом слоге и o во втором есть результат влияния языка-субстрата типа тагальского: kumo ‘туча’ ~ тагал. kumot ‘одеяло’; kuri ‘каштан’ ~ тагал. kumlim-lim ‘темный’ (ДЯ kurо- ‘черный’); kusо ‘кал’ ~ тагал. kursó/kulsó ‘понос’; рutо- ‘полный’, ‘толстый’ ~ тагал. рuktô ‘опухоль’; susо ‘полы (платья)’ ~ тагал. susо ‘груди’; tuno ‘рога’, ‘усики (насекомого)’ ~ тагал. tunok ‘клюв’. Однако большая часть многочисленных тагальских слов типа CuCo[C] имеет в ДЯЯ соответствия с несколько другой огласовкой: роsó ~ тагал. 'рusоd ‘пуп’; рunе ‘лодка’, ‘сосуд’ (фин. vеnе ‘лoдкa’) ~ тaгaл. рunò ‘дерево’, рunô ‘полный’, ‘наполненный’; рutа ‘крышка’ ~ тагал. рutоng ‘головной убор’; tugё/tugu-ru ‘сообщать’, ‘возвещать’ ~ тагал. tugón ‘ответ’ и др. Конечный гласный в корнях ДЯЯ не является в этих случаях прямым соответствием тагальскому. Гласные , появились тут, чтобы избежать необычной огласовки типа CuCo. В нескольких словах такая огласовка сохраняется и в ДЯЯ, но согласный видоизменяется: ukо ‘глупость’ ~ тагал. utó-utô ‘слабоумный’; tudор- ‘собираться’ ~ тагал. i-tutóр ‘зачерпывать пригоршнями’, má-tutóр ‘складываться’.

Таким образом, в ДЯЯ существовали следующие правила сингармонизма:

1) в одной неодносложной морфеме не могло быть двух ё, двух е или двух о. Приведенные выше пять слов с двумя o не представляют собой подлинного исключения, так как звукоподражания kоgо и sinono являются редупликациями (полной и неполной); в itо-kо — самостоятельная морфема (как в wоtö-kо ‘мужчина’, где наличие морфологической границы позволяет ö и о находиться в соседних слогах. То же, очевидно, могло быть и с двумя о): momo ‘ляжки’ является редуплицированным названием парной части тела; momo ‘сто’ — четное число (в древности предельное), тоже редупликация;

2) ö и о не могли находиться в соседних слогах, не разделенных морфологической границей;

3) ö и u встречались только в этимологически сложном слове: в kö-murа ‘икры’ второй корень murа означает скопление чего-либо, первый корень kö- этимологически связан с kоj-в kоj-u ‘толстеть’ ( ~ удм. кöй ‘сало’). Внутренняя форма слова kömura ~ «утолщение». Оно могло относиться и к верхней части руки (ср. sisi-murа ‘мясо’);

4) u и o в одной морфеме встречались лишь в виде исключения (под влиянием одного из малайских языков-субстратов, но влияние другого сокращало такие случаи до минимума).

Несмотря на такие твердые правила, система сингармонизма в ДЯЯ начала уже разрушаться: если сопоставить слоги, в которых е и ё, i и ï, о и ö продолжали дифференцироваться, с теми, в которых разница между ними исчезла, то окажется, что они различались лишь в 40 слогах из 84 возможных [см. систему слогов ДЯЯ; прочерки поставлены в четных (горизонтальных) рядах вместо слогов, уже не отличающихся в памятниках VIII в. от слогов с i, е, о, приводимых в нечетных. рядах].

Система слогов ДЯЯ
а i u е о
ka ki ku ke ko gi gu
ko
si su zi zu
ta ti tu di du
na ni nu ne no
ра pi рu ре ро ba bi bu
рё
ma mi mu me mo
*ji ]u jo
ra ri ru re ro
wi *wu

В нечетных рядах представлены почти все возможные слоги (кроме *ji и *wu, в которых согласный элемент был слишком похож на гласный; однако для более древнего состояния, чем VIII в., можно предположить наличие и этих слогов). Гласные ï и ё одинаково представлены в четных рядах. Фонемы i и ï, е и ё, о и ö после звонких согласных дифференцировались так же, как и после соответствующих глухих. Значит, глухость/звонкость предшествующего согласного не могла оказать влияния на их конвергенцию. Гласные о и ö дифференцировались почти во всех слогах, кроме слогов без согласного и слогов, начинающихся с губных р, b и w. В «Манъё:сю:» не различаются слоги mo и , что можно объяснить утратой к середине VIII в. различия между о и ö в позиции после последнего губного, где в начале века о и ö еще различались.

Всего насчитывалось 88 разных слогов. Однако, исходя из наличия системы из восьми гласных, можно предположить существование в прошлом еще 24 слогов. Так, должны были быть: *, *, *, *, *, * и т. д. (в четных рядах вместо них поставлены прочерки).

В ближайшем прошлом были слоги *ji и *wu. Это доказывается не только фонологически, но и морфологически. Так, хотя стечение гласных в слове, как правило, не допускалось, появились уже такие слова, как kui ‘раскаиваясь’ (от kuj-u ‘раскаиваться’), оi ‘старея’ (от оj-u ‘стареть’), jаsui ‘спокойный сон’, jоi ‘ночной сон’ (ср. imё/jumё ‘сон’): j- сохранялся перед u и исчезал перед i. В результате выпадения *-j- возникали стечения гласных, в том числе даже не разделяемые морфологической границей (как в глаголах): kаi ‘весло’ ~ индонез. kаjuh, монг. qаjа-ɣur ‘весло’, тюрк. qajɣïq/qajɣuq ‘лодка’, горноалт. кай- ‘скользить по поверхности воды’, эвенк. гe:-вyн (e: < ?) ‘весло’. Следовательно, ДЯ kai < *kaji. Появление слов со стечением гласных создало условия для восприятия в дальнейшем заимствований с дифтонгом на -i.

В прошлом был, видимо, и слог *wu. Так, срединная форма uwе ‘сажая (растения)’ должна была входить в одну парадигму с заключительной формой *uwu (в J записана как uu). Wi в wi-ru ( < wï-ru) ‘быть’ имело и вариант u (М, 1912; J, 108) < *wu (ср. рус. бу-ду и бы-л). Форме kuwе ‘пиная’ должна была соответствовать заключительная форма *kuw-u ‘пинать’.

В текстах памятников встречаются и слова с аu: а-urа (М, 3006) ‘гадание при помощи ног’ ( < asi ‘нога’+ura ‘гадание’), sаukерu — название растения, tаubаru ‘быть похожим’ (о лице, фигуре), раsiраkаuburi ‘мужской лакированный головной убор’, mаusu ‘говорить’. При наличии таких слов нетрудно было воспринять и китайские слова с au, сначала, возможно, те, где между а и u проходит морфологическая граница: mu-kа-u-nö sаtо (М, 3851) ‘в селе, где ничего нет’.

Таким образом, хотя стечение гласных, не разделяемых морфологической границей, встречалось еще редко, на стыке морфем сложного или производного слова оно встречается чаще. Правда, были и случаи, когда в одном и том же слове устранение зияния (посредством выпадения одного из гласных, оказавшихся рядом) то имело место, то нет: рiiduru/рiduru ‘превосходить’, оtiiru/оtiru ‘падать (в яму и т. п.)’. В ряде сложных слов оба гласных, оказавшихся рядом, сохраняются. Это можно доказать путем подсчета слогов в стихах «Манъё:сю:», где преобладают слоги в пять и семь слогов: kamo-nö раоtö-nö (М, 3090) ‘хлопанья крыльев уток’ [если бы один из гласных (а или о) выпадал, к стиху был бы добавлен еще один слог для сохранения размера]; miаkаnu imo-ni (М, 2980) ‘с любимой, на которую [я] не могу наглядеться’ (семь слогов). Об обозначении на письме стечения гласных и выпадении одного из них см. также § 10.

Каким дифференциальным признаком отличались фонемы ё, ï, ö от e, i, о, не вполне ясно. Одни полагают, что степенью раствора рта (широкие/узкие), другие думают, что лабиализованностью/нелабиализованностью (т. е. работой губ). Принятое в очерке обозначение гласных четного ряда посредством букв с двумя точками над ними является общепринятым условным способом отличения на письме одной фонемы данного ряда от соответствующей фонемы другого ряда. Во всяком случае существенно, что фонологически значимое различие между ними было: ‘глаз’ отличалось от ‘женщина’, ‘этот’ — от ‘ребенок’, ‘десять’ — от ‘дверь’, ‘тот’ — от -sо ‘десяток’, ‘бамбук для стрелы’ — от no ‘поле’, ‘тело’, ‘веялка’, ‘устье’ — от ‘три’ и mi-— префикса вежливости и т. д.

Возможно, слова отличались и по относительной высоте тона: в 30 местах в памятниках стоит иероглиф уменьшенного размера со значением ‘верх’. Может быть, так пытались обозначить высокий регистр, когда произношение с низким регистром изменяло смысл?

Наличие восьмигласия имеет большее значение и для истории японской морфологии. Оказалось, что флексией повелительного наклонения глаголов 1-го спряжения было , а «условной основы» — ё. Опираясь на эти грамматические показатели, можно восстановить древние слоги * (как в *arëba ‘если есть’, ср. аkёbа ‘если открывается’) и *re (как в *are ‘будь!’ по аналогии с аkе ‘открывайся!’) и т. п. Флексией срединной формы глаголов 1-го спряжения было -i, а глаголов 3-го спряжения —ï. Значит, можно восстановить слоги * (в *mitï ‘наполняясь’ от mitu-ru) и др. Правило о том, что в одной морфеме не могут встречаться о и ö, позволяет восстановить слоги * (как в *wötö-ko ‘мужчина’), *ö (как в *ötö ‘звук’) и т. д.

Таким образом, можно утверждать, что за несколько веков до появления памятников на ДЯЯ в нем было 110—112 разных слогов.

§ 8. Перелом гласных i, ï первого слога (i, ï > u, а, ö)

В алтайских языках i или ï первого слога может переходить в а (или другой гласный) под влиянием а (или другого гласного) второго. Наличие данного явления в ЯЯ не было признано до 1967 г. [см. 12, 122—124; 40, 325—338], так как:

1) это явление (как, впрочем, и в некоторых алтайских языках) не было всеобъемлющим: осталось немало слов с ï в первом слоге при наличии а, u во втором;

2) такой переход гласных уже в VIII в. не был живым явлением: в новых словах он почти не имел места;

3) слово с а ( < i) нередко приобретает особый оттенок значения, в результате чего создается впечатление, что это совершенно другое слово;

4) наконец, отсутствие перелома в китайском языке с его односложными морфемами не давало японским лингвистам традиционной школы материала для сравнения; знакомство с индоевропейскими языками тоже ничего не изменило, так как эта разновидность регрессивной ассимиляции гласных не играет в них большой роли (ср., впрочем, слав, иго с лат. jugum).

Лишь сравнение с урало-алтайскими языками дает возможность пролить свет на это явление и в ДЯЯ.

Одним из важных доказательств наличия перелома являются слова одинакового значения, отличающиеся лишь гласным первого слога: isаmu/аsаmu ‘предостерегать’, tigарu/tаgарu ‘различаться’, itukusi/utukusi ‘милый’ ( > ‘красивый’), iguрi/uguрi — название вида пресноводного карпа, iku/juku ‘уходить’, ikuра/ukuра ‘цель’ и т. п. [дополнительные примеры см. 12, 122-124; 40, 325 и сл.; 13, 558 и сл.; 14, ПО и сл.; 15, 60 и сл.]. Такие пары можно считать вариантами одного и того же слова.

Другим доказательством того, что перед нами не слова разного происхождения, а варианты одного и того же слова, является наличие соответствующих параллелей в других языках. При этом в одних из них может сохраняться старое i, в то время как в других появляется a, u и др.: tikа- ‘близкий’ ~ монг. čikе- ( < *tike- ‘ближайший’, ‘кратчайший’, ‘прямой’ [23, 154]), индонез. dеkаt ‘близкий’, эвенк. тагама/дага ‘близкий’. Но тюрк. jaγ- ‘приближаться’ ~ ДЯ jаgаtе ‘вблизи’, ‘воз-це’ ( > НЯ ‘вскоре’). Корни tikа- и jаgа- в ДЯЯ были уже разными, хотя и родственными корнями (см. § 14).

В ДЯЯ один и тот же корень с переломом и без перелома i может входить в состав разных частей речи: kаtа- ‘твердый’, kitаsi/kаtаsiро ‘твердая соль’, kitаmё/kitаmu-ru ‘проучить’, ‘наказать’, kаtаm- ‘укреплять’ — эвенк. катан ‘крепкий’, ‘твердый’, катав- ‘закаляться’ (о металле), монг. qаtаγu, маньчж. хаmань, тюрк. qаtïγ ‘твердый’, но удм. кыда- ‘закаляться’, кор. куды- ‘твердый’ и т. д. Коми кын, луорав. qit/qеt ‘мерзлый’ перекидывают мост к значению kıtа ‘север’ ~ монгор. кiта ‘холодный’, халха хойт ‘северный’ ( < мoнг. küγitün), тагал. hilаgà ‘север’; ср. и индонез. kidаl, ДЯ рıdаri ‘левый’ (народы, у которых дверь жилища была направлена в сторону восхода солнца, называли север «левым», например, древние тюрки и якуты [см. 56, 46]; тогда юг должен был называться «правым»; ср. minаmi ‘юг’ с mıgı ‘правый’ — якут. иŋа ‘правый’, ‘юг’). Левая сторона считалась более почетной (богиня солнца родилась из левого глаза и т. п.) [см. J, 613].

Суффикс деепричастия одновременности -nаgаrа можно сопоставить с глаголом nаgаrе/nаgаru-ru ‘течь’ и с суфриксом эвенского деепричастия одновременности -ни:кa:н/-ни:кэ:н (как и в случае с -ra — суффиксом множественности, ДЯЯ из разных вариантов огласовки суффикса, встречающихся в языках с гармонией гласных, избирает огласовку на -а-).

На чисто фонетический характер перелома i указывают глаголы, в которых этот перелом происходит лишь в формах, где во втором слоге пояriяется -а-: nigё/nigu-ru ‘бежать’, но nógаru-ru ‘спасаться бегством’, ‘мочь бежать’ ( ~ эск. ны-гуг’ак’а ‘отходит’, ‘отъезжает’, тюрк. jügür- ‘бежать’, венг. nógаt ‘подгонять’, ‘торопить’; ср. и слав, ног-а). Такой перелом (i > o под влиянием последующего -а-) можно назвать неполным, так как тут имеет место лишь частичное уподобление гласного.

Под влиянием последующего -а- звук i может переходить и в u: *jigam- > igam-/jugam- ‘искривляться’, ‘изгибаться’ ( ~ тур. iğil- ‘быть согнутым’, ‘гнуться’, эвенк. [x]икэн ‘грудная клетка’, индонез. igа ‘ребро’); *jibari > ibari/jubari/jumаri ‘моча’ [ ~ якут. iбар-сiбар ‘мелкими каплями’, индонез. tjеbаr-tjеbur ‘плюх!’, ‘бултых!’ (индонез. tj- (ч) и dj- (дж) соответствуют Я j-: jаni ‘смола’ ~ индонез. tjan ‘черная смола": jаkаrа ‘семья’ ~ индонез. tjаkаl ‘родоначальник’, ‘предки’; ikаri ‘якорь’ ~ индонез. tjаkаr ‘лапа с когтями’, djаngkаr ‘якорь’)]; *jimë > imë/jumë ‘сон’ [ ~ тюрк. jum-/jüm- ‘закрывать’, ‘зажмуривать’, эвенк. a:ми, коми yн[м-] ‘сон’, индонез. tjémé ‘слепой (с внешне неповрежденными глазами)’].

Учитывая, что переход i, ï > u, a, o в разных языках происходит неодновременно, слова ДЯЯ с i или ï в первом слоге мы вправе сопоставлять и со словами тех языков, где перелом уже совершился: simа ‘остров’ ~ кор. сом [ < cp.-кop. sуёm (SМ, 117)] ‘остров’, айну suma ‘камень’ (в диалектах shumа), эск. сяма ‘там’ (внизу, у воды), нен. ceмбe(cь) ‘держаться на поверхности не проваливаясь’, ‘не тонет’.

Мïnа ~ венг. mind, кор. мода ‘все’, ‘всё’; более поздняя форма minnа осмысляется как слово с эмфатически удлиненным n:, хотя исторически -n:- могло появиться в результате ассимиляции *-nd- (mïnna < *mïnda). Южное möne (М, 877) ‘все’ ~ монг. mеnе ‘множество’.

Рit- ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’, рit-аs- ‘погружать (в жидкость)’, ‘пропитывать’, ‘воспитывать’; рit-аr- ‘расти’ (о ребенке) ~ протоурал. рitä ‘держать’, ‘содержать’, прото-драв. рit ‘молоко’, рit- ‘содержать’, эск. питак’ук’ ‘растет’, ‘цветет’, ст.-слав, numu, и.-е. *pi:-, но тюрк. bаt- ‘погружаться’, ‘нырять’, др.-инд. pá:ti ‘пьет’ (ср. халка битүүлег ‘новогоднее угощение"). Подобные слова нередки в ДЯЯ, что подтверждает мнение болгарского лингвиста проф. Ст. Младенова о том, что в японском языке имеется не менее ста древних корней, общих с индоевропейскими языками [см. 53].

Некоторые сопоставления представляют интерес и для истории материальной кyльтуpы. Так, лишь в эпоху бронзы и железа глагол sаbï/sаbu-ru мог получить значение ‘покрываться патиной’, ‘ржаветь’ ( ~ ханты sаmу, эвенк. сэмту, коми сiм, монг. ĵibi, бур. жэбэ ‘ржавчина’). Эск. сявихтa ‘кузнец’, сявик ‘нож’, по-видимому, являются заимствованными культурными словами. То, что индонез. sаbur ‘тусклый’, ‘неясный’, эвенк. сэвэр, кор. сапсап ‘шершавый’, монг. čаbidаr ‘игреневый’, нен. сямда ‘покрыться копотью’ как будто не применяются в отношении металлов, свидетельствует о том, что корень этих слов употреблялся в этих языках и в каменном веке.

Приведенные сопоставления не означают, что ДЯ а первого слога регулярно соответствует бур. э, коми i и т. д. Наоборот: учет перелома i (полного и неполного) в первом слоге дает возможность объяснить отсутствие регулярного соответствия там, где его можно было ожидать. Это относится и к фонетически не обусловленному переходу i/ï > a, u и т. п.

Хотя переход *i > a и не считается японскими лингвистами правилом, родство ряда сходных корней с i и с a в первом слоге давно замечено. Так, sаbu ‘ржаветь’ сопоставляют с mi-sibu ‘ряска на воде’ [J, 339] (ср. НЯ sibu-irо ‘рыжевато-коричневый цвет’). Если sаbu произошло от sibu, то такое преобразование нельзя назвать фонетически обусловленным переломом i. Это вид корнеобразования. (Фонетически не обусловленный перелом известен и в монгольских языках.) В до-письменный период (при появлении земледелия) наряду с kir-u ‘резать’ появилось и kаr-u ‘косить’ и т. п.

Во многих словах ДЯЯ переход *i > a произошел уже давно, и слова с а в первом слоге не имеют вариантов с i. Однако сопоставления с языками, сохранившими древнее i, дают возможность восстановить праформу: раgi ‘нога’, ‘голень’ ~ кор. раl ‘нога ниже щиколотки’ (ср. тур. bасаk ‘нога’, ‘голень’), эрзя пильге ‘нога’. Праформа *pilga претерпела перелом i еще в протокорейско-японском состоянии. Избавляясь от стечения согласных, ДЯЯ сохранял начальнослоговое -g-, а древнекорейский с его тенденцией к превращению двусложного имени в односложное отбрасывал последний слог. Nаr-u ‘плодоносить’ ~ кор. натха ‘рожать’, ‘родиться’, ‘нести яйца’, бур. нарай-ха ‘рожать’, нарай ‘новорожденный’, эвенк. нираи-ла- ‘родить’, нирэй ‘новорожденный’, якут, ньuрэй ‘новорожденный теленок’, эск. на ‘мать’. Sаs- (о естественном самопроизвольном действии) ‘падать’ (о лучах), ‘расти’ (о ветках, побегах) (ср. НЯ ‘колоть’, ‘пронзать’) ~ индонез. sаsаr ‘нацеливаться’, маньчж. си:си- ‘совать’, ‘втыкать’, ‘насаживать’, кор. ссо- ‘падать’ (о лучах), ‘жалить’, тюрк. sïs/šïš ‘вертел’ и sаšur ‘нанизывать, чередуя одно с другим’ (ср. кор. саль ‘жало’, ‘стрела’).

Конечно, не всякое а в первом слоге заменило собой древнее i. В тех словах ДЯЯ и их иноязычных соответствиях, где имеется только а, нет оснований предполагать древнее *i.

§ 9. Вопрос о слоrофонеме

Время от времени в лингвистической литературе поднимается вопрос о слогофонемах в ДЯЯ. Как правило, сторонниками этой точки зрения оказываются лингвисты, не являющиеся специалистами по ЯЯ. Так, акад. Л. В. Щерба писал: «...можно себе представить язык, в котором все слоги открытые и состоят из одного какого-либо согласного и гласного a, и в таком языке фонемами будут , , , ša и т. д., а не будет отделяться сознанием. В известном отношении к подобному состоянию, по-видимому, приближался древнеяпонский язык, что и отразилось на японском алфавите» [61, 8].

Разумеется, если мы имеем дело с языком, в котором есть только один гласный (безразлично какой, раз гласные не различаются), и каждый согласный сопровождается этим гласным, мы должны будем признать наличие в нем слогофонем. Число их будет равняться числу согласных, иначе говоря, — числу слогов, состоящих из согласного плюс гласный. Однако в ДЯЯ было не только а, но и еще семь гласных. Все они дифференцировали значения. Разных слогов насчитывалось 88, а в раннем ДЯЯ еще больше — по крайней мере 110 — число для фонем слишком большое.

Вместе с тем — и это самое главное — в языке со слогофонемами морфологические границы должны проходить по границам слогов. Морфема может быть равна слогу, быть двусложной, трехсложной или даже четырехсложной, но она не может быть меньше слогофонемы, т. е. не может состоять только из согласного или гласного, не равного слогу. Очевидно, что слова в языке со слогофонемами были бы очень длинны, что крайне неэкономно. Но теоретически нельзя отрицать возможности существования языка со слогофонемами при любом количестве гласных. Ведь вовсе не обязательно считать, что каждый звук должен быть непременно особой фонемой. Фонемой может быть, например, дифтонг, если он не разделяется морфологической границей, стечение согласных, тождественных по месту образования (типа рf, , mb, nt, nd).

Казалось бы, что условию «морфема не меньше слога» удовлетворяют корни китайского языка и — еще в большей мере — китайские заимствования в японском, поскольку они фонетически упрощены. Однако для суждения о фонеме в таких языках, как китайский и вьетнамский, имеется еще один критерий, отсутствующий в японском, — рифма. Сам акад. Л. В. Щерба, отмечая, что в китайском рифмуется не целый слог, а лишь его последняя часть (так называемая финаль), говорил, что «наличность понятия рифм в китайском языке свидетельствует все же о каком-то двучленном делении китайских „словозвуков“» [62, 453]. Ясно, что рифмоваться может как минимум фонема, а не ее часть. Во вьетнамском стихосложении слоги с трифтонгами могут рифмоваться со слогами с дифтонгами, т. е. в рифмовке не участвует не только начальный согласный, но и первый элемент трифтонга. Значит, слог не является фонемой и в этих языках.

Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы в ДЯЯ считается тот несомненный факт, что носители языка, в котором нет закрытых слогов и стечений согласных, не в состоянии произносить согласный без гласного. Можно ли считать фонемой звук, который носитель языка не в состоянии произнести? [см. 60, 3]. На это можно ответить: если фонема не является отдельным словом, произносить ее изолированно нет необходимости. Носители современного русского языка не могут произнести звонких согласных б, д, г без гласного призвука, так как в исходе слова они уже оглушены. Это значит, что в данной слабой для них позиции они не отличаются от глухих. Но звонкие согласные не перестают быть самостоятельными фонемами потому, что отличаются от соответствующих глухих в сильной позиции — перед гласными и сонантами. Согласные в ДЯЯ существовали только в сильной позиции — перед гласными. В исходе слога они были в ПЯЯ (что видно из сопоставлений с другими языками), но затем выпали или стали относиться к последующему слогу (если при устранении стечения двух согласных между ними вставлялся «паразитический гласный»).

Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы можно было бы считать слоговой характер агглютинативных суффиксов, префиксов и частиц. Однако при слиянии двух слов, второе из которых начинается с гласного, в ДЯЯ происходило устранение зияния — один из гласных, чаще первый, выпадал. Так, вместо wа-gа imo ‘моя милая’ в «Манъё:сю:» часто встречаем wаgimo (wа ‘я’, -gа ~ суффикс притяжательного падежа, imo ‘милая’ — имя существительное). Очевидно, что в wа-g-imo морфологические границы вычленяют согласный -g- как формант падежа принадлежности.

Кроме того, глаголы и прилагательные имеют в ДЯЯ в основном флективное спряжение, при котором морфологическая граница между корнем глагола и окончанием проходит между согласным и гласным: tör-u ‘беру’, ‘берешь’, ‘берет’ и т. д. — tör-i ‘беря’ — tör-е ‘бери!’ и т. д. При таком спряжении конечный гласный имеет определенное грамматическое значение — является служебной морфемой, присоединяемой к корню. Корень глагола не может произноситься и употребляться отдельно, но это не аргумент в пользу теории слогофонемы: ведь и русский корень бер- так же не применяется отдельно, как и ДЯ tör-, хотя и состоит из звукофонем.

Если мы подвергнем морфологическому анализу неизменяемые, казалось бы, имена и сравним их с соответствующими глаголами и другими именами, близкими по значению и звучанию, то увидим, что и в них нередко можно найти общую с другими словами часть с согласным исходом плюс словообразующий гласный: аm-i ‘сеть’, аm-u ‘плести’, аma ‘рыбак’ (этимологически ‘плетельщик’). Независимо от того, будем ли мы членить аma на две морфемы или нет, с фонологической точки зрения аma отличается от аmu одной гласной фонемой.

Что касается японского алфавита, сложившегося в IX—XII вв., то он является слоговым потому, что состоит из упрощенных начертаний тех иероглифов, которые в VIII в. применялись в роли слоговых букв. Таким образом, его слоговой характер объясняется экстралингвистическими, историческими причинами.

Е. Д. Поливанов писал: «В языке же, где есть ku, , tu, , конечно, элементы слога могут выделяться и морфологизироваться, но раз k и t отдельно не представимы, на них можно смотреть приблизительно так же, как на кинему палатализованности в русском, морфологизованную и передающуюся по аналогии, но невозможную без прочих работ» [54, 42]. Но дифференциальный признак палатализованности — приближение языка к нёбу — является одним из движений органов речи, которые производятся одновременно при произнесении мягких согласных. А k и t представляют собой особые фонемы, предшествующие по времени произнесения гласному [подробнее см. 59, 28-32].

Теория Н. Я. Марра о диффузных звуках побудила некоторых лингвистов обратиться к ДЯЯ как к языку со слогофонемами, т. е. как к языку, стоящему якобы на более ранней стадии развития, чем языки со звукофонемами: «Во многих типах и группах языков, в том числе и языков культурных народов — языков, самым широким образом распространенных в современном мире, — делимость потока речи не доведена до такого дробного деления, как звукофонема. Полистадиальность здесь обычно сказывается в том, что, вследствие тех или иных условий, несколько звуков выделены уже как звукофонемы, другая же часть их существует в виде еще слогофонем, обычно типа открытого слога, т. е. согласный + гласный. Отношение в этих языках между числом звукофонем и слогофонем оказывается колеблющимся в очень широких пределах. Наиболее архаичными в этом случае будут те языки в которых немногие звукофонемы еще только начинают выделяться из слогофонем и почти еще не выделились (таков, например, японский язык)» [48, 38—39].

Но самостоятельность звукофонем в ДЯЯ подтверждается не только тем, что они могут быть морфемами, но и их ролью при различении родственных корней (см. § 11).

Проф. Е. М. Колпакчи, большой знаток истории ДЯЯ, писала: «...в древнеяпонском мы должны предположить предшествующую стадию, характеризуемую безразличием огласовки» [4, 84].

Однако сотни соответствий с другими языками, в том числе и по гласным, показывают, что «стадии безразличия огласовки» не было не только в ПЯЯ с его восемью гласными, но и в более древний период контактов с другими языками урало-алтайской семьи. Открытые слоги в ДЯЯ — явление не исконное, а вторичное, связанное со смешением языков, устранением стечений согласных под влиянием субстрата.

Письмо

§ 10. Иероглифика и силлабика

До проникновения в Японию китайских иероглифов (во второй четверти первого тысячелетия н. э.) своего письма в стране не было. Правда, впоследствии находили слоговые письмена, относящиеся якобы к «эре богов», т. е. к мифологическому периоду. Но современный анализ по восьми гласным показывает, что это сравнительно поздняя подделка, ориентирующаяся на слоговой алфавит — «Таблицу 50-ти звуков» (т. е.. слогов), сложившийся в IX в., когда из восьми гласных осталось только пять. Но если бы эти письмена действительно относились к более древнему периоду, чем IX в., они неминуемо должны были бы отражать восьмигласную:систему, т. е. насчитывать минимум 88 силлаб, а не 48.

Тексты первых крупных памятников ДЯЯ написаны китайскими иероглифическими знаками, часть которых обозначает корневые морфемы или слова, остальные — слоги. Например: ШlйЗjfëШ Sin (jаtukо?) Jаsumаrö mагvоsu (iрu?) (К III, 42) ‘Вассал (paб? = я) Ясумаро говорит’. Знаки Ё ‘вассал’ и В ‘говорить’ не содержат сами по себе никаких указаний на то, как могли произноситься обозначаемые ими слова. Их чтение восстанавливается по аналогии с другими сходными предложениями, записанными по слогам. Но не все комментаторы читают их одинаково. Так, одни полагают, что автор, говоря о себе, должен был употребить глагол с вежливо-скромным оттенком значения mаwоsu, другие — нейтральный iрu. Знак Й (ср. jаsu-ki ‘простой’) обозначает первую морфему сложного слова — имени автора. Но нельзя сказать, что этот знак применен здесь в качестве слоговой буквы, так как значение иероглифа сохраняется, хотя в произношении сомнений нет. Лишь знаки 73 ma (‘10000’) и IS (‘товарищ’) употреблены здесь как слоговые буквы, т. е. независимо от значения морфем, которые они обозначают в китайской письменности. Ма-rö ~ мужское имя, встречающееся и самостоятельно. В «Манъё:сю:» оно пишется uā. Такая система письма, при помощи которой каждый слог ДЯЯ записывался любым из целого ряда омонимичных знаков, называлась мана (‘настоящие имена’), впоследствии — манъё-.гана (‘временные названия, [примененные в] «Maнъë:cю:»’, в отличие от «постоянных», иероглифических).

Проанализируем с точки зрения соответствия между звучанием и написанием песню 854 из «Maнъë:cю:», записанную только маной:

Таmаsimа-nö ‘В Тамасима,
Кönö kараkаmi-ni В этой реки верховьях,
Вl ■ Iре-ра аrеdö [Мой] дом хотя и есть,
Кimi-wо jаsаsimi Вас постеснявшись,
Аrараsаzu аriki [Его я] не открыла’.

Форма танка (короткой песни), состоящей из пяти стихов, требовала применения пяти синтагм длиной в 5—7—5—7—7 слогов. Каждому слогу на письме соответствует отдельный знак. Но в третьем стихе находим шесть знаков, а в пятом — восемь. Думаю, что нарушения метра тут нет, так как при соседстве двух гласных один из них выпадал (см. § 7). Иначе говоря, можно думать, что третий и пятый стихи фактически произносились iрераrеdö и агараsаzаriki (такое слитное произношение сложного сказуемого подтверждается тем, что в других стихотворениях -zu + -a пишется как один слог -zа-). В третьем стихе при чтении его в пять слогов сливаются подлежащее и сказуемое, т. е. не возникает сложного слова, даже окказионального. Думаю, что «лишний» слог на письме поставлен исходя из морфологического принципа, что нередко встречается в «Maнъë:cю:». Если бы увеличение числа слогов в стихе было возможным, то встречались бы стихи по шесть и восемь слогов без стечений гласных. В действительности же в большинстве случаев графического «удлинения» стиха конечный гласный одного слова сопровождается начальным гласным следующего: tаdа-ni арu mаdеni (М, 3584) ‘до тех пор, пока fмы не] встретимся лично’, kоjеtе zö а-gа kuru (М, 3589) ‘[горы] перейдя, я прихожу’, iто-tö аrlsi (М, 3591) ‘с любимой был’, imö-mö аrаnаku ni (М, 3593) ‘даже любимой не было’, Мukо-nö urа-nö (М, 3595) ‘бухты Муко’ и т. п.

Однако нельзя сказать, что выпадение одного гласного на стыке слов во избежание стечения гласных было обязательным. Встречаются стихи, где такого выпадения нет (т. е. общее число слогов не превышает пяти или семи), что было возможно благодаря наличию паузы, например между подлежащим и •сказуемым.

Иногда выпадение гласного отражается и на письме: а-gа тораnаkuni (М, 3587) ‘я и не думаю’ (тораnаku вместо отораnаkа), но таких случаев явно меньше.

Правила письма мaнъë:гaнoй можно сформулировать так: а) при стечении гласных в одном слове происходит выпадение одного из них; два соседних слога превращаются в один: Маturаgаtа (М, 868) ‘волость Сосновой бухты’ (вместо Маtu ~ urа-аgаtа); б) каждый слог слова (в том числе и последний) записывается отдельным знаком, независимо от того, с какого звука начинается следующее слово того же стиха. Видимо, это делалось для того, чтобы облегчить читателю членение стиха на слова, а не для более точного отражения звучания,, т. е. именно по морфологическому, а не по фонетическому принципу.

Многие знаки мaнъë:гaны обозначают слоги, которые в той или иной мере соответствуют звучанию китайских морфем, записываемых этими знаками, причем конечный согласный китайского слога отбрасывался: Я mаti читалось mа, ffi nаm. — nа, u поfj — по, i? kар — kа, * mаt — mа, Щ tоk — tо, а китайскому дифтонгу соответствовал монофтонг: u jао применяется для записи японского слога , =ē mао — для записи то, * tаl ~ для записи и т. п.

В IX—X вв. когда количество лексических заимствований из китайского возросло, такого рода знаки стали передавать-звучание канго точнее. То, что в мaнъë:гaнe читалось (Щ, впоследствии передавало слог с дифтонгом — rеi; ср. также: (Щbеi, то (€) — mаu, га (й.) — гаu или r’аu, jе (Щ— jеu.

Но употребление таких знаков стало при этом принципиально иным: в мaнъë:гaнe при записи японских слов они играют роль слоговых букв. а, используясь для записи заимствованных слов, обозначают их морфемы как единство звучания иi значения.

Когда точн начинается история письменности в Японии, — сказать трудно [см. J, 23[. Введенная китайскими и корейскими иммигрантами иероглифика продолжала оставаться китайским письмом, пока ее знаки не стали употребляться в текстах как: слоговые буквы. Следует отметить, что помимо указаний на. произношение японских слов из таких текстов мы получаем; неопровержимые данные о порядке морфем в словах и предложениях в ДЯЯ. Между тем в обычном тексте на камбуне знаки располагаются в порядке, характерном для китайского-предложения.

В немногочисленных заимствованиях, зафиксированных в памятниках VIII в., конечные согласные не отбрасываются, а снабжаются добавочным гласным: ЗЕЛН-JJЛ (М, 3827) gо-го ~ ku-sаmu... sugu-rоku ( < *fjo-lok-sam... sиrjlоk) ‘5—6—3... ду-пель-шесть’ (об игре в кости). Очевидно, что китайский диаvtект, ныне называемый У, из которого производилось подобные заимствования, еще имел тогда начальное tj- ( > ДЯ g-), конечные -р, -t, -k, m-, n-, f]-, а само название диалекта звучало *//o > Я (произношение слов, заимствованных из диалекта У, называется gооп).

Среди знаков мaнъë:гaны есть и такие, которые обозначают односложные корни ДЯЯ: ’Л kо ‘ребенок’, > b kо- ‘маленький’ (префикс), # > ‘мука’, fffi ‘корзина’. Когда эти знаки употреблялись в своем собственном значении, названном здесь, они оставались идеограммами, не превращаясь в буквы фонетического назначения. Если же ими писались слоги в словах совсем другой семантики, они становились функционально равными слоговым буквам. Ясумаро, записавший «Кодзики» со слов сказителя, для облегчения чтения делал примечания, указывая, какие знаки надо читать как слоги (в его формулировке оtö-iюо тоtе [wijö] ‘[пусть будут] звуками’).

Нельзя сказать, что текст без знаков-букв был вовсе лишен указаний на грамматические форманты. Знак 2- (японизирован-ное чтение sj) обозначал формант родительного падежа -по, u — частицу то ‘и’, ‘также’, ffi — формант деепричастия -tе, № — связку nаri или вообще заключительную форму глагола. Отражены в иероглифическом тексте и некоторые счетные слова. Так, отрывок itfc—föWЗР, вне всякого сомнения, читается könö рutараsirа-nö kаmï-то (К, 26) ‘и эти двое богов тоже’. Далее Ясумаро пишет просто tt—ft > ‘эти два бога’, опуская счетное слово раsirа.

Некоторые китайские предлоги соответствуют японским формантам падежей. Так, -fë ‘в’ обозначает -яг —суффикс да-тельно-местного падежа: Rй, очевидно, читается kökö-ni ‘и вот’, ‘тогда’, ‘тут’; uЁifë — umi-nö раtе-ni (К, 73) букв. ‘в рождений конце’ (т. е. ‘рожая в последний раз’). Знак u обозначает суффикс выделительного падежа -ра: itu kö-ра (К, 120) ‘это’, ‘он’.

При сличении иероглифического текста памятников с их переводом на ДЯЯ, восстановленном современными филологами, бросается в глаза, что ряду слов перевода в оригинале ничего не соответствует. Так, в переводе чрезвычайно много разных показателей вежливости как в отношении лиц, к которым обращаются, так и в отношении лиц, о которых идет речь. Например: ЯЗС (К, 120) комментатор читает sönö mi-ui-ni (К, 120) ‘ее почтенному отцу’; u прочитано mаwоsitаmарiki (там же) ‘промолвить изволила’ и т. п. Думается, что в эпоху родового строя говорили проще. Авторы подобных реконструкций полагают, что Ясумаро, записавший «Кодзики», просто не передавал, сократил подавляющее большинство вежливых вспомогательных глаголов и аффиксов, потому что, во-первых, для них не нашлось китайских эквивалентов и, во-вторых, их запись по слогам потребовала бы слишком много места и времени. Правильнее, однако, поступают новые комментаторы, читающие эти знаки соответственно sönö tlti-ni (К III, 139) ‘ее отцу’ и iрiki ‘сказала’. Ведь для префикса вежливости тi-Ясумаро нашел эквивалент — знак u (‘высочайший’): uïïi mi-mötö (К III, 95) ‘[в] почтенное местожительство’ (бога Суса-ново). Значит, в тех местах текста, где этого знака нет, не было, видимо, и префикса mi-.

Знаками-буквами пишутся имена собственные, а также названия предметов, имеющих магическое значение: JlШ (К III, 96) рirе ‘платок’ ( < ’плавник’). Им надо взмахнуть три раза, чтобы избавиться от змей или ос. Знаками-буквами передаются сказуемые в заклинаниях: ft^ШШ&Ш&ftuШЗimЗï- (К III, 96) Uti-ра роrароrа, tо-ра subusuЬи ‘Внутри [пусть будет] свободно-свободно, а снаружи — тесным-тесно’.

То, что для некоторых грамматических морфем ДЯЯ нашлись соответствующие знаки, не значит, что они применялись везде, где этого требовала грамматика ДЯЯ. Частота их употребления определялась грамматикой китайского языка (вэнь-яня).

По слогам в «Кодзики» записаны и песни, сочиненные тем или иным героем эпоса.

Таким образом, выходит, что слоговое письмо применялось там, где было важно донести до читателя не только смысл, но и звучание, где замена данного слова синонимом была бы нежелательной.

К древнейшим надписям, использующим мaнъë:гaнy, относится зафиксированное примерно в VI в. название храма Ш^rу u’ā Osisaka[-nö\ mljа и др. В подобных записях собственных имен один знак независимо от своего значения передавал только один слог японского слова. Однако позже, в эпоху Нара. одним иероглифом стали писать японские слова (в том числе и многосложные), синонимичные тем китайским словам, которые записывались данным иероглифом. Китайское чтение иероглифа тут уже не принималось во внимание. Так, знак ? мог обозначать или слог si (любого слова с этим слогом) или слово ‘ребенок’, синонимичное китайскому слову цзы, обозначаемому этим же знаком. Сложность такой системы письма усугублялась тем, что знак, например & kаnе ‘металл’, мог быть употреблен для обозначения любой морфемы, звучащей kаnе, независимо от ее значения: йИ kаnе-turuwаsurе-kаnе-turu ‘трудно было забыть’ значение иероглифов ‘металлический журавль’ никак не учитывалось); И ikаri ‘якорь’ (значение иероглифа ‘гнев’); лрйЗй jama\a\to ‘страна Ямато’ (значения знаков ‘восьми пядей след’). Есть и случаи, когда два знака обозначают односложное японское слово: tëf а (междометие), uu mё ‘морские водоросли’. Два знака могли обозначать и одну двусложную морфему: ’Рu nuru- ‘тепловатый’. Впрочем, в подобных случаях мы скорее всего имеем дело с идеограммами, так как по иероглифам можно судить о значении слова, даже не зная его японского звучания. Были и написания шуточного характера: л-f— (‘81’) обозначало слоги kuku (независимо от значения слова, в которое они входили, поскольку kuku могло значить ‘9[X]9’).

Однако чаще один слог записывался одним китайским знаком. Сначала для обозначения какого-либо слога употреблялось ограниченное количество знаков, затем — по мере усвоения все большего числа иероглифов — их число росло. Так, для передачи слога в посмертных документах императрицы Суйко (VII в.) употреблялось три знака, в «Нихонги» — около двадцати, в «Maнъë:cю:» — свыше десяти, но к концу VIII в. широко употреблялись только три знака, наиболее легких для написания. Такой отбор и создал условия для появления в IX в. двух азбук — катакана и хирагана, которые возникли не непосредственно из иероглифов, а именно из знаков мaнъë:гaны [катакана — путем упрощения уставного написания (л kа uз №), хирагана — из скорописного начертания иероглифов (* > kа)].

Но и после того как эти азбуки сложились (к ним можно причислить и хэнтайгану с ее более вычурными знаками, применяющуюся в больших надписях, на вывесках, в каллиграфии), мaнъë:гaнa, хотя и ограниченно, продолжала применяться в течение нескольких веков. Да и в современной письменности мaнъë:гaнoй по традиции пишутся многие фамилии, имена, топонимы и даже некоторые имена нарицательные: -ХЭfc. ‘Кумэ, Кубо’, uu ‘[п-ов] Ното’, u ‘Исэ’, SS Furо ‘ванна’, mudа ‘зря’, %u kеgа ‘рана’ и т. п.

Филологи XVIII в. так называемой Национальной школы (Коkugаku) нарочито писали многие слова мaнъē:гaнoй.

Изучение манъё.таны осложняется тем, что чтения иероглифов брались не из одного, а из нескольких китайских диалектов, иногда через посредство корейского. В «Кодзикк» преобладает gооп ~ произношение диалекта У (современный район Шанхая — Нанкина), в «Нихонги» — kапоп (букв, ‘ханьские звуки’), т. е. применяется произношение северного диалекта. В более древних текстах отражено китайское произношение эпохи Чжоу (знаки Ш ki, 73 tо, & га, Ж gа, jа и т. п.). В результате один и тот же знак мог применяться для обозначения разных слогов, например: Ж. — для gа, gё или gï. Если заимствование производилось из одного диалекта, но в разные эпохи, мaнъë:гaнa могла отражать фонетические изменения, происходившие в этом диалекте. Недаром она используется для восстановления звучания китайских слов того времени.

В манъё.гане были специальные знаки для передачи слогов т: начальными звонкими. Правда, нередко такие слоги обозначались знаками для слогов с начальными глухими, но обратное встречалось редко.

В эпоху Хэйан были случаи применения манъё.ганы для указания на различия по ударению.

Таким образом, система письма в древней Японии была смешанной по своему характеру. Значительная часть написанного в то время (если не большая часть дошедшего до нас) представляет собой перевод на старописьменный китайский язык (вэньянь). Если учесть, что грамотные люди читали в то время и китайских классиков и буддийскую литературу на китайском языке, придется признать, что большая часть того, что писалось тогда в Японии, и львиная доля того, что читалось, было написано на вэньяне. Однако при чтении вслух все это, кроме ритуальных буддийских текстов, сразу переводилось на ДЯЯ. Поэтому написанное на камбуне, в том числе и китайская литература, не считалось в полной мере текстом на иностранном языке. Это было скорее всего одним из способов записи речи вообще — наиболее компактным и понятным для лиц разных национальностей, которые читали его вслух по-своему, подобно китайцам, носителям разных диалектов.

Были в Японии и свои писатели, писавшие на камбуне даже стихи. Антология таких стихов uuМ «Кwаlfшsаu» появилась в свет почти одновременно с «Манъё.сю:».

Еще ученый XVIII в. Исидзука Тацумаро обратил внимание на то, что не все омонимичные, казалось бы, знаки манъё.ганы применялись в текстах VIII в. для написания слогов, которые впоследствии стали звучать одинаково. Оказалось, что для 21-го слога есть две серии знаков. В каждом слове с одним из этих слогов применялся любой из имевшихся знаков, но только одной серии.

Работа Исидзука оставалась неопубликованной. На нее обратили внимание лишь после появления работ Хасимото Син-кити, который вскрыл и причину указанного явления — разное произношение 21 пары слогов, зависящее от разных гласных ДЯЯ [см. 31]. После этого восьмигласие ДЯЯ было широко признано и использовано для этимологии и исторической грамматики.

Лексика и словообразование

§ 11. О родственных корнях

Корни ДЯЯ большей частью не являются изолированными, а входят в группы близких по звучанию и значению комплексов. Так, isi ‘камень’, isо ‘каменистый берег’, isа-gо ‘песок’ [где -gо ( = kö) ‘мелкий пpeдмeт’ < Ao ‘ребенок’] не случайно имеют две общие фонемы и сходную:семантику.

Мi (срединная форма глагола mi-ru ‘видеть’) и тё/та-*глaз’ тоже близки.

Названия шести чисел образуют пары с разными гласными:

рitö ‘один’ mi ‘три’ ‘четыре’ рutа ‘два’ mu ‘шесть’ ‘восемь’

Слово, обозначающее удвоенное число, образуется путем замены i на u, ö на а.

Общеизвестна пара ачi ‘старший брат’ — аnе ‘старшая сестра’.

Использование разных гласных для различения двух близких слов присуще маньчжурскому языку: аma ‘отец’ — еmе ‘мать’ ( ~ ДЯ ото ‘мать’); hаhа ‘мужчина’ — hеhе ‘женщина’ ( ~ Я kаkа ‘баба’) и т. п. Использование приема перегласовки как средства словообразования в алтайских языках отличается регулярностью и распространяется также и на часть заимствованной лексики.

Но в ЯЯ такой регулярности нет. Один и тот же способ различения крайне редко повторяется дважды, и то только в том случае, если семантические различия в обеих парах слов совершенно аналогичны (как в числительных). Отсутствие регулярности, объясняемое индивидуальным, не повторяющимся более смысловым различием между корнями, не позволяет считать звук, один или два раза различающий корни, словообразующим формантом. Так, mi ‘три’ и mu ‘шесть’ мы не можем расчленить на корень *m- и форманты -i и -u. Перед нами два родственных корня (mi и mu), т. е. нечленимые морфологически морфемы, близкие по звучанию и значению, но не восходящие к общему предку. Иначе говоря, у нас нет оснований предполагать, что в идентичных фонетических позициях из общего корня могли бы развиться два чем-то различающихся корня. Значит, в таких случаях мы имеем дело не с суффиксацией, а с корнеобразованием. Даже в и mi нельзя обнаружить внутреннюю флексию.

Морияма Такэси в статье «О соответствии ö—u как реликтовом явлении в древнюю эпоху. Опыт исследования дифференциации значений», отмечая, что в ряде случаев по-разному огласованные слова семантически близки, сопоставляет в этом плане и такие слова, как ‘глаз’, mi-ru ‘видеть’ и mör-u ‘нянчить.’ (т. е. ‘присматривать’); mаге ‘толпа’, ‘стая’ и mörö ‘все’ [см. 36, 6—7]. Общим для последней пары является значение «группа одушевленных однородных предметов» [ ~ кор. мурu ‘толпа’, ‘стая’, ‘рой’, кирг. мурвл ‘обилие’, нан. мa:poн ‘косяк (рыбы)’]. К последним в качестве РК я причисляю и möri ‘роща’ (как «группа неодушевленных однородных предметов»). В хантыйском слове мерu, имеющем значения ‘тол па’, ‘стая’, ‘табун’, ‘рощица’, общим является семантический ком-понент «скопление однородных предметов». Видимо, в прото-японском и протокорейском языках этот корень расщепился посредством перегласовки (кор. морэ ‘песок’). Для ДЯЯ такой способ был неизбежен, так как конечнослоговые согласные в нем отпадали. Следовательно, нужны были иные средства для дифференциации корнеслов.

Перегласовка использовалась и для образования многих: глагольных РК:

  • kazu ‘число’ : kazop-ë ‘считать’;
  • kok-u ‘молотить’, ‘теребить’ : kak-u ‘скрести’;
  • kik-u ‘слушать’ : kag-u ‘обонять’;
  • mor-u ‘капать’, ‘накладывать’ : mаr-u ‘испражняться’;
  • mëgur-u ‘обходить кругом’ : mag-e’/mag-u-ru ‘сгибать’;
  • nap-u ‘вить’ : napa ‘веревка’ : nape’ ‘росток’, ‘рассада’;
  • tir-u ‘осыпаться’ (о листьях), ‘падать’ (о снеге) ( — кор. mmэр-эдu- ‘опадать’, ‘осыпаться’, эвенк. торока- ‘пылить’), tiri ‘пыль (крупная)’ ( ~ индонез. tjirit ‘навоз’, ‘грязь’, ‘мусор’, коми чup[й-\ ‘крупяной снег’) : tur-u ‘вешать’, ‘подвешивать’, ‘удить’ (- ~ индонез. turun ‘спускаться’, ‘падать’), turi ‘удочка’ (—монг. tuiu ‘столб’), turugi ‘меч’ [—маньчж, mуpу ‘ремень, на который подвешивается меч’, горно-алт. mу-лунг ‘коса’ (волосы), индонез. tuli-tuli ‘шнур (для привязывания ножен криса к поясу)’, эвенк. mуmэ-кэн ‘меч’ : tare/tar-u-ru ‘свешиваться’, ‘капать’ [ — кор. tai- ‘вешать’ < cр.-кор. tэl-(SМ, 97), тюрк. tara- ‘расчесывать’, ‘рассеивать’, tarï- ‘сеять’]. Общий семантический компонент у всех глаголов типа tVr-«падать (свешиваться) сверху вниз».

РК образовались путем замены не только гласных, но и согласных:

  • pit- ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’ : pidi ‘грязь’ ( —хак. niде- ‘пачкать’, ‘грязнить’, монгор. рudаō ‘грязный’);
  • kata- ‘твердый’ : kadi ‘кузнец’;
  • kapa ‘кожа’ : kapi ‘ракушка’ : kabi ‘колос’;
  • kaji ‘весло’ : kadi ‘руль’ (—нан. кудэ ‘руль’, таг. gaоd ‘гребля’).

Однако встречаются и РК, различающиеся двумя звуками: na ‘овощи’, ‘зелень’ : nаmа- ‘свежий’, ‘сырой’, ‘недозрелый’ : nape’ ‘росток’ ( —монг. nа-böi ‘листва’).

Сопоставим такого рода материально близкие пары РК двух, языков:

‘овощи’ — кор. наль- ‘сырой’
nаmа- ‘сырой’ — кор. намуль ‘овощи’

Можно было бы ожидать, что слова, имеющие больше одинаковых фонем, будут ближе и по значению. Но в данном случае фонетически ближе слова, расположенные в горизонтальных рядах, а семантически — по диагонали. Думается все же, что в глубокой древности слова, более близкие фонетически, были ближе и по значению. Затем в одном из языков значения пары слов видоизменились — они обменялись одним из семантических компонентов. Это явление распространено довольно широко. Несовпадение значений затрудняет нахождение соответствий в других языках. Но поскольку такие два РК различаются между собой не особой морфемой, а фонемой (как минимум — одной), за которой не закреплено какое-либо собственное, пусть даже служебное, значение, эта фонема, участвуя в выражении лексического значения, обозначает и тот семантический дифференциальный признак, которым данный корень отличается от родственных.

Остальные дифференциальные признаки могут совпадать у нескольких РК. Так, в словах звукового типа kVgV прослеживается общее значение кривизны, сгибания:

kаgi ‘крюк’, ‘ключ’: kаgаm-u ‘гнуться’, ‘сгибаться’ ( ~ индонез. kаkï ‘нога’, мар. кагыр ‘кривой’, чув. какāр ‘крюк’, ‘клюка’, кирг. кагыл- ‘вбиваться’, ‘вколачиваться’);

kög-u ‘грести’ (нагибаясь) [—индонез. kоkоl ‘сгибаться’, ‘наклоняться’, kоkоt ‘изогнутый’, ‘крюк’, якут, кого ‘крюк’ (деревянный), тур. kök ‘корень’];

kugi ‘гвоздь’, ‘костыль’:kuguse ‘горбун’:kukur-и ‘нырять’ ( —удм. кук ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, кокырес ‘согнутый’, чув. кукāр-какар ‘искривленный’).

Если признать семантическую близость приведенных слов, то и внутренняя форма слов ktikïjkuku- ‘стебель’ (—индонез. kuku ‘ноготь’, ‘коготь’, ‘копыто’) и kukuрi ‘лебедь’ ( — тюрк. qivлi) также окажется обладающей семантическим компонентом сгибаемости. И в этих близких корнях мы наблюдаем обмен семантическими дифференциальными признаками, различающими их: фонетически слово ДЯЯ может быть ближе к одному, а семантически — к другому слову. Так, kökörö ‘сердце’ —тюрк. kökйz ‘грудь’ (ног. коькирек) и köffйl ‘сердце’, ‘желание’, ‘чувство’.

Разные группы РК не разобщены между собой, а связаны (частью фонем и одним-двумя компонентами значения). Так, значение слова kubi ‘шея’ может быть разложено на следующие семантические компоненты: 1) цилиндрический [полый] предмет, 2) нечто, сужающееся к середине, 3) нечто, могущее сгибаться (ср. тип kVgЧ): tе-kubi ‘запястье’, аsi-kubi ‘лодыжка’, kubisu/kibisu ‘пятка’, kubir-u ‘сжимать, перехватывая посередине’ (—тур. kubur ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, индонез. kеbuk ‘полая деревянная или бамбуковая трубка’, коми гум ‘полый стебель растения’, ‘все, похожее на полый цилиндр’). Ср. в осетинском:

«.k’u-.bаl ‘шея’, ‘голова’, k’sеbiï.t ‘затылок’ (относится к группе слов звукового типа kbl, обозначающих круглое)» [43].

Слово kubi имеет РК — kudа ‘трубка’ [ ~ кор. кульmmуtс ‘(дымовая) труба’, маньчж. гулдурu ‘труба’ (закрытый желоб), тюрк. qudu-{ ‘колодец (цилиндрический)’, коми куд ‘лукошко’, удз kulа ‘труба’, индонез. kuduk ‘затылок’, яв. gundаn ‘горло’]. Праформой kudа была *gulda (в языке удэ сохраняется -/-, а в ДЯЯ - -d-).

И kudа имеет общий с kubi семантический компонент — «цилиндрический предмет». Но есть и новый оттенок — «направление вниз» (см. тюрк. qudщ ‘колодец’), о чем свидетельствуют РК kudа-r-u ‘опускаться вниз’, kudirа ‘кит’, kudtt ‘отбросы’, ‘отходы’, kudаk-u ‘толочь’, ‘измельчать’ [ ~ тув. кудурук ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна), удм ~ кыд ‘отруби’, ‘шелуха’, индонез. kudung ‘об(от)резанный\ ‘искалеченный’ (ср. слав, куц-ый, осет. k’udur(on) ‘чурбан’. k’udi ‘хвост’)].

На сродство корней ДЯЯ впервые обратил внимание проф. Андо: Масацугу, который считал близкими корни слов tото ‘вместе’, tотu ‘богатеть’, tomu(ru) ‘останавливать’, tamu(ru) ‘собирать’, ‘копить’, tumu ‘складывать’. Подобных групп он привел четыре, отметив при этом, что в ЯЯ их можно подобрать очень много [см. 29, 226]. Но Андо: вовсе не считал» будто каждая группа приведенных им слов имеет один общий корень [ср. 35, 440], состоящий из одних согласных. Для приведенных выше слов он дал формулу «t + гласный + [29. 226], т.е. включал гласный в корень. Это формула звукового типа (по терминологии В. И. Абаева), наделенного рядом общих семантических компонентов.

Правильность подобных сближений можно в ряде случаев доказать наличием в других языках корней, материально близких обоим японским РК. Если же двум РК противсстоит одно слово, имеющее значение обоих японских РК, значит, можно предположить расщепление протояпонского корня на два РК или конвергенцию двух РК в один корень, имевшую м есто в прошлом в языке, с которым производится сравнение. Таким образом, вопрос о корнеобразовании в ПЯЯ и вопрос о лексических параллелях в других языках оказываются тесно связанными. Так, uлmi ‘море’ и uxmi ‘гной’ можно считать РК при учете эским. uма- ‘море’, ‘содержимое вместилища’, ‘гной’; kар- ‘менять’ > ‘покупать’ и kарi ‘ракушка’ имеют общий семантический компонент «хватать» ( ~ тюрк. qар- ‘хватать’, ‘похищать’, таг. kарit ‘держание’, ‘схватывание’, рус. хаn-аmь)^ Но и корень kарi ‘ракушка’- ~ тат. кабыр-шк ‘ракушка’, таг.. kаbibi ‘съедобный моллюск’, индонез. kераh ‘моллюск’, ‘двустворчатая раковина’. Сравнивая эти РК, надо учитывать и этнографические моменты: использование раковинных денег на

многих островах Тихого океана и характер первобытной торговли, при которой «покупающий» сам брал то, что ему нужно.

Сравнение лексики ДЯЯ с корнями других языков, контакты носителей которых с предками японцев представляются исторически и географически вполне вероятными, позволяет сделать вывод, что лексика ДЯЯ имеет много общего с лексикой полисиллабических агглютинативных языков соседних народов Восточной Азии. Некоторая (меньшая) часть этих общих корней представлена и в индоевропейских языках, в том числе и в русском.

§ 12. Словообразование

В ДЯЯ обнаруживается уже довольно большое количество сложных и производных слов (о родственных корнях см. § 11). Имена имели очень мало аффиксов (об аффиксах см. § 16). В сложных именах с атрибутивной связью:сточняющий компонент всегда предшествует уточняемому: kаjа-по ‘тростниковое поле’, kаmi-ре ‘верховье’, ‘верхняя часть’, suwе-рitö ‘гончар’ (suwе ‘керамика’), sе-nаkа ‘спина’ ( ‘спина’, nаkа ‘середина’). В качестве первого компонента сложного имени часто выступает адъективный корень: nikо-dе ‘мягкие руки’, niрi-mиго ‘новый дом’, tаkа-kï ‘укрепление на высоком месте’, sаninurТгсö opopasl-/rö uрё-ju (М, 1742) ‘с большого моста, окрашенного [в] красный [цвет]’ (см. также § 18).

Существует несколько фонетических примет сложных слов, отличающих их от словосочетаний, не связанных посредством формантов:

1) озвончение начального глухого уточняемого компонента (имеет место только при отсутствии другого звонкого в этом компоненте): tаkа-dönö ‘высокие палаты’, nаni-götö ‘какое дело’, sаsа-bа ‘листья (ра) низкорослого бамбука’, рi-ziri ‘правитель’, ‘мудрец’ (букв, ‘солнце знающий’);

2) чередование (в именном корнеслове) с -а- (в исходе первого компонента сложного слова): ‘глаз’, но mаdо ‘окно’ ( ‘дверь’); sаkё ‘рисовая водка’, но sаkаduki ‘чара’; раnе ‘лодка’ (e < *ë), но рunаkо ‘корабельщик’; uрё ‘верх’, но uраni ‘верхний груз’ (добавочный вьюк лошади); kаgё ‘тень’, ‘отраженный свет’, но kаgаjаku ‘сиять’ (jаku ‘гореть’); kаzе ‘ветер’, но kаzаmаturi ‘моление богу ветра’; ‘рука’, но tа-dunа ‘поводья’ (tunа ‘веревка’); иге ‘верхушка дерева’, но urаbа ‘листья на верхушке’; köwе ‘голос’ (формы на kсwа-появляются лишь в начале эпохи Хэйан). Чередования -bе с -bа-, -sе с -sа-, -jе с -jа, -dе с -dа- обнаружить не vдалось [см. 30, 37-42];

3) чередование (в составе отдельного корнеслова) с -ō-или -к- (в исходе первого компонента сложного слова): kl ‘дерево’, но kökё ‘вид мха’ (букв, ‘дерева волосы’); kаtni ‘бог’, но kа-mаnusi ‘настоятель’ (букв, ‘богохозяин’), kаmumisо ‘божественное одеяние’ {тi—префикс, см. § 16); tukï ‘луна’, но tu-kujо ‘лунная ночь’; umisаti ‘морская добыча’, но sаtubitö ‘охотник’: kuri ( < *kurï) ‘каштан’, но kurusu ‘каштановая роща’;

4) в сложном слове уже не действуют правила сингармонизма. В отличие от неодносложного простого слова, где не могли употребляться о и ö, е и ë\ е и е, ё и ё, в сложных словах такие «несовместимые» гласные встречались беспрепятственно даже в соседних слогах: wоtö-kо ‘мужчина’, nöbо-по ‘верхнее поле’, nikо-jökа-ni ‘улыбаясь’ и т. п. Это дает возможность отличить в ряде случаев простое слово от производного и сложного. Такие слова, как kökörö, tökörö. огла-сованы одинаково, как простые, что не подтверждает гипотезы о наличии в этих словах древнего непродуктивного суффикса -rö. Форма mёd-е ‘любя’ указывает на наличие морфологической границы между корнем с исходом на согласный и флексией -е ( < *-ë). Разная огласовка компонентов многих сложных слов свидетельствует о сравнительно позднем (лишь в ДЯЯ) их образовании;

5) если первый компонент сложного слова заканчивался, а второй начинался на гласный, один из этих двух гласных выпадал: kаnuti ( < C.kane ‘металл’ + uti ‘битье’) ‘кузнец’, tökiра (М, 805) ‘вечные cкaлы’ > ’вeчный’ «tökö ‘вечный’+ ‘скалы’), kunuti (М, 797) ‘внутри страны’ (Кkшii ‘страна’ + uti ‘внутри’), раjаmаdukарl (К, 306) ‘гонец’ ( < paja- ‘быстрый’+ uma ‘лошадь’ Л-tukарï ‘посланец’), kаrерi (К, 335) ‘подсушенный вареный рис’ ( < kare ‘засыхая’4-iрi ‘вареный рис’), tаkаma (К, 182) ‘высокое небо’ «tаkа ‘высокий’4-аma ‘небо’), könurе (М, 827) ‘вершина дерева’ ( < kö-nö-ure), utаgё (J, 117) ‘попойка’ ( < uti-agë ‘рукоплескания [во время попойки]’) и др. Таким путем образовались и некоторые служебные слова: nаri (связ-кa) < -я/ (суффикс дательного пaдeжa) + ari (‘быть’);

6) компоненты сложного слова не могли быть разделены даже минимальной паузой. Это подтверждается на материале поэтических произведений, где неоформленная часть сложного слова не может составлять отдельного стиха, слово не может начинаться в одном стихе и заканчиваться в следующем.

Иногда сложное слово характеризуется несколькими признаками одновременно. Казалось бы, одним из главных признаков сложного слова в отличие от словосочетания должно быть отсутствие у первого компонента падежного суффикса. Однако есть примеры лексикализовавшихся именных словосочетаний, содержащих суффикс родительного падежа -по, а также устаревшие к VIII в. -nа и -tn (см. §§ 25 и 26).

О слиянии оформленного определительного словосочетания в одно слово можно судить по наличию в нем перечисленных выше фонетических признаков, имеющих место лишь при едином значении комплекса: mа-tu-gё ‘ресницы’ (букв, ‘глаз волосы’), kö-nö-kurе (М, 4053) ‘полумрак в чаще’ (букв, ‘деревьев сумерки’).

При стечении гласных мог выпадать либо первый, либо второй. Так, wаgа iре ‘мой дом’ давал wаgаре (М, 816 и 837) либо wаglре (М, 841). Устранение зияния посредством выпадения одного из гласных возможно лишь при отсутствии ощутимой паузы между определением и определяемым (что вообще характерно для ЯЯ): wаgiто ‘моя милая’ и т. д.

Иногда в сложном слове сохраняются древние фонетические признаки одного из корней, исчезнувшие у него при употреблении в качестве отдельного слова. Так, древнее i находим в kitаsi/kаtаsiро ‘твердая соль’, jōkösimа/jökösаma ‘кренящееся на бок’, ‘кривда’, sаkаsimа/sаkаsаma ‘наоборот’, аkаrа-simаkаzе ‘шквал’ (но аkаrаsаmа-ni ‘внезапно’), kаkusimа-nij kаkusаmа-ni ‘таким образом’, kötösimа/kötōsаma ‘иначе’.

Некоторые сложные слова были в то время уже устаревшими. Так, название кустарника семейства бобовых со вздутыми плодами красного цвета аkа-kаgаti (К, 103) Ясумаро считал устаревшим и пояснял как imа-nö ророduki ‘нынешний пузырник’ (ср. роро ‘щеки’ и аduki ‘красная фасоль’).

В Аdutnа ‘Восток’ можно выделить лишь ma ‘промежуток’, ‘место’ ( ~ протоурал. ma ‘земля’, эским. ма ‘обширное пространство’). Аdu- же на японской почве не этимологизируется (ср. эст. idu ‘восток’). Если adu- < idu ‘восходить’ (ср. Idu— название полуострова на востоке Японии), то аduma означает ‘место, [где] восходит’.

Сложное слово могло состоять из трех и большего числа корней: mаmа-аni-wоtö (К, 123) ‘неединоутробные старшие [и] младшие братья’, оро-gё-tu-рimе (К Ш, 84) ‘великая богиня еды’ ( ‘еда’), ki-sаri-тоti (К, 160) ‘приносящий еду для покойников’ (ki ‘приходя’, sаri ‘уходя’, тоti ‘имеющий’), mа-nаsi-kаtu-ma (К, 193) ‘прочный остов [лодки, плетенный из побегов бамбука] без прозоров’ и др.

Не для всех свойств сложных слов найдены объяснения. Так, отрицательное прилагательное nаsi ‘нет’, ‘не имеется’ в сложном слове выступает в заключительной форме (а не в определительной, как в словосочетаниях, и не в виде адъективного корня, как другие прилагательные): mï-nаsi-gо ‘сирота’ (букв, ‘тела-без-ребенок’), mi-nаsi-gара (М, 2007) ‘река без воды’, jаmu töki nаsi-ni (М, 915) ‘без перерыва’. Эта особенность nаsi сохраняется и в НЯЯ: kаnе-nаsi-ni ‘без денег’.

Иногда начальный глухой второго компонента не озвончается: роtа-kuрi ‘тлеющая головешка’, tō-kаma ‘острый серп’ и др.

В ряде сложных слов первый компонент усекается на один — последний — слог: tögаri ‘соколиная охота’ (tö < töri ‘птица’), аbumi ‘стремена’ «аsi-рumi букв. ‘ного-топтание’). Особенно часто усекается -du в midu ‘вода’: mitubо ‘пузыри на воде’, ‘пена’, miduku ‘мокнуть в воде’, miwэ ‘фарватер’ (букв, ‘воды хвост’), idumi ‘источник’ (букв, ‘выходящая вода’, глагол в заключительной форме, ср. выше Аdumа).

Не во всех сложных словах происходит выпадение одного из гласных, оказавшихся рядом. В прозаических текстах, даже записанных силлабически, мы не можем установить, происходило ли устранение зияния или нет: mе-usi ‘корова’ ( ‘сам-ка’), тоtе-аsоbi-mönö ‘игрушка’ (аsоbi ‘игра’), kаzаriuma ‘украшенная лошадь’, kараоtö ‘шум реки’, ороиml-ni (М, 1089 и 2741) ‘в огромном море’ (стих из пяти слогов — значит, оба находящихся рядом гласных могли сохраняться).

Об образовании слов путем редупликации (полной или частичной) см. § 14.

В ДЯЯ встречаются сложные глаголы следующего состава:

1) субстантивный корень-(-простой глагол: sirizöku ‘отступать’ (siri ‘зад’), mеараsu-ru ‘сватать’ (девушку) (араsu-ru ‘сводить’), kотu ‘рожать детей’ (um-u ‘рожать’);

2) соединительная основа глагола 4-простой или производный глагол: kаrisöku ‘выкосить’, miоkuru ‘смотреть в даль’, ‘провожать глазами’ и т. п.

Наконец, в ДЯЯ в фонетически единое цеiое иногда сливаются косвенное дополнение и глагол-сказуемое: Аsаgīгlgö-товl kаrigаnе sö nаku (М, 3665) ‘[В] утреннем тумане прячась, гуси кричат’; simаgаkurеnuru (М, 3692) ‘укрылся [на] острове’ [на наличие сложного слова указывает озвончение начального глухого k- второго (и третьего) компонента]. Есть и случаи слияния дополнения с определяющим его сказуемым определительного предложения: wаgiтоkо-gа tökiаrарigörö-mö... (М, 3666) ‘одежду, выстиранную любимой...’; kё-по ni-kотönö (К, 193) ‘существа с волосами мягкими’. Такие сложения не давали даже окказионального слова и имели не лексическое, а скорее синтаксическое происхождение; поэтому проф. Е. М. Колпакчи интерпретировала их как случаи «частичной инкорпорации» [см. 59, 39]. Правда, в ДЯЯ в отличие от языков, где инкорпорация является несравненно более частым приемом образования единиц, больших, чем слово, в подобных случаях мы не находим сокращения фонемного состава сливающихся слов (нет лишь формантов, указывающих на синтаксическую позицию каждого компонента данного новообразования, поскольку они перестают в таких случаях быть самостоятельными членами предложения). Немногочисленные примеры такого рода типологически не характерны для ЯЯ.

§ 13. Табу

Определенное влияние на обновление лексики ДЯЯ оказывало распространенное в той или иной степени у всех народов табу на слова, особенно связанные с охотой и рыболовством. Запрещение употреблять названия промысловых животных, птиц и рыб было связано с убеждением первобытных людей, что животные понимают человеческий язык и сами умеют говорить [см. 49]. Вместо запрещенных наименований употреблялись так называемые подставные слова (по-японски imi-kötдbа). Табу распространялось и на названия орудий лова, самих охотников и рыболовов.

Так, в «Кодзики» дичь называется kё-nö аrаmönö, kё-nö nikотönö (К, 193) ‘существа с волосами грубыми, существа с волосами мягкими’. Отсюда и слово для животных вообще — kёdаmönö/ kёmönö букв. ‘волосатое существо’. Рыба называлась раtа-nö рirömönö, раtа-nö sаmönö (К, 193) ‘существа с плавниками широкими, существа с плавниками узкими’, хотя в быту фигурируют и слова ‘рыба’, Iwо/uwо ‘рыба’. Думается, что название для птиц töri значило букв. ‘добыча’ [от глагола töru ‘брать’, который применялся, когда речь шла об охоте ( ~ тюрк. tоrсï ‘птицелов’)].

Орудия лова назывались просто sаtl ‘удача’: umisаti ‘морская удача’, т. е. ‘удочка’, jаmаsаti ‘лесная удача’, т. е. ‘орудие охоты’.

Если сопоставить tиri-bаri (К, 193) ‘удочный крючок’ с корнем ti, который применялся, когда этот крючок проклинали (чтобы на него другой ничего не мог поймать), то обнаружим, что бранное слово ti ( ~ тюрк. tik ‘шить’, ‘втыкать’, индонез. tikаm ‘укол’) было табуированным, а обычное tиri-bаri ( ~ и.-е. *bhar- > pyc. бор, борода) является подставным.

Сам охотник назван jаmаsаti-рikо (К III, 134) букв. ‘лесной удачи муж’, а рыболов — umi-sаti-рikо (там же) ‘морской удачи муж’. Не исключено, что и другое название рыболовов — аma (этимологически ‘плетельщик’) является по происхождению подставным.

Охота на птиц названа в «Кодзики» tоri-nö аsоbi (К, 164) букв. ‘птичье развлечение’.

Безусловно, подставным является название для волка и большой змеи оро-kаmï (J, 156) букв. ‘великий бог’ или mа-kаmï (там же) ‘настоящий бог’. Такие слова заменяли запретные, которые не сохранились. Древнейшие запретные слова «отпугивают названное существо, иногда его оскорбляют и сердят» [49, 3], поэтому подобные слова заменялись.

Доказательством того, что приведенные слова являются подставными, а не обычными названиями промысловых животных, является и то, что они записаны в тексте «Кодзики» по слогам, что неукоснительно делается во всех случаях, когда речь идет о каких-либо магических действиях. Вера в магическую:силу слова была очень сильна в древней Японии. В мифах животные наделены даром речи.

Животных семейства кошачьих в древней Японии не было. С тиграми японцы были знакомы только по рисункам и по рассказам очевидцев, побывавших в Корее. Но шкуры тигров уже ввозились, и слово tоrа (М, 199 и 3833) было заимствовано: Каrаkuni-nö tоrа tö iрu kаmï-wо... (М, 3885) ‘Бога, называемого тигром страны Кореи...’ [ср. тюрк. tо ~ trа- ‘резать (рвать?) на куски’]. О кошках nе-kо упоминаний мало. Возможно, ( < C.nia?) — звукоподражательный корень.

Японский медведь — kuma — черный с белым пятном на шее (РК — kurа- ‘темный’, kuто ‘туча’). Kumа ~ кор. ком, эвенк. ломоты. Тем не менее kuma могло быть подставным словом. В сложных словах на первом месте kumа- означал ‘огромный’: jарirö kumаwачi ‘огромный крокодил в восемь саженей’, ku-mаkаsi ‘огромный дуб’.

Лисица в фольклоре Дальнего Востока занимает большое место. Название ее во многих языках табуируется. ДЯ kitunеj Āutunе, возможно, < ki-ku- (‘желтый’)-Wи+wяe ( ~ халха унэг).

Подставным является слово nе-zumi ‘мышь’ (букв, ‘[в] корнях живущая’). «Две мыши» (белая и черная) символизируют день и ночь, бег времени (см. J, 559).

Наименование кур niра-tu-töri (К, 129) ‘домашняя (дворовая) птица’ также выглядит описательно. Звукоподражательное kаkе (М, 2800) ‘петух’ [ср. kаkе-mаku (М, 813) ‘то, что [яj скажу’] впоследствии было вытеснено словом wо-dоri букв. ‘самец-птица’. Не было ли и это результатом языкового табу, но уже не охотничьего, а домашнего, к которому относят запреты на названия и мыши, и даже волка?

Часто табуируются также названия ножа, меча. Каtаnа ‘нож’ обычно возводят к kаtа ‘сторона’ + (ср. nаg-u ‘косить’), т. е. противопоставляют обоюдоострому. Но эвенк., нег. кото ‘нож’, кхмер, kаt ‘резать’, таг. kаtау ‘бойня’, ‘убой’ (скота), kаtаd ‘кусок’, ‘обрезок’ говорят о том, что и первый корень связан со значением «резать», а возможно, и «твердый». Тurugi ‘меч’ выглядит подставным, происходящим от tur-u ‘висеть’ («у якутских охотников на Вилюе нож [называется] mу рус» [49, 124]); tаti ‘меч’ (букв, ‘режущее’) в «Кодзики» иногда заменяется на ml-раkаsi ‘носимое у пояса’ (ср. НЯ wаki-zаsi ‘кинжал’, букв. ‘[на] боку воткнутое’).

Значения слов, подвергающихся табу, нередко совпадают в разных языках, по крайней мере частично. Гораздо меньше совпадений в подставных словах. Но есть и они.

В якутском слова «седло» и «вьюк» заменяются подставным хара ‘черное’ [см. 49, 128]. Можно предположить, что и в

ДЯЯ kura ‘седло’ < kигa ‘темный’, тем более что и запретное якутское слово бi«гыp ~ -ДЯ ni ‘груз’, ‘вьюк’, nör-u ‘садиться (верхом, на лодку и т. п.)’.

Такие запреты относятся к возникшим позже охотничьих дорожным табу. Недаром само mi-ti ‘дорога’ включило в себя префикс вежливости mi-ti-mata ‘дорог развилка’ он отсутствует).

Е. М. Колпакчи обратила внимание на то, что многочисленные имена богов в «Кодзики» по сути не являются собственными именами, а говорят о том, что делают эти боги. В имя богини солнца само pi ‘солнце’ не входит: Ama-terasu букв. ‘Небоосвещающая’ ( ~ индонез. awang ‘небо’, terang ‘дневной свет’, эвенк. mыргал- ‘светать’). Если же ter-as-u есть вежливая форма от ter-u ‘освещать’, то Amaterasu будет значить ‘[B]небеLcияющая’.

Само название запрета в ДЯЯ imi соответствует якутскому запретному слову iмimар ‘выминать шкуру’ [см. 49. 130].

Табуироваться может и счет. И действительно, мы видим, что никак нельзя верить числам, называемым в мифах. Обычно называлось число, которое считалось счастливым. Так, магическое действие совершалось трижды [например, три раза (mi-tabi) взмахивали волшебным платком, чтобы избавиться от змей или ос]. Неоднократно у богов рождается по трое детей (миф об Аматэрасу, Сусаново, Тукуёми и др.). Охотник трижды просит брата-рыбака обменяться орудиями лова. Три года охотник живет в подводном царстве.

Еще чаще применялось число «восемь», которое в глубокой древности было, видимо, предельным, хотя в языке мифов есть уже и слова то/по ‘сто’ и ti ‘тысяча’. Но точно считались лишь дети богов, их имена и поколения; в других случаях предпочитались числа «три» и «восемь». Так, небесные боги шлют посланца утихомирить земных, три года он не возвращается; тогда посылают второго, через восемь лет — третьего. Jаsimаguni (К, 129) букв. ‘страна восьми островов’ в действительности значит ‘островная страна’ или ‘страна множества островов’. При погребальном обряде происходили гульбища: pi jaka jo jаjо (К, 160) ‘дней — восемь дней, ночей — восемь ночей’, что комментатор поясняет обычно как ‘несколько дней и ночей’. В песне Сусаново говорится:

Jаkшпо tаtu Восемь облаков встает,
Iduто jареgаki Восемь рядов оград Идумо.

Но поскольку система счета уже создалась и без нее трудно было обойтись, слушателям мифа могло показаться, что восемь это не так уж много. В ряде случаев это число было увеличено: у земного бога Опокунинуси было 80 братьев (jaso), детей—momo jaso’180’. Имя Уatipokö-nö kamï означает ‘бог 8000 пик’. На небесный совет собирается jароjörоdu-nö kаmï (К, 154) ‘8 000000 богов’, если считать, что jörödu ( ~ кор. ёрэm ‘большое число’) означало ‘10000’, а не множество вообще.

Какое-то время, но также в глубокой древности, предельным числом было, по-видимому, тото ‘сто’. Некоторым подтверждением этого может служить и редуплицированный характер этого слова, и то, что при счете сотен применяется не тото, а ро (см. выше), как и при счете десятков не töwо ‘десять’, а sо. Нередко тото ‘сто’ применялось в значении множества вообще: тотоtоri-nö tukuwеsirö-nö mönö (К, 188 и 196) ‘приданое на столиках, поднять которые [в состоянии лишь] 100 [человек]’; тото tаrаzu jаsо kumаdе-ni (К, 170) ‘на дороге [с числом] поворотов 80, меньшим, чем 100’ ( = ‘нa длинной дороге к вечности’).

Мото tаrаzu букв. ‘не хватая [до] ста’ превратилось в постоянный эпитет к jаsо ‘80’, а также (по одинаковому первому слогу) и к jаmаdа-nö miti ‘горной дороге’. Мото tаrаzu в «Maнъë:cю:» ставится и перед i[so\ ‘50 , а также перед другими словами, начинающимися на i-\ ikаdа ‘плот’, ituki ‘священное дерево’ [Мото tаrаzu itukl-gа jеdа-ni... (М, 3223) ‘На многочисленных ветвях священного дерева...’].

Всего в «Maнъë:cю:» насчитывается 29 сложных слов с тото в значении ‘много’ в качестве первого компонента: то-тоkusа-nö kötö (М, 1456) ‘разнообразные (всевозможные) слова’; тото-ni ti-ni pitö-ра iрu-tömö (М, 3059) ‘хотя люди говорят по-всякому (букв, на сто, на тысячу ладов)’, тото-titаbi (М, 774) ‘10000Э (или 100, 1000) раз’=’много раз’.

В мифах сравнительно новых, где прощупывается историческая подоплека, появляется и новое предельное число ti ‘тысяча’. Охотник делает рыбаку iрораri (К, 193) ‘500 крючков’ вместо утерянного одного, затем tiраri ‘тысячу крючков’; tiрirönара (К, 170) ‘веревка в 1000 саженей’; силач приносит iроbikiisi (К, 123) ‘камень [, такой тяжелый, что его должны были бы] тащить 500 [человек]’. В «Манъё:сю:» есть девять слов, начинающихся на ti в значении ‘много’: tiрunе (М, 1067) ‘много судов’ и др.

Довольно поздно в языках появляется абстрактное слово «число». В первой части «Кодзики» его еще нет: А-tö imаsi-tö tömögаrа-nö ороki-sukuпаki-wо kurаbёtеmu (К, 114) ‘Давай сравним, чьих сородичей больше: моич или твоих’ (букв. ‘Я-и ты-и сородичей много-мало сравним-ка’). Вместо абстрактного слова kаzu ‘число’ употреблено сложное слово, состоящее из антонимичных прилагательных. Сам процесс счета в мифах не находит отражения. Это дает нам право предположить, что на ранних этапах развития ДЯЯ счет был запретным делом (ср. в русском Цыnлят по осени счumаюm — по суеверным представлениям, подсчет только что вылупившихся цыплят до добра не доведет).

«Нечистым» (kеgаrе ‘скверна’) считалось все связанное с пролитием крови (отсюда kеgа ‘рана’), в том числе менструации, роды и смерть. Роженица строила себе клетушку, обмазанную глиной (ubu-jа ‘родильный дом’ ~ тюрк. ubut ‘стыд’, uщu ‘рожать’ — РК), верх которой украшался перьями баклана < и), птицы, которая легко ловит рыбу и легко ее отрыгивает. Это должно было способствовать легким родам. Видимо, древние японцы чувствовали связь между словами u ‘баклан’ и и ‘получать’, ‘мочь’ ( ~ тюрк. u ‘мочь’), um-ti ‘рожать’.

Для покойника строили то-jа ‘похоронный дом’. Подставными словами для sinu-ru ‘умирать’ было usu-ru ‘исчезать’, kаmuаgаr-u (К, 213) букв. ‘боговозноситься’ (применялось только в речи о вождях). Впоследствии такого рода подставные слова начинают считаться более вежливыми.

Эхо называлось jаmа-Ыkо (М, 3680) букв. ‘горный принц’, а впоследствии kо-dаmа букв. ‘дух дерева’.

При указании на число богов употреблялось счетное слово раsirа букв. ‘столб’, что также связано с поклонением силам природы, в частности лесу. Однако, как отмечает Зеленин, первобытному человеку было чуждо представление о едином духе-хозяине всех гор, всех рек и т. п. [см. 49, 119]. Каждая гора, река, каждое озеро имеют своего духа-хозяина (см. рус. Медной горu хозяйка). Вот чем объясняется такое богатство японского пантеона. Земной бог Орэkuninиsi-nö kаmï(‘Бог великий хозяин страны’), вынужденный уступить свою власть представителю «небесных богов», удаляется в потусторонний мир, завещая поклоняться ему на определенной горе (ср. бур. лус ‘хозяин вод, рек и озер’, рус. русалка). Nusi ‘хозяин’ употреблялось и при вежливом обращении к людям: А-gа пиsi-nö mi-tаmа tаmарitе... (М, 882) ‘Получив почтенную душу моего хозяина...’ > ’Пoлyчив от Взс любезную помощь...’. Ср. СЯ jаmа-по kаtni прост, ‘мегера’, ‘моя жена’ ( < ’горный бог’).

Часто табуируются, как известно, и названия вождей и жрецов (как сопричастных к пролитию крови или обладающих таноственной силой). Такое слово, как ml-kаdо (сначала ‘ворота дворца’, потом ‘дворец’, ‘государственное учреждение’, ‘государство’ [см. М, 4245]). превращается в описательное название императора; mi-jа (М. 29 и 315) ‘дворец’ (букв, ‘почтенное жилище’) после VIII в. приобретает значение ‘принц’. В «Кодзики» вождь называется еще kimi, что словари X в. объясняли как «название верховного», т. е. как РК к слову kаmi ‘верх’. Уже в «Vlанъёхю:» kimi ‘употребляется и в роли местоимения 2-го лица. Kаmi ‘верх’ — РК kаmï ‘бог’ ( ~ тюрк. qаm ‘шаман’). Возможно, что и sаmа — именной суффикс со значением вежливости в НЯЯ восходит к тунгусо-маньчжурскому сама ‘шаман’ (ср. постпозитивное употребление nusi, о котором пишут комментаторы «Манъё:сю:»). Главный жрец храма назывался kаmu-nusi, что скорее значит ‘шаман-хозяин’, чем ‘хозяин богов’: ведь жрецы выше богов не ставились, хотя им тоже приписывалось небесное происхождение.

Обрядами, связанными с табу и очищением от скверны, ведал особый род imi-bе. Очищение заключалось прежде всего в омовении в проточной воде. Глагол раrар-u ‘очищаться’ сохранился и в НЯЯ в значении ‘вытирать’, ‘чистить’ ( ~ фин. реrаtа). Думаю, что такого же происхождения и раrар-u ‘прогнать (злые чары)’ и раrар-u ‘платить (очищаясь от долгов)’.

Другим глаголом, обозначавшим очищение,, было susug-u ‘смыть’ (первоначально скверну, теперь — позор), поэтому tаti-раsiri-isusugiki (К, 232) я понимаю как ‘вскочила, побежала и совершила омовение’ (t—■ префикс). На то, что isusugiki означает ритуальное действие, а не торопливость, как полагают некоторые комментаторы, указывает то, что это слово написано мaнъë:гaнoй (если бы isusugiki было формой глагола isоgu ‘спешить’, то одно su — лишнее; если бы оно было формой Isоisо-su ‘спешить’, то -gi—лишнее). Да и сама ситуация подтверждает, что речь идет именно об очищении: Оро-mōnönusi-nö kаmï ‘Великий бог-хозяин вещей’, влюбившись в красавицу, превратился в nï-nuri-jа ‘[в] красное выкрашенную:стрелу’ и попал в нее... Их дочь была названа Рötö-tаtаrа-isusugi-рimе ‘Девица, [родившаяся после] очищения от проклятия (осквернения) лона’ (tаtаr-u ‘проклинать’). Но впоследствии она изменила себе имя, «ненавидя то, что называется лоном» [К, 232]. Здесь один из первых примеров того, что избегают употреблять слово по соображениям приличия.

Существовал ритуал очищения еды и питья, для чего служили специальные глиняные сосуды iрарi-bё (К, 280). Бой было принято начинать, посылая iрарijа (К, 280) ‘очищенную:стрелу’ [глагол ipapu > Hn iwаu ‘праздновать’ комментаторы «Кодзики» связывают с глаголом im-u ‘быть запретным’, ‘та-буироваться’. В ДЯЯ понятия «чистить» и «рвать» (тошнить) выражаются одним словом (pak-u)\.

Древним японцам представлялись наваждением и эпидемии — jе-jаmi (К, 270), называемые далее kаmï-nö kё (К, 270) ‘божественным наваждением’, впоследствии топопоkе ‘чьим-то наваждением’. В тексте, где речь идет об эпидемии, народ называется оро-mi-tаkаrа (К, 269) ‘великим почтенным сокровищем’, что похоже на подставное слово. Это же слово применялось и для описательного наименования отдельных людей, принадлежащих правителю: Кijоki оротitаkаrа-ni mа-sеbа... (К, 297) ‘Если [Вы] сделаете [их] своими почтенными женами (букв, чистыми великими сокровищами)...’.

Наваждением считались и некоторые физические недостатки, например, немота: mаgötö töраzu (К, 300) ‘настоящих вещей не спрашивал’, т. е. ‘был немым’; Раzimеtе аgitöрi-sitаmарiki (там же) ‘Впервые залепетал’ (аgitöрi сравнивают с аgitö ‘подбородок’).

Выше были приведены примеры подставных слов, образованных из исконных морфем. Но «запреты открывают широкий простор для сознательного заимствования слов из чужого языка» {49, 136]. Возможно, что к таким заимствованиям относятся, например, числительные — канго.

Некоторые подставные слова оказались незафиксированными в памятниках, но это не значит, что все они возникли позднее. Так, *kuti-napa ‘змея’ (букв, ‘гнилая веревка’), видимо, было древним словом; *kï-nezumi ‘белка’ (букв, ‘древесная мышь’) применялось до появления в японском китаизма risu.

Ряд слов, кажущихся подставными, появляется сравнительно поздно под влиянием буддийских верований. Так, nаkа-tu-kаml (J, 515) ‘барс’ (букв, ‘средний бог’) назван так потому, что «бог с хвостом барса» занимал центральное место среди восьми богов (лШЧi). С этого божества название было перенесено на самого барса.

Usаgiutnа ‘осел’ (букв, ‘заяц-лошадь’) — не подставное слово, а название нового для древней Японии вида однокопытных, данное по форме ушей.

Таtibаnа ‘мандарин’ (букв, ‘стоячие цветы’) — наименование нового плодового дерева, о привозе которого в Японию:споминается в «Кодзики» (от tаti-bаnа ~ названия дикого цитруса).

§ 14. Редупликация

Редупликация — полная и частичная — сыграла большую роль в японском словообразовании (чисто грамматическая роль ее в ДЯЯ невелика). В основном путем полной редупликации усиливается лексическое значение повторяющегося корня: tömödömö (К, 147) ‘все вместе’, kötögötö-ni (К, 144) ‘всё’, kunuti kötögötö (М, 796) ‘все в провинции’, раrоbаго-ni ото-роjuru kаmö (М, 866) ‘представляется очень далекой’.

Редуплицированное слово чаще всего является наречием: ijöjö mаsumаsu (М, 793) ‘все более и более’ (mаsumаsu ~ редупликация глагола mаsu ‘увеличиваться]’), sinubisinubi (К, 168) ‘тайком’ (редупликация срединной формы глагола si-nub-u ‘таиться’), nаропарэ-ni (М, 800) ‘послушно’, ‘без возражений’ (повторяется корень наречия), nаkачаkачi (М, 3033) ‘очень’, ‘никак’ (nаkа ‘середина’).

Удвоенный корень мог получать оформление прилаrательного: Aga mi-kökörö sugasugasi (К, 107) ‘Мое настроение хорошее’, pinepinesi (М, 3848) ‘состарившийся’, ‘лежалый’ (о зерне), potöpotösiku-ni (М, 1403) ‘еще немного’, më роnö-pono’si (J, 659) ‘глаза подслеповаты’.

Нередко редупликация получает глагольное оформление: kamï-wo kаmu-tudореtudореtе (К, 153) ‘собрав богов божественным собранием’, kamu-jarapijarapite (К, 99) ‘изгнали божественным изгнанием’,итiитitе (К, 74) ‘родив’, itu-nö tiwakiti-wakitе (K, 182) ‘мощно прокладывая [себе] дорогу’. Такое повторение основы имеет скорее видовое, чем словообразовательное значение (изменения лексического значения и категориальной принадлежности основы не происходит). Ср.: Sаkаri-ni sakeru umë-nö раnа... (М, 851) ‘Цветы сливы, цветущие пышным цветом...’, где редупликации нет, но имя sak-ar-i ‘цветение’ и sak-u ‘цвести’ образованы от одного корня.

Ряд названий парных частей тела представляет собой повторение односложного корня: mimi ‘уши’, роро ‘щеки’, тото ‘ляжки’ (отсюда по внешнему сходству и тото ‘персик’, ср. записанную несколько позже сказку о Мото-tаrо: — мальчике, «родившемся из персика»).

В терминах родства редупликация еще мало применялась. Зафиксированы только: titi ‘отец’, papa ‘мать’, mаmа- ‘сводный’, ‘неродной’ (mamatiti ‘отчим’, mйmарара ‘мачеха’), pi-pigo ‘правнук’.

Редупликация одного слога в именах использовалась в основном для наименования многочисленных по своей сущности предметов: sasa ‘низкорослый бамбук’, kuku ‘стебли’, sisi ‘звери’ > ’мяcо’ (чаще оленя и вепря), susu ‘копоть’, ‘сажа’, suzu ‘колокольчики’ (звукоподражание?), seze ‘стремнины’ (удвоение se ‘стремнина’), tutu ‘трубка’, ‘вид птиц’, tödö ‘морской лев".

Nаnа ‘7’ и тото ‘100’ — редупликации, выражающие множество вообще (а не четность).

Маma ‘обрывы’, ‘крутизна’ (сохраняется в диалектах Гумма, Ниигата, Нагано).

Повторением одного слога образовывались и наречия, преимущественно звукоподражательные: kaka naku — о клекоте орла. kogo — о звуке при трении или разминании чего-либо, tödö ~ о стуке в дверь, топоте копыт, sisi —о крике оленей, tаdа ‘прямо’, ‘непосредственно’, ‘только’, jaja ‘чуть-чуть’, sosо ‘понемножку’ (двигаться).

Выше представлены почти все редупликации односложной-корня. Их немного потому, что в ДЯЯ было мало различающихся между собой слогов.

Гораздо большую роль играет редупликация двух слогов: sarasara ‘снова’, ‘повторно’ > (то же sаrа-ni), töкitöki ‘время от времени’, ‘иногда’, tökidöki ‘в свое (определенное) время’ \Tökïdöki-nö раnа-ра sаkеdōmö... (М, 4323) ‘Хотя цветы цветут в свое время...’], sibаsibа ‘часто’, l.аtugаtu-mö (М, 652) ‘по крайней мере’, ‘хотя бы’ (от глагола katu ‘терпеть недостатки’), onöonö/onömöonömö ‘каждый’, kusagusa ‘различный’ (от kusa ‘трава’), kuraguratö ‘темно [в глазах]’ (от kura-’темный’), körögörö-pa (М, 487) ‘долгое время’ (от körö ‘время’), kбтоköто ‘взаимно’, ‘друг другу’ [от kömo ‘и это’ (J, 311)]| takatakani (М, 4107) ‘с нетерпением (ждать)’ (от taka- ‘вы! сок’, т. е. ждать, поднимаясь на цыпочки [см. J, 410]) и др (см. также §§ 16 и 21).

В целом, однако, удвоений двуслогов в ДЯЯ не так уж много. Некоторых ныне употребительных редупликаций тогда не было. Так, отсутствовало pikapika ‘блистая’, хотя глагол pikar-u ‘блистать’ есть. Имеющиеся редупликации являются повторением корней, употребляющихся и самостоятельно. А ономатопоэтических наречий, образованных путем удвоения неупотребляющихся самостоятельно двуслогов, почти не было, хотя в НЯЯ их много. Немало таких наречий (или ономатопоэтических слов) начинается со звонкого согласного, который в ДЯЯ почти не встречался в анлауте (зафиксировано лишь bisibisi — о шмыгании носом). Допустим, что они появились позже. Но pikapika не могло быть образовано позже VIII в., так как в IX в. корень глагола pikar-u звучал уже Fikа-. Значит, в случае более позднего образования мы имели бы FikаFikа, в СЯЯ — дikадikа. Однако в ономатопоэтиках переход p- > /*’- > Л- не произошел. Можно предположить, что они сохранились в СЯЯ в прежнем виде (без озвончения начального глухого второго компонента и с начальным p-) с древних времен. Полное их отсутствие в текстах ДЯЯ можно объяснить или тем, что они еще не появились в то время, или тем, что они были достоянием каких-то диалектов, считались слишком вульгарными, натуралистическими и не могли поэтому найти доступ в лирическую поэзию. Sawasawa-ni ‘с шумом’ хотя и звукоподражательное слово, но корень его находим в глаголе sawaku (М, 924) ‘шуметь’ (о птицах), что соответствует СЯ sawagu и zawa-mek-u (s- > z-). Таким образом, особой группы четырехсложных ономатопоэтик с неупотребительным двусложным корнем, как в СЯЯ, мы в ДЯЯ не находим. Правда, прилагательное tadutadusi (М, 575) ‘одинокий’, ‘рискованный’ не имеет в текстах однокоренных соответствий, но это можно считать случайностью. Важно, что слова такого типа оформлены как прилагательные, наречия или глаголы и тем самым входят в систему частей речи, а не являются в ней каким-то чужеродным элементом.

Не меньшее значение имела для словообразования в ДЯЯ частичная редупликация (первого или последнего — второго — слога корня). К VIII в. этот процесс, видимо, завершился: от новых корней частично редуплицированные основы не производились. Если в слове первый слог идентичен второму, не всегда легко решить, что перед нами — редупликация односложного корня плюс формант или удвоение первого слога двусложного слова. При сравнении töm-аr-u и tö-döm-аr-u ‘останавливаться’ находим в последнем удвоение первого слога. В рlрlku ‘быть жгучим на вкус’ [раzikаmi kutl рlрlku (J, 621) ‘перец рот обжигает’] и рlрlrаku ‘испытывать жгучую боль (резь)’ редупликация принимает глагольное оформление.

Значение частичной редупликации глагола -— указание на многократность или продолжительность действия: tatak-u ‘стучать’ (ср. рус. тук-тук), stisum-u ‘продвигаться вперед’ (ср. sum-u ‘жить’ < ’дышать’), susur-u ‘хлебать’ (РК sup-u ‘сосать’), susuk-u ‘обмывать’ {suk-u ‘лить себе в горло’), sоsоk-u ‘лить на кого-либо’, tаtаr-u ‘проклинать’ (ср. katar-u ‘говорить’).

Первый слог мог удваиваться и при именном словообразовании: tаtаrа ‘большие мехи’, tаtаmi ‘циновка’, ‘ковер’ [от tаiаm-u ‘складывать’ (не менее чем вдвое)], susuki ‘камыш’, sasagë ‘коровий горох’, sasanami ‘рябь’ (sаsаrа ‘мелкий’, nami ‘волны’), tutаmi ‘плотина’ (tum-u ‘наваливать’). Таким образом, некоторые частично редуплицированные трехсложные слова восходят к двусложной основе.

При повторении первого слога начальный глухой, оказавшись в интервокальном положении, мог озвончаться: më tudu-гaka-ni su (J, 471) ‘глаза испуганно округлены’, tudura ‘вьющиеся растения’, tudumi ‘барабан’ (в виде узкой трубы, несколько суженной посередине, РК tutu ‘трубка’), pibiki ‘отзвук’, kigisu/kigisi ‘фазан’ (kigi — звукоподражание крику фазана, -su —суффикс названий птиц; ср. kizi ‘фазан’), kö-gör-u ( < kör-u) ‘замерзать’.

Процесс озвончения глухого второго слога в слове с частичной редупликацией имеет место и в последующие эпохи: ДЯ tutuk- > tuduk- ‘продолжаться’,. ДЯ sasanami > Hn saza-nami ‘рябь’ и т. д. Озвончение начального глухого второго компонента характерно для сложных слов на всем протяжении истории ЯЯ. Тем самым редуплицированные слова приравниваются к сложным.

В словах, где редуплицируется второй (последний) слог, в результате чего слово получает трехсложную основу, также прослеживается связь с двусложными корнями: siрорэ-ni ‘в слезах’, ‘мокро от слез’ (от sipo ‘морское течение’, ‘соль’), turara-ni (М, 3627) ‘рядышком’, ‘в одну линию’ [от tura ‘выстраивание в ряд’, tura/turu ‘тетива’, ср. СЯ turага ‘сосулька’], umаma ‘название дерева’ (ср. tumë ‘ногти’, tum-u/tu-mаm-u ‘срывать’); Арiminu-ра рlsаsа-nimo... (М, 665) ‘Как бы долго [мы] не видетись...’; рisа-si ‘долгий’); kоbwiе ра-rага-ni (М, 4369) ‘лодочки разбросаны’.

Полагают, что по крайней мере часть таких слов является сокращением полной редупликации (ср. СЯ bаrаbаrа-nï).

К частично редуплицированным можно отнести и такие слова, как раnараdа (K, 232) ‘очень’, где повтор неполон.

§ 15. Семантика

Здесь речь идет о семантике только корней значимых слов и смысловых связях между ними (о семантике служебных морфем см. разделы, посвященные грамматике). Синонимика и ряд других проблем, относящихся обычно к семантике, по недостатку места не рассматриваются.

Известно, что значения слов не остаются неизменными. Они могут меняться в очень широких пределах. Считают, что одно и то же слово может при этом расщепиться на два омонима, например: дача ‘давание’ и дача ‘загородный дом’.

Еще чаще этимологически единые слова приобретают в разных языках различные значения: рус. poг ~ укр. piг ‘рог’, ‘угол’ (внешний), рус. noзop- ~ чеш. pozor ‘внимание’, рус. раз-бoй ~ ~ рум. rаzbоу ‘война’, рус. вama ~ ДЯ wata ‘шелковая вата’ ( < cанcкр.), рус. ne«a ~ лит. рiеnа ‘молоко’ и т. п.

Если, сопоставляя между собой японские морфемы, мы будем ограничиваться лишь корнями с явно близкими значениями, мы рискуем упустить РК с разошедшимися значениями. Но для того чтобы наши сопоставления не были произвольными, нужно использовать параллели с другими языками.

При установлении смысловых (этимологических) связей между словами ДЯЯ различаются следующие случаи:

1) два слова ДЯЯ звучат одинаково, но имеют далекие значения;

2) два слова писались одинаково, но в СЯЯ различаются ударением; в таком случае полагаем, что и в ДЯЯ они различались, т. е. были разными словами;

3) два сходных слова принадлежат к разным частям речи (например, к именам и глаголам), т. е. отличаются между собой морфологически;

4) два корня имеют одну или две разные фонемы и семантически довольно далеки.

В первом случае надо отличать омонимы разного происхождения от прямого и переносного значений одной и той же лексемы.

Во втором случае необходимо установить, используется ли в ЯЯ ударение для дифференциации лексических значений.

В третьем и четвертом случаях нужно, установив смысловую:связь сопоставляемых корней, определить, являются ли они РК или нет. Как это сделать? При семантическом подходе в отличие от чисто этимологического не обязательно прибегать к материально близким параллелям из других языков. Поскольку в логике наименования много общечеловеческого, достаточно найти одно слово (а еще лучше несколько), имеющее оба значения, присущие фонетически близким словам ДЯЯ. Наличие такого слова в другом языке считается лучшим доказательством того, что две лексемы сравниваемого языка (в данном случае ДЯЯ) обладают не случайным, а закономерным сходством [см. 57, 104]. Близость двух корней ДЯЯ убедительно доказывается и наличием в другом языке соответствующих двух слов, образованных от одного корня путем аффиксации, почти не используемой при именном словообразовании в ДЯЯ. Наконец, доказательством смысловой связи между двумя словами ДЯЯ может служить наличие двух РК с теми же значениями в другом языке. При анализе смысла слова каждое его значение надо представлять себе как набор семантических компонентов. Тогда окажется, что большая часть этого набора совпадает. Приведем ряд примеров:

1. Pune ‘судно’ : ‘сосуд’ —рус. судно : судно ~ др.-нем. skif ‘лодка’ : ‘сосуд’. По форме оба предмета сходны. Оба они используются как вместилище, имеют общий дифференциальный признак «отношение к воде». Но лодка плавает по воде, а сосуд вмещает в себе воду. Вывод: это два значения одного слова, а не случайные омонимы.

2. Mune ‘грудная клетка’ : ‘конек крыши’ — рус. грудь : слав, гряда ‘балка’ — удм. мурес ‘грудь’ : ‘брусок, которым закладывается отверстие улья-колоды’. В ДЯЯ mune (первоначально только ‘грудная клетка’) приобретает и значение ‘продольный брус каркаса крыши’ (отходящие от этого бруса стропила напоминают ребра).

3. Катё2 ‘кувшин’5 : kam < ?- ‘черепаха’ —рус. череn-ок : череn. : череn-аха —тагал. ka/a[ng] ‘панцирь черелахи’ : ka-lаlаng ‘глиняный кувшин’ (индонез. kambar ‘вид крупной черепахи’). Эти слова малайских языков близки к японским и материально.

4. Катё2 ‘кувшин’ : kama0 ‘котел’ : kamа[do]° ‘очаг’ — тагал. kаlаlаig ‘кувшин’: kаlаi ‘очаг’ (из глины) : kawa ‘котел’. В древней Японии котел составлял с очагом одно целое. После перехода к изготовлению металлической посуды название кувшина по функции могло перейти и на котел (с некоторым фонетическим изменением для дифференциации). Вместе с тем очевидна связь этих культурных слов с кор. кама, эвенк. калан ‘котел’, тюрк. qаmïс ‘ковш’. Близки к ним и эзенк. канаm ‘берестяный короб для мяса и рыбы’, индонез. kеmbаl ‘мешочек’ (по семантическому компоненту «вместилище»).

5 Надстрочные цифры указывают, каким по порядку язлязтся ударгн-ный слог в данном слове в СЯЯ Знак 0 обозначает, что сгюзо и.iеет ровный тип ударения, т. е. не имеет слогов высокого регистра.

5. Ката0 ‘котел’ : kаmа1 ‘серп’ ( — тюрк. qаm- ‘сваливать на землю, тур. каma ‘клинок’, тагал. каmрilаn длинная сабля’). Оба предмета металлические, имеют закругленную форму.

6. Kura-0 ‘темный’ : kura2 ‘кладовая’ — башк. кара ‘черный’ : кура ‘хлев’, тюрк. qигаt- ‘накоплять’ — индонез. gurаm ‘темный’ : kurшig ‘сарай’, ‘хлев’ (ср. рус. mемный : mемница ‘помещение без окон’).

7. Sum-i1 ‘угол’ (чаще внутренний) : sumi2 ‘уголь’ (при sum-u ‘жить’) —рус. угол : уголь (близость по цвету: в углу темно и уголь темный). Sumire ‘фиалка’- < sumi + ire ‘баночка для туши’.

8. Таkа-2 ‘высокий’ : takë2 ‘гора’ [-—тюрк. ta\ ‘гора’, кор. mхок ‘бугорок’ (SМ, 146), халха maг ‘плато’] : takë- ‘бамбук’ ( ~ эск. mакылг’u ‘длинный’, кор. mэ < jnaй ‘бамбук’, таг. tan-gkaу ‘ствол’).

9. Umi1 ‘море’ : umi2 ‘гной’ — эск. uма-к ‘море’ : ‘гной’ — маньчж. омо ‘озеро’, ‘пруд’ : бур. умха ‘гниль’. Общие семантические компоненты: «жидкость», «непроточность», «непригодность для питья». Ср. эвенк. yмu:в- ‘собираться’, ‘скапливаться’ : ‘напоить’, тюрк. imйr- ‘стекать’.

10. Кита2 ‘медведь’ ( ~ кор. ком, эвенк. хумэй ‘медведь’, кума ‘нерпа’) : ‘угол’, ‘изгиб (дороги)’, ‘место, где плохо видно’ [см. J, 269]. Ср. пп. 7 и 79.

11. 7"abi ‘путешествие’ (--таг. tapak ‘шаг’, тюрк. taba ‘по направлению к’ (послелог)] : ‘раз’ ( ~ -монг. dаb-qur ‘раз’, ‘слой’, индонез. tubitubi ‘неоднократно’).

12. Kara ‘стебель’,’ствол’ : ‘кровное родство’,’род’(только в сложных словах) : ‘ручка (орудия)’. Ср. СЯ kara ‘кора’, ‘раковина’ : ‘пустой’.

13. Karasi ‘горький’, ‘пересоленный’ : karasi ‘горчица’.

14. Pata2 ‘ткацкий станок’ : ‘полотнище знамени’, т. е. вертикальная полоса материи, изготовляемая на ткацком станке ( ~ кор. nадак ‘ткань’, маньчж. хаma ‘тонкая лента’, индонез. раtаm ‘отделка одежды’). См. также п. 15.

15. Pata ‘плавник (рыбы)’ : pata1 ‘суходольное поле’ — яв. раtil ‘ядовитые плавники’ : индонез. padang ‘равнина’, ‘поле’ ( ~ алт. *pata ‘поле’, и.-е. *pet(H) ‘широкий’, ‘расстилаться’, таг. patag ‘ровный’). Общее в семантике — «плоская форма». См. также п. 14.

Выше мы сделали допущение, что слова, отличающиеся в СЯЯ ударением, различались и в ДЯЯ (разумеется, ударение в ДЯЯ не могло быть таким же. как и в СЯЯ). Но не исключена возможность того, что некоторые из них были в ДЯЯ полными омонимами, а дифференцировались позднее. Если окажется, что какая-то пара слов, не яriяющичся полными омонимами в СЯЯ из-за разного ударения, в ДЯЯ не различалась фонетически, значит, наши предположения о родстве этих слов-получат дополнительное подтверждение. Но уже сейчас ясно, что в СЯЯ для различения РК используется и ударение. Этот факт затрудняет поиски соответствий в других языках, так как очевидно, что при фиксированном месте ударения в них (например, в тюркских — на последнем слоге, в монгольских — на первом) слова, соответствующие японским, должны различаться фонемами корня или словообразовательными аффиксами, подобно тому как русским словам мука : мука в польском языке с его постоянным ударением на предпоследнем слоге соответствуют mаkа : mеkа, различающиеся коренным гласным.

Можно предположить, что японская система ударений не восходит к ПЯЯ, а появилась при складывании диалектов ДЯЯ, чтобы компенсировать отпадение конечнослоговых согласных, которыми различались слова в ПЯЯ. В некоторых диалектах ударение так и не возникло, в других — слова различаются регистром только последнего слога, например, в говоре Миэ префектуры Нагасаки, обследованном Е. Д. Поливановым.

Выше было приведено несколько сопоставлений слов, морфологически близких, но принадлежащих к разным частям речи (см. пп. 8, 13). Разумеется, есть немало слов, чья принадлежность к глаголам обусловливает наличие у них особых словообразовательных морфем. Тем самым их сопоставление с именами усложняется.

16. Ko ‘ребенок’ ( > ko- ‘маленький’, ko мука’) : корï ‘любовь’ — рус. малый : мuлый [см. 57, 108].

Широко распространен в разных языках изосемантнческnii ряд МОЛОТЬ : НАЗВАНИЕ ЗЛАКА или МУКА (тюрк, tög-’толочь’, ‘молотить’ : tögi ‘пшено’) [другие примеры см. 57. 104—105]. Аналогичные ряды в ДЯЯ см. пп. 17—19.

17. Nиk-и ‘выдергивать’, ‘удалять’ : nuka ‘высевки’.

18. Kok-u’мять’, ‘обрывать (листья)’, ‘молотить’:ko ‘мука’..

19. Mom-u ‘мять’ : momi ‘неочищенный рис’ (--кор. мо-мuль ‘гречиха’); ср. mаmё ‘бобовые’.

20. Puru- ‘ветхий’ : purup- ‘встряхивать’, ‘веять’, ‘просеивать’ —рус. веmхuй : веять — горно-алт. зеки ‘ittяffi’ : эс-кин ‘веялка’ — тюрк. burun ‘прежде’ : bur- ‘пахнуть’ — индонез. purba ‘старинный’ : рuruk ‘проваливаться (в яму)" (эст. puru ‘крошка’). См. п. 42.

21. Риги- ‘ветхий’ (с которого «лесок сыплется») : рur-u ‘идти’ (о дожде, снеге) [ ~ -кор. nnурu- ‘поливать’, ‘лить’ (о дожде), бур. бурга- ‘падать’ (о снеге), рус. nурга]. Р. Э. Миллер сопоставляет puru- с тюрк. uzun ‘долгий’, но puru- не относится к людям и семантического компонента, «долгоживущий» не имеет [ср. 22, 172].

22. Asa ‘утро’ (антоним—jupu ‘вечер’): asita ‘утро’ ( антоним — jupupe) : asu ‘завтра’ —рус. уmро:зауmра. Считают, что asa и asu имеют общий корень, но в gействитель ности это РК, так как словообразовательных формантов нет [ср. J, •21]. Коми асыв ‘утро’ : аски ‘завтра’ (асъя ‘утренний’) — индонез. asar ‘время’, ‘момент’ : ësok ‘завтра’ (ср. таг. aga ‘утро’, ? др.-инд. asita ‘темный’).

23.  ‘очаг’:pë (счетное слово для домов) : ‘посуда’ (обожженная в очаге). СЯ /nettsui ‘очаг’ < pë-tu-pï ‘очага огонь’. РК — ‘огонь’.

24. ТаkijРtаgi ‘бурное течение’: tаgit-u ‘струиться’ (в СЯЯ taki ‘водопад’: tagir-u ‘бурлить’, ‘кипеть’)—халха даргил ‘бурное течение’, и.-е. *tek"- ‘течь’: ‘бежать’, таг. takas ‘беглец’.

25. Гaru ‘капать’: tarumi ‘водопад’ (mi ‘вода’) —таг. ta-lоп ‘водопад’ : tаluktök ‘вершина’. См. пп. 24, 27.

26. Pira ‘ровное место’: para ‘поле’, ‘степь’ — индонез. pa-rаs ‘ровный’: parak ‘сад’, ‘плантация’ — кор. сон-nnадак ‘ладонь’: пол ‘равнина’ [—ами (на Тайване) nара, нивх, nu-рuф ‘равнина’, но таг. раrаng ‘лес’, ‘гористая местность’, мокша nopa ‘роща’, коми nарма ‘девственный лес’, ‘возвышенность’]. Те-nö pira ‘ладонь’,

27. Таmа ‘шар’:’капля’ : ‘драгоценный камень’: tаmа-ni ‘редко’: tаmар-u ‘жаловать’, ‘дарить’ — якут, mамма ‘капля’, татар, mам-чы ‘капля’ (тюрк, tam- ‘капать’): таг. tambok ‘выпуклость’ : tamo ‘выигрывание’: кор. mыму- ‘редкий’: эвенк., удэ mама- ‘платить’.

28. Та ‘кто’: na ‘что’ (—тюрк, nе ‘что?’, таг. na ‘что’, ‘который’).

29. Таmi ‘народ’: tamï/tamu-ru ‘объезжать’, ‘кружить’(см. п. 27) : tam-ar-u ‘скапливаться’ (о воде) (РК tömö ‘вместе’: tu-mа ‘супруги’) — тюрк. tamïr ‘кровеносный сосуд’:’канал’-— татар, mамыр ‘корень’: ‘род’, ‘племя’ — якут, mымыр ‘кровеносный сосуд’: muмырбар ‘кровные родственники’ — таг. dаmō ‘трава’:dami ‘большое количество’ —халха mамчр ‘кровеносный сосуд’: бур. диал. mабин ‘род’ (ср. и араб, даяун ‘кровь’, эск. mамах’ак ‘всё’). Логика развития значений: от первоначального сравнения (по аналогии) разветвляющихся вен и артерий с корнями растений к более позднему и более абстрактному сравнению:с разветвляющимся племенем.

30. Аjаbиm-и ‘опасаться’: аjарu- (с X в.) ‘опасный’ : aja-ni ‘странно’, ‘очень’ — тюрк. aja- ‘беречь’, ‘жалеть’ :ajl ‘очень’ — халха аюул ‘опасность’: эвенк. аяву-н ‘любовь’. Логика развития значений: опасаться вообще (чего-то странного, необыч-ного) > опасаться за кого-либо, что-либо (беречь) > опасаться за любимого > любить.

31. Kusa ‘трава’: kusu ‘камфарное дерево’: kusuri ‘лекарство’ —фин. kаsvi ‘растение’: kuusi ‘ель’ —монг. kuSi ‘карликовый кедр’: индонез. kusa, kuskus — виды трав, чув. курйк ‘трава’: ‘растение’.

32. Kapa ‘кожа’: kabi ‘колос’: kabï ‘всходы’, ‘плесень’ — тюрк. < 7ap ‘оболочка плодного пузыря’, ‘бурдюк’: qараq ‘плева’:’веко’:’покрышка’ —индонез. kapa/ ‘огрубевшая кожа’, ‘мозоль’: kapang ‘плесень’ (первобытные люди считали плесень какой-то коркой, которой могут обрастать предметы).

33. Kapa ‘кoжа’:kapi ‘ракушка’ —индонез. kapa/:kераft ‘двустворчатая раковина’, ‘моллюск’ — татар, кабык ‘кора’, ‘скорлупа’, ‘кожа’, ‘шкура’ : кабыр-чык ‘ракушка (в татарском; языке глухие оз’вончаются между гласными).

34. Кара ‘кожа’, ‘шкура’, ‘то, что покрывает предмет, обертывая его’: kara ‘кости’, ‘скорлупа’, ‘шелуха’, ‘сброшенная кожа (змеи)’, ‘раковина’: индонез. kараl ‘мозоль’: kаrаh кора’: kеrang ‘двустворчатая раковина’.

35. Kabï ‘плесень’: sabï ‘ржавчина’ — индонез. kapang ‘плесень’: karat ‘ржавчина’. Между тем урало-алтайские языки имеют общее с ДЯЯ название ржавчины: эвенк. сэмmу, коми сiм, ханты samу, халха зэв. Это говорит о том, что в эпоху перехода к железному веку данные языки не были полностью разобщены. Но в индонезийском языке, несмотря на наличие того же корня, ржавчина была названа иначе —по сходству с kаrаh ‘пятно’, ‘нарост’, ‘корка’.

В ДЯЯ широко представлены и случаи, когда одно слово или родственные слова обозначают прямо противоположные понятия: свет и тьму, тепло и холод, начало и конец, чистоту и грязь, хвалу и брань (своего рода единство противоположностей). Это явление свойственно многим, особенно древним, языкам [ср. рус. uсходный ‘начальный’: uсход (дела) ‘конец’].

36. Kagë/kaga- ‘тень’: ‘отражение’: ‘отраженный свет (луны)’, kaga-mi’зеркало’(медное): kagajop-u’сиять’, ‘блистать’.. Пример из «Mанъё:cю:» (песня 2642):

Тömösibï-nö Светильника
Каgё-ni kаgаjорu При свете (букв, в тени) сияющий.

37. Уamï ‘тьма’ (РК jömï/jömö ‘преисподняя’): jak-u ‘гореть’ — маньчж. ямч.жu ‘вечер’, тюрк. jam ‘сор’, jama ( < cанcкр.) ‘бог-царь загробного мира’, чув. ям ‘курение дегтя’ (изготовление на огне черного дегтя): эвенк. яктан ‘старая гарь’, тюрк. jaa-tur ‘зажигать’, маньчж. яка ‘жар от vгольев’. См. пп. 38 и 39.

38. damï ‘тьма’: jani ‘смола’ ( — маньчж. янгa[нь] ‘факел из лучин смолистых деревьев’, тюрк. jan- ‘гореть’, халха ян-öa«[г] ‘дымоходная труба’) — тагал. gаbi ‘ночь’, ‘вечер’: gаЫ ‘смола’, ‘деготь’, индонез. t/an ‘черная смола’.

39. Уamï ‘тьма’: jama ‘гора’, ‘лес’ [ — эвенк. ja:fj ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк, янгъянгай ‘гора’, тур. уаmад ‘склон (горы)’, коми ямас ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’].

40. Aka- ‘красный’: akari ‘свет’, ‘покраснение’, akiraka ‘светлый’, ‘ясный’: aki ‘осень’ (в Японии обычно осенью:стоит хорошая погода) — тюрк. аq ‘белый’: a.т ‘бурый’, ‘рыжий’, ‘красноватый’. Во многих языках понятия «красный» и «белый», «светлый» выражаются сходным образом.

41. Aka- ‘красный’: aka ‘грязь (на теле)’, аkutа ‘сор’ ( — бур. аг ‘грязь’, ‘налет’, ‘осадок’, таг. agiw ‘грязь’, ‘копоть’).

42. Puk-u ‘дуть’ (РК pukupukusi ‘легкие’): puku ‘вытирать’, ‘стирать’ —др.-инд. pu < 7 ‘дуть’: pu ‘чистить’, ‘очищать’: puj ‘вонять’ [ср. НЯ pun-to — наречие (о вони)]. Этот корень ономатопоэтический, встречается во многих языках: айну ’uku ‘дуть’ (ртом), ульч., нан. nуксu", НЯ pubuki (неполная редупликация) ‘пурга’, кор. nуль- ‘дуть’.

43. Kizu ‘зарубка’: kazu ‘число’, kazop-ë ‘считать’ (—тюрк. aazтan- ‘приобретать’, qаz-nаq ‘казна’).

44. Kazе/kaza- ‘ветер’: kazar-u ‘украшать’ ( —хак. чаза-’украшать’). Слов с -z- в корне в ДЯЯ очень мало.

Хотя небесные светила и нельзя рассматривать как прямые противоположности, но все же названия солнца и луны в ряде языков не случайно имеют большое сходство: монг. нара ‘солнце’: eapa ‘луна’.

45. Pi ‘солнце’: posi ‘звезда’ — ороч, хосu-кта, нан. хо-се-ктa ‘звезда’: нан. посtiн ‘искра’. См. п. 46.

46.  ‘огонь’: potaru ‘светлячок’ — рус. ‘свет’: ‘светлячок’.

•47. Тöki ‘время’: ‘час’ (шестая часть дня или ночи независимо от их фактической длины, т. е. летом дневные часы обозначали более длинный отрезок времени, чем ночные) — укр. час ‘время’: рус. час ‘60 минут’; рус. год : укр. година ‘60 минут’. Раз в одном и том же языке (как и в близкородственных) значения слов, обозначающих время и его отрезки, могут сильно варьировать, соответствия в более дальних языках, естественно, могут несколько различаться по своей семантике: эвенк. mыкин ‘теперь’: фин. tuokiо ‘миг’, ‘мгновение’: тюрк. оïn ‘время’, ‘момент’: кор. чок ‘в случае когда’: осет. du.’g/ dоgае ‘время’: коми duk ‘момент’: арм. t’ok’ ‘длительность’: тюрк. öаq ‘пора’, ‘время’, халха tiaг ‘время’. См. п. 48.

48. 7oki ‘время’: tökö ‘вечно’: tukï ‘луна’: ‘месяц’ (по лунному календарю) — тюрк. tщïl ‘источающий блеск’: tuсï ‘всегда’ —тюрк, оïn ‘время’: tï: ‘всегда’. В слове tukï находим семантические компоненты: «сияющий» (РК tuja ‘блеск’), «круглый» (халха дугуй ‘круг’), «изменяющийся по фазам» (РК tukï ‘истощаться’, ‘исчерпываться’, ‘иссякать’ — тюрк. tйkй- то же).

49. Тi ‘кровь’ [—монг. сi-sun ( < *ti-sutn) ‘кровь’]: ‘молоко’: ‘грудь’ (женская), НЯ titi ‘молоко’, ‘грудь’, индонез. tёtёk ‘грудь’, рус. mumьки, индонез. tetes ‘капля’ (т. е. то, что течет).

50.  ‘глaз’:mi-ru ‘видеть’: mi-mi ‘уши’ (—нивх, мы-дь ‘слушать’). В ряде языков слова со значениями ‘око’ и ‘ухо’ как органы чувств выражаются при помощи РК.

51. Kik-u ‘спрашивать’:’слушать’ (ср. коми, удм. кыл-’слышать’, айну kisar ‘ухо’).

52. Кир-и ‘есть’: kubi ‘шея’: kap-u ‘поить’, ‘кормить’ ( ~ -кор. куnnу- ‘хотеть есть’, индонез. kuрil ‘отделять’, ‘отщипывать’, фин. kupu ‘зоб’).

53. Kirapi ‘нелюбовь’, ‘антипатия’: кор. кырun- ‘любить’., ‘обожать’ (эвенк, кирuпяу ‘противно’, индонез. kirik ‘пугаться’ соответствуют по значению японскому слову). Такие параллели свидетельствуют о том, что у данных языков есть и общие слова абстрактного значения, которые, как известно, появляются сравнительно поздно из конкретных (ср. индонез. kirap ‘колебаться’, ‘подниматься и опускаться’).

54. Kura- ‘темный’: kirаkirа-si ‘ослепительно красивый’ — индонез. guram ‘темный’: ki/ap ‘блеск’, ‘сверкание’, ‘мелькающий (мерцающий) свет’ (чередование света и тьмы),

55. Кirа- ‘сверкающий’: kïr-as-u ‘затуманиться’, kïri ‘туман’ —тюрк, qïrащ ‘иней’: < 7ïr ‘караковый’.

56. Kör-u, kögör-u ‘замерзать’, köi/kōju-ru ‘мерзнуть’: ko-gare/kogaru-ru ‘подгорать’, ‘обугливаться’, ‘сгорать от любви’ —НЯ kоge-ru ‘подгорать’: kogoe-ru ‘коченеть’ —эвенк. конгоро- ‘почернеть’, тюрк. < 7o-,’ur ‘жарить’: индонез. kаngеtt ‘страстно желать’.

57. Kopï/kopu-ru ‘любить’: köpor-u ‘замерзать’ (противоположные значения).

Одной из особенностей многих древних языков, отличающих, их от современных, является недостаточное количество названий для разных цветов. В ДЯЯ для обозначения цветов употреблялись: прилагательные на -ki, особые морфемы (типа ki-f kö-/ku- ‘желтый’), применявшиеся в качестве первых компонентов сложных слов, а также сложные имена в родительном; падеже, восходящие к названиям растений, из которых добывалась та или иная краска. Прилагательные могли употребляться и в составе сложных слов (в качестве первого компонента; без форманта -ki),

58. Awo- ‘зеленый’, ‘синий’, ‘голубой’ (единое нерасчленен-ное значение): awi ‘индиго’ (см. J, 61). О значении awo- в составе словосочетания или сложного слова можно судить неопределяемому или по второму компоненту сложного слова: awojama ‘зеленая гора’ (покрытая лесом), awounabara ‘синяя гладь моря’, awogoma/ awouma ‘вороная лошадь с синим отливом’, awogumo ‘голубое небо’ (awi— тюрк. аvïlqu ~ дерево* дающее красные плоды. Сок из плодов этого дерева используется и как краситель).

59. Kurenawi ‘алый’ ( < Kure ‘Южный Китай’+nö + awi ‘индиго’): kurenawi ‘ложный шафран’ (многолетнее растение, из которого добывалась красная краска; в СЯЯ называется bеnibаtiа).

60. Midöri ‘зеленый’: minö ‘плетеная накидка от дождя (из камыша или осоки)’. Видимо, midöri < midu ‘вода’ + irö ‘цвет’ (если предположить метатезу гласных). Мidörikо ‘малыш’ (до трех лет). Ср. рус. молодо-зелено.

61. Миrаsаki ‘фиолетовый’: ‘воробейник аптечный’ (из корней которого изготовлялась фиолетовая краска) < mura-saki ‘кучно-цветущий’.

62. Pa ‘лист’: pana ‘цветок’: paje ‘расти’, paj-as-u ‘выращивать’ : pajasi ‘лес’ — монг. poj, нивх, nал ‘лес’, индонез. раjа ‘заросшее болото’ —нем. Вlаtt ‘лист’: Вlйtе ‘цветок’: рус. nлод.

63. Рапа2 ‘цветок’ ( ~ индонез. bunga, мокша nанчф ‘цветок’): panat-u2 ‘испускать’ (о лучах, запахе): pana0 ‘нос’ ( ~ уйг. раnаq ‘плосконосый’, монг. hunаr ‘запах’). Семантические компоненты: «испускающий запах» (цветок), «воспринимающий запах» (нос), «кончик предмета».

64. Pa° ‘лист’ ( ~ венг. /a, монг. баг ‘дерево’, индонез. раngаn ‘леc’):pa° ‘перо’: pane0 ‘крылья’. Общие семантические компоненты: «плоский», «то, чем обрастают». См. пп. 62, 63, 65.

65. Pa1 ‘зуб’: ‘лезвие’: ‘гребень (горы)’ [семантический компонент «плоский» (как и у pa ‘лист’) сохраняется, но добавляется еще «острый», «режущий»] — индонез. papar ‘ровный’, ‘плоский’: рараrаn ‘лезвие ножа’: тамил, pa/, эрзя neй, удм. линь ‘зуб’.

66. Panat-u ‘испускать’: раnаs-u2 ‘говорить’: panare3 ‘отделяться’, ‘отдаляться’, ‘отходить’: раnе2 ‘отбрасывать’.

67. Pasi/pazi ‘конец’, ‘край’: ‘начало’ (pazimë ‘начинать’, раzim-аr-u ‘начинаться’) — хак. nас, тюрк. bаS ‘голова’: ‘начало’.

68. Тlрisа- ‘маленький’: эвенк. чunuса ‘пташка’ — венг. iei-рiсi ‘малюсенький’, ‘крохотный’: рус. чибис ‘небольшой кулик’.

69. Уak-u ‘жечь’: kaga-jak-u ‘сиять’: juki ‘снег’ —тюрк. jаq- ‘гореть’: коми югыд ‘свет’, ‘блеск’, эвенк. дюке ‘речной лед’ (РК коми юж ‘плотный снег’).

70. Siro- ‘белый’: simo2 ‘иней’: simo2 ‘низ’, ‘низовье реки’: simi ‘проникать’, ‘просачиваться’ (вниз). Наиболее конкретное значение ‘иней’ состоит из большего числа семантических компонентов («оелый», «падающий вниз», «влажный», «колодный»), чем адъективный корень, который имеет самое абстрактное значение (один компонент — «белый»). См. пп. 71, 72.

71. Kиro- ‘черный’: kumo1 ‘туча’ (ср. 70):kami’ ‘вepx\ ‘верховье (реки)’. Kuто содержит следующие семантические компоненты: «черный» ( ~ кор. ком- ‘черный’, тюрк. kömūr ‘уголь’), «находящийся вверху», «пасмурный» ( ~ коми кымöр ‘туча’, кунöр ‘облако’, индонез. kаbit ‘туман’, ‘пасмурный’, kabis ‘туманный’, ‘облачный’).

72. Кито ‘облако’, ‘туча’: kumori ‘облачность’, ‘потускнение’ : kёmuri ‘дым’ ( ~ индонез. kеbul ‘густой дым’). Kuто не только соотносимо с индонезийским словом и РК kumori, но имеет связь с ДЯ ‘воздух’ и халха бурхuра- ‘дымиться’, ‘клубиться’ [ср. и рус. клубы (дыма)].

73. Simë- ‘отсыревать’: ‘окрашивать’: sornë (неполный пере-лом i) ‘окрашивать’ [ ~ тюрк. simlā- ‘растирать (краску)’, хак. сом ‘рисунок’].

74. Nиrе ‘увлажняться’, ‘намокать’, nur-аs-u ‘мочить’, ‘окатывать водой’:nur-u ‘красить’, ‘намазывать’ — эвенк. нурэ ‘грязь’, коми нюр ‘болото’, халх. норо-х ‘мокнуть’: маньчж. иupу- ‘рисовать’, ‘писать кресками’, нан. ниру-, сунда nulis. ‘писать’.

75. Кито ‘туча’: kumo ‘паук’ ( ~ эвенк. кумu-кэн ‘насекомое’, кор. комu ‘паук’, эским. кумак ‘вошь’, индонез. kawa-kawa ‘паук’). Общие семантические компоненты: «черный»., «имеющий округлую форму», «находящийся вверху». Ср. и тюрк.. kūmi-ёй ‘комар’, тур. kunda ‘вид ядовитых пауков’.

76. Siro- ‘белый’: sir-u ‘знать’, ‘понимать’ ( < ’yяcнять себе’), sir-as-u ‘известить’, ‘дать знать’ ( ~ кор. сыльги ‘ум’, эвенк. ca\- ‘знать’, ca:pu: ‘знающий’): sirusi ‘знак’, sirus-u ‘записы-вать’ (изосемантический ряд — ЗНАТЬ : ЗНАК).

Таким образом, слово в ДЯЯ обладает значением, состоящим из значительно меньшего числа семантических компонентов, чем имеется признаков у предмета, который он обозначает.. По набору семантических компонентов РК несколько отличаются друг от друга. Корни, которые не обладают общими семантическими компонентами, не являются родственными. Те же корни, которые относятся к одному звуковому типу, обладают и общим — минимально одним — семантическим компонентом.

Совокупность корней всех звуковых типов составляла систему корней ДЯЯ. Дописьменные заимствования включались в эту систему: они относились к ближайшему по звучанию и значению звуковому типу. Так, tora ‘тигр’ по семантическому компоненту «хватающий» сближалось с tor-u ‘брать’, ‘хватать’,, по компоненту «сильный» —с tikara ‘сила’ ( ~ тюрк. тra-’становиться сильным’, ср. и tïrсfjаq ‘ногти’). Uma ‘лошадь’ по семантическому компоненту «средство передвижения» не отличалось от umi ‘море’; umë ‘слива’ воспринималось как РК по отношению к uma- ‘вкусный’.

Части речи

§ 16. Существительные

С точки зрения словообразовательной имена, встречающиеся в текстах, можно подразделить на:

а) собственно существительные — названия;

б) отглагольные имена, совпадающие морфологически с соединительной формой глаголов (в СЯЯ часть их отличается от глаголов ударением) и обозначающие действие или его результат;

в) отадъективные имена — наименования качеств (с суффиксом -sa).

Простые имена лишены словообразовательных суффиксов: kisa ‘слон’, adi ‘вкус’, ‘вид утки’, ‘ставрида’, kuga ‘суша’, tökörö ‘место’, kisаki ‘государыня’, тотïti ‘пожелтевшие листья’ (от тотïtu ‘желтеть’).

Имена могли агглютинировать уменьшительные, увеличительные префиксы и префиксы почтительности:

1) уменьшительный префикс ko- ( < ko ‘ребенок’): kотаtu (М, 593) ‘сосенка’, kosima (М, 1202) ‘островок’, kobu-suma (М. 3454) ‘ширмочка’ (озвончение -p-), pimo-kogatana (К, 186 и 291) ‘ножик [на] шнурке’;

2) уменьшительный префикс wo- ( < wo ‘хвост’?): wоbunе (К, 193) ‘лодочка’, wogamo (М, 3527)’уточка’, wosaio (М, 3574) ‘деревушка’, wokadi (М, 1780) ‘маленький руль’, wokai (М, 3299) ‘маленькое весло’;

3) увеличительный префикс opo- (от адъективного корня opo- ‘большой’): opоmuroja-ni (K III, 158) ‘в большую горницу’, opojuki (М, 4285) ‘глубокий снег’, opoumi (М, 1089) ‘большое море’ и т. п. Opo- употреблялось и переносно: opo-monö (J, .163) ‘великая вeщь’ > ’eда’, ‘вареный рис’; ороkïmi ‘великий государь (государыня)’; ороjаkё ‘большее строение’ > ‘дворец’ > ’присутственное место’; ороbа ‘бабка’ (ср. woba ‘бабушка’); opodi ‘дед’ (ср. u:di ‘дедушка’);

4) префикс почтительности mi- (не смешивать с ‘тело’): mikamï ‘божество’, mikötö (букв, ‘почтенное дело’) — ставилось после имен богов и обожествленных вождей древности (независимо от пола), miko ‘сын бога’, ‘царевич’, Тöjö-miki tatematurase (K, 139) ‘Откушайте благодатного вина!’ (жена вождя мужу); töро-по икаdо (М, 794) ‘далекое учреждение’ (на острове Тукуси), букв. ‘почтенные ворота’; misö-nöрu-nö iimё (М, 864) ‘сливы в саду хозяина [пиршества]’; kimi-ga mipune-nö (М, 3656) ‘твоего корабля’ (женщина в обращении к мужчине);

5) сложный префикс почтительности оротi-: оротikötö (М, 894) ‘августейший приказ’; Оротiарё-wоbа kö-tögötö-ni miikusа-dömö-ni tатарiki (K, 223) ‘Предоставил всем своим воинам прекрасное угощение’; Sönö оротïutа... (K, 228) ‘Его августейшая песня...’; оротiаtumönö (K II, 223) ‘горячее’ (суп). Считают, что именно из префикса оротi- в последующую эпоху (IX—XII вв.) образовался вежливо-ласкательный префикс wotV-/wo-. В ДЯЯ его еще не было [см. J, 163].

В ДЯЯ имелись и непродуктивные префиксы, исходное значение которых трудно восстановить:

1) префикс sa—входил в состав как имен, так и глаголов и прилагательных (чаще в стихах): sаjоtökö (J, 342) ‘ночное ложе’, sajonaka-ni (М, 618) ‘в полночь’, sakïri ‘туман’, sane-közi ‘выкорчевывание корней’, sanukata (М, 1742) ‘полевое вьющееся растение’, sagörömo ‘одеяние’, sanesi sameteba (J, 317) ‘если выспаться’, sadöposi ‘далеко’, saninuri-nö (М, 1742) ‘выкрашенное в красное’. Такой префикс почти полностью:стратил значение в отличие от sa- ‘майский’: satukï ‘пятый месяц’, sapapë-nasu ‘подобно майским мухам’ (надоедливо). В отдельных случаях префикс sa- может предшествовать не первому, а второму компоненту сложного слова: pajasaamë (J, 291) ‘ливень’. В других сложных словах того же типа одно из двух a, оказавшихся рядом, выпало: kosamë ‘дождик’ ( < ko+sa+amë), pisamë ‘холодный дождь’, parusamë ‘весенний дождь’, murаsаmё ‘короткий ливень’ [оsa- см. 2, 220 и сл.];

2) префикс ta- «присоединялся ко многим именам, наречиям, глаголам, прилагательным» [J, 408]: tawarapa (М, 129) ‘подросток’, tanaga-nö ‘долгий (век)’, tawasurete (М, 392), ‘позабыв’, juta-ni tajuta-ni ‘колыхаясь’, tajasusi ‘легкий’.

В ДЯЯ были и полуаффиксы, сохранявшие лексическое значение имен, от которых они произошли:

1) wo-/-wo ‘самец’, ‘мужчина’: wousi-nö ko ‘бычок’. употреблялось и как самостоятельное слово: Kimi-wo kite wo-pa nasi (K, 139) ‘Кроме тебя, мужчины у меня нет’. В wo-döri ‘петух’ морфема wo, не теряя своего значения, применяется в позиции префикса. Есть случаи и суффиксального его употребления: jamоwo ‘вдовец’, masurawo ‘бравый прекрасный мужчина’, isawo ‘храбрый достойный муж’;

2) me-/-me ‘самка’, ‘женщина’: metöri ‘курица’, meusi ‘корова’, meko ‘жена и дети’, jатоте ‘вдова’ [ср. префикс me-(в значении ‘самка’) в кхмерском языке и суффикс мень с тем же значением — в коми).

Суффикс -sa превращает адъективный корень в имя на протяжении всей истории ЯЯ: köjoru-nö nagasa (М, 985) ‘длина этой ночи’. Но в ДЯЯ -sa, присоединяясь к некоторым (немногим) именам, образовывал слово, указывающее на направление: tatasa-nimо... jōkösа-то (М, 4132) ‘и прямо вверх... и вбок’. От нескольких глаголов движения при помощи -sa образовывалось отглагольное имя: kaperusa (М, 3614) ‘возвращение’, jukusa kusa (М, 281) ‘отправление [и] приход’.

Суффикса -mi, который в последующие эпохи выполняет ту же функцию, что и -sa, в ДЯЯ еще не было; -mi, присоединяясь к корню прилагательного, создавал особую грамматическую форму (см. § 18).

О сложных именах см. § 12.

Поскольку имя без особых суффиксов могло обозначать как один предмет, так и неопределенное множество их, можно считать, что категорий единственного числа и множественного числа в ДЯЯ не было.

Однако отдельные суффиксы, агглютинируясь к именам, могут (хотя и редко) указывать на множественность лиц и предметов:

1) -ra: /mo-ra-wo miramu рiiō... (М, 863) ‘Тот, кто, наверное, видит девушек...’; Wоtömе-rа-ра töкöjö-nö kuni-nö аmа-wоtōmе-kато (М, 865) ‘Девушки, наверно, анге/.ы (букв, страны вечности рыбачки)’ (в именном сказуемом суффикс множественности -ra не повторен); Papиri-ra-ga ipapu jasirö-nö тстi-tibа-то... (М, 2309) ‘Даже листья кленов у храма, где служат священнослужители...’;

2) -dömö: тi-ikusа-döтö-ni (К, 223) ‘всем воинам’; ama-wotöme-dömö (М, 3697) ‘девушки-рыбачки’; Kötögötö-ni n.wo-dömö-wo орiаtumёtе... (К, 186) ‘Созвав всех рыб...’; Аrаluru kuni-iu kаmïdömb-nö sара nаrи (К, 153) ‘Там много буйных земных богов’; Mörömörö-nö uwоdömö mïnа < dukapëmatura-mu» (К, 186) ‘Все рыбы [ответили]: «будем служить»’ (употреблен суффикс множественности -dömö, хотя на множественнссть дважды указано лексически). -Dömö < tömö ‘вместе’, ‘друг’;

3) -tati: mörömörö-nö kamïtati-ni (К, 157) ‘всем богам’; /nisipe-nö nana-nö sakasiki рitō-iаtimö... (М, 340) ‘Семь мудрых мужей древности...’ (суффикс употреблен, невзирая на наличие числительного). Выражаемая суффиксом -tati «степень вежливости выше, чем у -dömö» [J, 424].

Эти суффиксы сохраняются на протяжении всей истории ЯЯ. Однако частотность их употребления невелика (за исключением местоимений личных, см. § 20).

§ 17. Числительные

Числительные количественные представляют собой систему, в которой одинарное число противопоставляется удвоенному: pitö Т— puta ‘2’; mi ‘3’ — mu ‘6’ (ср. мари кум ‘3’ —- куд ‘6’); ‘4’ — ja ‘8’ (ср. монг. dö- ‘4’).

В памятниках ДЯЯ ja чаще всего означало ‘несколько’. Числа itu ‘5’ и nana ‘7’ не имеют удвоенных соответствий (nana ~ -эвенк, диал. надна). Число 7, как и 8, считалось счастливым.

Гöwo ‘10’ соотносят с глаголом tawa-mu/töwo-mu ‘загибать (пальцы при счете)’, ср. халха maв ‘5’ (от mавгай ‘лапа’).

Нечетное числительное kököiö ‘9’ встречалось редко. Ср. kōködа ‘много’ (где kökö — редупликация ‘это’, ср. sököba ‘много’).

Числительные от 11 до 19 образовывались путем присоединения к töwo ‘10’ морфемы [a]mari ‘лишек’ (в смысле ‘плюс’) и соответствующего числительного от 1 до 9: töwomarijö-раsirа-nö kаmï (К, 71) ‘14 богов’; töwотаrinаnа-jö-nö kаmï (К, 142) ‘17 поколений богов’ (pasira ‘столб’ — счетное слово для богов).

Особых порядковых числительных в ДЯЯ не было (суффикс -me, при помощи которого порядковые числительные образовывались позже, словарями ДЯЯ не фиксируется). Значение ‘первый’ выражалось посредством корня patu- (РК pitö ‘Г) в сложном слове на первом месте: patupo ‘первые колосья’, pa-tujuki ‘первый снег’. Но первая и вторая жены назывались разными лексемами: ko.nami (K, 223) и upanari.

Как и в СЯЯ, при абстрактном счете числительные от 1 до 9 снабжаются суффиксом -tu: Каtutе рitötu-то еtаmараzu (К, 193) ‘Но так ни одной [рыбы] и не поймал’; Siротitutаmа sipopurutama apasete putatu-wo sazukë te (К III, 143) ‘Отдал (подарил) [ему] два талисмана: соленаполняющий и соле-иссушающий’ (ниспосылающие проливные дожди и засуху); Mi рitōtu-ni jа-kаsirа ja-wo ari (К, III, 87) букв. ‘На теле одном восемь голов, восемь хвостов есть’.

При счете людей вместо -tи применяется -ri: putari ‘двое’ (ср. слав, vъtоrъ ‘второй’), Putari [i]këdö... (М, 106) ‘Хотя идем вдвоем...’, pitöri ‘один’ (о человеке). Но ‘три человека’ — mitаri. При счете большего числа людей суффикс -ri не встречался.

При счете десятков к корню числительного, обозначающего единицы, присоединялся особый корень so (не смешивать с ‘тот’): jösо ‘40’, jaso ‘80’. В СЯЯ от сложных слов такого типа остались: misoka ‘30 дней’, ‘30-е число’ и o/misoka ‘последний день года’ (букв, ‘большое 30-е число’).

Мото ‘сто’ (в диалектах Pю:кю: muшu) применялось при счете от 100 до 199. Нo при счете сотен этот корень заменялся на -po. После десятков и сотен в ДЯЯ встречался суффикс -ti (ср. -tu после единиц): Мisэti аmаri рutаtu-nö ka-tati jasokusa tö södаrеru рitö-nö рхmisi аtоtökörö (J, 32) ‘Место, где побывало множество людей (букв, со следами, натоптанными людьми 32 видов и 80 сортов)’; Каnаsuki-то iроti mögаmö (J, 453) ‘Ах, если б мне 500 железных мотыг!’.

7"i ‘ 1000’- ~ монг. tй-mеn (ср. слав, mы-сяча); чаще ветреналось в текстах в значении ‘множество’: Momo-ni ti-ni pitö" pa Ьрu-tömö tukïgusа-nö uturöри kökörö wаrе тоtаmё jатö (М, 3059) ‘Хотя люди говорят по-всякому (букв, на сто, на тысячу [ладов]), разве мои чувства поблекнут,.как трава цу-ки?’ (т. е. что бы ни говорили, я тебе не изменю). Нередко ti входит в состав сложных слов: Таkаtlро-nö mijа-ni iроti-mаri jаsоtösе masimasiki (K, 206) ‘Прожил во дворце на [горе] «Тысяча высоких пиков» 580 лет’; tigï ‘выступающие концы стропил’; tikura-okito ‘предметы, которые жертвовал грешник во время очищения’, uаги ‘изобильный’ (то же mo-rnodaru); tiраjарiti(букв, ‘тысячебыстрые люди’ (постоянный эпитет к местности Уди; первоначально относился к членам рода—udi); tipe ‘множество слоев’ (облаков, волн); tijö ‘много лет’ (букв, ‘тысяча поколений’).

Количество счетных слов и суффиксов, которых так много в НЯЯ, в ДЯЯ было небольшим. Как видно из приведенных выше примеров, нередко числительные даже при счете вполне конкретных предметов никаким счетным словом или суффиксом не сопровождались. Можно отметить только суффикс -ka (при счете дней).

Нередко корень числительного сливался с именем, образуя одно сложное окказиональное слово: jamata[-nö] woröti (К, 103] ‘восьмиглавый змей’, momоtöri-nö köwe (М, 834) ‘голоса множества (букв, ста) птиц’, Рitöjо рitöрi-то jаsukеku-то nаsi (М, 2936) ‘[Ни] ночью, ни днем не нахожу себе покоя’, pitörigo (М, 1007) ‘единственный ребенок’, jарiröiö.чö (К, 191) ‘дом в восемь саженей’, tidöri ‘множество птиц’. При этом некоторые неодносложные числительные могли утрачивать последний слог: ipo-tu töri (М, 4011) ‘500 птиц’ (ipo ‘500’ вместо itu-po); tötukаturиgi (К Ш, 87) ‘меч [толщиной] в 10 рукояток’ ( вместо töwо).

Jörödu ‘огромное множество’ (--кор. ëpom ‘большое число’, ëpo ‘несколько’, ‘много’): Jörödutаbi kареrimi-surеdö... (М, 131) ‘Хотя много раз возвращался и смотрел...’; jörödujö-ma-deni (М, 1114) ‘до скончания века’, ‘вечно’. Jörödu писалось иероглифом Я ‘10000’. Исходя из этого, jароjörödu-nö kаmï (К, 154) должно было значить 8000000(800x10000) божеств’, но в действительности это значило ‘сонмы’.

Когда числительное, являясь самостоятельным членом предложения, предшествует имени, оно оформляется формантом родительного падежа -nö, подобно другим именным и наречным определениям: jötu-nö рuiе (М, 4264 и 4265) ‘четыре судна’; /nisipe-nö nana-nö sakasiki pitötati-mö... (М, 340) ‘Даже семь мудрых мужей древности...’ (имеются в виду семь китайских мудрецов). Числительное может стать определением, слившись с классификатором: А/anakusa-nö takara... (М, 904) ‘Драгоценности семи сортов...’.

§ 18. Прилагательные

В ДЯЯ нет относительных прилагательных типа русских: детукий, деревянный, лесной, горный. Сходные значения выражаются при помощи первого субстантивного компонента сложного слова, например: jаmаkараmidu (М, 3017) ‘горной реки воды’, или формантами притяжательного или родительного падежа существительного: wotömera-ga wemapi-nö ni-popi (М, 4114) ‘девичьих улыбок прелесть’; kï-nöne (М, 1753) ‘древесные корни’; kinu-nö [o]bi-wо (М, 3791) ‘шелковый пояс’. Но эти определения не являются прилагательными в ДЯЯ.

Адъективные корни (keijo:gen), почти не употребляющиеся самостоятельно, нередко применялись в ДЯЯ в качестве первых компонентов сложных слов. Как отметила Е. М. Kолпакчи, о большей древности таких сложений по сравнению:с оформленными прилагательными говорит то, что некоторые адъективные корни так и не получили формантов качественных прилагательных: -ki (в определительной позиции), -si (в заключительной) и -ku (в срединной). Таковы nipi- ‘новый’, kari-’временный’, kara- ‘пустой’, niki- ‘мягкий’: аmё-nö nipisu (К, 170) букв. ‘небесное новое плетение’ > ’отверстие для дыма в новой кyxне’ > ’новая кухня’; ijapasi-ni (K, 114) ‘на самом конце (ряда)’; pata-nö samönö (K, 173) букв. ‘существа с плавниками узкими’ [ср. sebakeredö (М, 1023) ‘хотя и узкий’].

Некоторые прилагательные, которые могут принимать оформление в ДЯЯ, нередко остаются неоформленными, выступая в качестве первого компонента сложного слова: slrоgаnе (М, 804) букв. ‘белометалл’ =’серебро’, kurogane букв. ‘черноме-талл’ =’железо’, samumidu (М, 3875) ‘холодная вода’, sirota-рё-nö (М, 804) — применялся в качестве постоянного эпитета к снегу, облакам, одеждам (tapë ‘белые волокна коры бумажной шелковицы, из которых делали пряжу’ ~ полин. tapa ‘материя, изготовляемая из луба’).

Похоже на то, что адъективный корень не получал оформления прилагательного и не становился самостоятельным словом в том случае, когда он обозначал постоянное, неотъемлемое качество предмета, выраженного вторым компонентом сложного слова. Видимо, поэтому и в СЯЯ сохранилось много таких сложных слов — топонимов, фамилий и т. п.: О.shimа. букв. ‘Большой остров’, Kogawa букв. ‘Маленькая река’, Ojama ( < V7o+jama) букв. ‘Маленькая гора’.

В ЯЯ нет и таких прилагательных, как nравый, верхний,, южный и т. п. Видимо, потому, что эти слова обозначают относительные понятия, а прилагательные в ЯЯ выражают объективно существующие качества вещей.

Прилагательные в ЯЯ не изменяются по степеням сравнения, хотя имеются обороты, передающие соответствующие значения описательно (см. § 29).

Парадигма спряжения качественных прилагательных (типа -ku и типа -sikи) состоит из форм, обозначающих синтаксическую позицию, характер связи со следующим предложением или модальность:

  • определительная форма: siroki ‘белый’, аtаrаsiki ‘новый’;
  • заключительная форма: sirosi ‘бел’, аtаrаsi ‘нов’;
  • срединная форма: siroku ‘бело’, аtаrаsiku ‘ново’;
  • причинное деепричастие: siromi ‘так как бел’, аtаrаsimi ‘так как нов’;
  • уступительное деепричастие: sirokedö/sirokeredö ‘хотя и бел’, аtаrаsikеdö/аtаrаsikеrеdö ‘хотя и нов’;
  • условно-временно-причинное деепричастие: sirоkеbаjsirоkе-rеbа ‘если (когда, так как) бел’, аtаrаsikеbа/аtаrаsikеrеbа ‘если (когда, так как) нов’;
  • вероятное наклонение: sirokemu ‘вероятно, будет белым’, аtаrаsikеmu ‘вероятно, будет новым’.

Глаголы в форме долженствовательного наклонения - (суффикс -bësi, см. § 47), наклонения видимости (суффикс -rasi, см. § 50) и дубитативного наклонения (суффикс -masizi, см. § 48) принимают окончания перечисленных форм прилагательных (последние два — только окончание определительной формы -ki).

Прилагательные принимали некоторые формы спряжения не непосредственно, а предварительно слившись с глаголом бытия ari. Как и перед всяким глаголом, в позиции перед ari прилагательное принимает срединную форму на -ku, но, поскольку два гласных в ДЯЯ не могли стоять рядом в одном слове, первый из них (в данном случае -u) выпадал: mukade opokari (К, 122)’стоножек много оказалось’; Söre kapo jökarikereba... (К, 232) ‘Так как ее лицо было красивым (букв, хорошим)...’: Kanasikarikeri (М, 793) ‘Становится еще печальней’; Аtnа-nö рага оnödаkаrа fшrаku, Asipara-nö naka-tu-kuni-mö mïna kurаkаrаmu (К, 99) ‘’Небесная равнина, естественно, темна, вся страна среди тростниковых равнин тоже, наверно, темна’; Sönö otömiko putapasira-pa ito minikukarisi-ni jöritе... (K, 308) ‘Так как их младшие сестры были обе очень противными на вид...’.

Примечание. Может возникнуть предположение, что современная форма типа shirоkаttа ‘был бедым’ происходит из формы ДЯЯ sirokari-tаri. Но в действительности такой формы не существовало, а форма типа shirоkаttа появилась в НЯЯ по аналогии с глагольными формами предшествующего времени. Таким образом, путем присоединения вспомогательного глагола ari к прилагательному можно было образовать не все, а лишь некоторые формы (в частности, от адъективных слов не образуются формы пожелательного наклонения).

Заключительная форма прилагательных употреблялась в-позиции сказуемого главного предложения: /tо аj’аsi (К, 196r ‘Очень странно’ (в отличие от славянских языков в подобной позиции в ЯЯ употребляются именно прилагательные, а не наречия).

К заключительной форме могла присоединяться частица -mo: ...mirеbа kаnаsi-то (М, 4149) ‘Когда видишь... печально’; ...mirаku-si jösi-то (М, 4167) ‘Приятно любоваться...’.

Однако если в предложение вводилась восклицательная частица (sö/zö) или вопросительная (ka, ja), заключительное сказуемое принимало определительную форму: Wо tö irösе-töра idurе-kа раsiki (К, 291) ‘Кто тебе милее: муж или старший брат ( = я)?’; /röse-zö раsiki (К, 291) ‘Старший брат милее’.

При наличии двух частиц, одна из которых требует определительной формы, а другая заключительной, применялась заключительная форма: Kujasi kamo (М, 796) ‘Ах, как жаль!’,

В позиции определения и перед союзами применялась определительная форма на -ki: ka-guroki kami-ni (М, 804) ‘на черные волосы’; siroki tadamuki (К, 132) ‘белые руки’; Аjаsikt imё-wо mitаri (К, 291) ‘[Я] видел странный сон’; Wо nаki ni ikаni-sitе-kаmö раrаmеru (К, 273) ‘Как же ты забеременела, если [у тебя] нет мужа?’; Sönö kapo sugata jö-ni tаguрl nаki gа... (К, 273) ‘Тот, кто [по красоте] своего лица [и] фигуры не имел [себе] равных в мире...’.

Но перед союзом , следующим за прямой речью (нередко перед глаголом речи или мысли), применялась заключительная форма: ...рitö rnlnа kötö паsi tö ipisi töki-jоri... (М, 1311) ‘...с тех пор как [мне] сказали, что люди [живут] все без тревог...’.

В некоторых случаях отсутствие форманта -ki пытаются .объяснить необходимостью:соблюдения стихотворного размера (пять или семь слогов в стихе): kusi-mi-tama (М, 813) ‘странный дух’; naganagasi joru (М, 2802) ‘долгая-долгая кочь’,

В umasi miti (К, 193) ‘хорошая дорога’ в позиции определения, казалось бы, должна была употребляться определительная форма (umaki), а не заключительная (umasi).

§ 19. Глаголы

Глаголы в ЯЯ не изменяются по лицам, числам и грамматическим родам, не обладают инфинитивом и притяжательными аффиксами. Они имеют флективное строение.

Так, корень глаголов 1-го спряжения самостоятельно не употребляется, имеет в исходе согласный, к которому присоединяется та или иная флексия (-u — окончание конечной формы, -i — окончание срединной формы, -e — окончание повелительного наклонения и др.). Например: -u в агиk-u ‘хожу’, ‘ходишь’, ‘ходит’ противопоставляется -i в аruk-i ‘ходя’ (как окончание конечной формы —- срединной) и в аruk-е ‘ходиГ (как окончание, выражающее констатацию, — окончанию, выражающему императивность). Таким образом, окончания глаголов обладают многозначностью — одним из признаков флексий. Они не подвержены сингармонизму.

Глаголов 2-го спряжения очень мало, .потому что они имеют односложный корень на -i. Он (корень) служит и срединной формой, а также присоединяет к себе суффиксы отрицательного, вероятного, повелительного и других наклонений и видов: mi-r-u ‘вижу’, ‘видящий’, mi ‘видя’, mi-zu ‘не вижу’, ‘не видя’, mi-mu ‘вероятно, [y]вижy\ mi-jö ‘смотри!’ и др.

Глаголы 1-го и 2-го спряжений имеют конечную форму на -u, которая (как и у всех глаголов в СЯЯ) выступает и в определительной и в заключительной позиции.

В отличие от них глаголы 3-го и 4-го спряжений имели особую определительную форму на -r-u: kop-u (заключительная форма) ‘люблю’ — kop-u-r-u ‘любящий’. Срединная форма у глаголов 3-го спряжения оканчивалась на -ï: kopï ‘любя’, ‘любовь’, у глаголов 4-го спряжения—на -ë: tök-u ‘развязывается’ — tök-u-r-u ‘развязывающийся’ — tökë ‘развязываясь’.

Немногочисленные неправильные глаголы типа ar-i ‘быть’, ‘иметься’ (в НЯЯ герешедшие в 1-е спряжение) имели заключительную форму, совпадающую:со срединной (ar-i ‘находиться’, ‘находясь’), и определительную форму (ar-u ‘имеющийся’, ‘находящийся’). В остальном они были сходны с глаголами 1-го спряжения. Сливаясь с суффиксом дательно-местного падежа -ni, когда он входил в состав именной части сказуемого, ari теряло значение местонахождения и превращалось в связку -nari: Тi jbrödu-nö ikusа-nаri tömö... (М, 972) ‘Если даже врагов будет тьма-тьмущая...’ (букв. ‘Если даже является многотысячным войском...’); Umë-nö pana ima sakari-nari (М, 850) ‘Сейчас цветы сливы в полном цвету’. В предложении связка -nari могла выступать в любой форме. Однако она обычно отсутствовала перед tö ipu ‘так говорят’, tö оторu ‘так думают’. Если за -ni следовала какая-либо частица, слияния -ni с последующим ari не происходило, и конечное -i в -ni, естественно, не выпадало. Как показывает подсчет слогов в стихах, иногда выпадения -i не происходило и при отсутствии частицы [см. § 27, п. «г > ].

Прочих неправильных глаголов было всего четыре: sin-и ‘умирать’, in-u ‘уходить’, su ‘делать’, ku ‘приходить’. Sin-и и in-u имели определительные формы — sin-u-r-u ‘умирающий’ и in-ur-u ‘уходящий’. В остальном они спрягались по 1-му спряжению: sin-i ‘умирая’, sin-а-zu ‘не умирая’, ‘не умираю’ и т. д. Su и ku также имели определительные формы: su-r-it ‘делающий’ и ku-r-u ‘приходящий’, но при образовании большинства других форм меняли коренной гласный: si ‘делая’, ki ‘приходя’(—монг. kйг- ‘доходить’, jюрк. kil-ikеl- ‘приходить’); se-zu ‘не делая’, ‘не делаю’, kö-zu ‘не приходя’, ‘не прихожу’.

Условно-временнö-причинное деепричастие от всех глаголов состоит из основы [такой же, как и у определительной (или конечной) формы], флексии -ë- и суффикса -ba: aruk-ë-ba, mi-r-e-ba, su-r-e-ba.

Около двух десятков глаголов 1-го спряжения имеют корень с исходом на -ir-. Поскольку -ï- было показателем принадлежности к 3-му спряжению и непременно чередовалось с -u-, среди глаголов 1-го спряжения не было ни одного такого, который имел бы неизменяемый корень с исходом на -ïr-. Вот почему тюрк. кыр ‘резать’ соответствует в ДЯ глаголу 1-го спряжения kir-u (а не kïr-u), а кор. ыгырu- — ДЯ nigir-u ‘сжимать’ и др. Kubir-u ‘душить’ считают производным от kubi ‘шея’ ( < *kubir?).

Были глаголы 1-го спряжения и с корнем, имеющим исход на -er-: ter-u ‘светить’ (о солнце), për-u ‘скромничать’, ner-u ‘крепко держать’, ‘закалять’.

Если от одного корня образуются глаголы разных спряжений, один из них обычно является переходным, другой — непереходным:

  • tat-u (1-е спряжение) ‘стоять’ — tat-u-r-u (4-е спряжение) ‘ставить’:
  • jаk-u-r-u (4-е спряжение) ‘пылать’ — jak-u (1-е спряжение) ‘зажигать’.

Принадлежность к тому или иному спряжению еще не предопределяет переходности или непереходности, морфологически четко различаемых в ДЯЯ.

В большинстве случаев непереходные глаголы (подобно страдательному залогу) имеют суффикс -ar-/-ör-/-ur- (гласный суффикса зависит от гласного корня, т. е. он подвержен сингармонизму, что свидетельствует о древности этого форманта). Соответствующие им переходные либо являются глаголами 1-го или 4-го спряжения, либо обладают суффиксом -as-/-ös-/-us-, который совпадает с формантом побудительного залога:

  • tum-or-u ‘быть наложенным’ —tum-u ‘накладывать’, ‘рвать’;
  • töm-ar-u ‘останавливаться’ — töm-u-r-u (4-е спр.) ‘останавливать’;
  • wаt-аг-u ‘переправляться’ — wat-as-u ‘переправлять’; nök-ör-u ‘оставаться’ — nök-ös-u ‘оставлять’; оt-u-r-и (3-е спр.) ‘падать’ — оt-bs-u ‘ронять’; iuk-u-r-u (3-е спр.) ‘исчерпываться’ — tuk-us-u ‘исчерпать’; nör-u ‘садиться’ (ni ‘груз’) — nö-s-u-r-u (4-е спр.) ‘сажать’, ‘грузить’.

Переходному глаголу с суффиксом -as-/-ös-/-us- может соответствовать непереходный (с суффиксом -ar-/-ur- или без него) любого спряжения:

  • nag-ar-u-r-u ‘течь’ — nag-as-u ‘пускать по течению’;
  • tub-ur-u-r-u ‘быть раздавленным’ (tubu ‘зерно’) — tub-us-u ‘раздавить’;
  • ter-u ‘сиять’ — ter-as-u ‘освещать’ (о солнце);
  • ar-u-r-u (4-е спр.) ‘быть бурным’ — ar-as-u ‘разрушать’;
  • pu-r-u (3-е спр.) ‘сохнуть’ — ро-s-u ‘сушить’;
  • sug-u-r-u (3-е спр.) ‘проходить’ — sug-us-u ‘проводить’.

При помощи суффикса -as- образовывалась также в ежливая форма (в основном от глаголов 1-го спряжения): Na tшпаsu ko (М, 1) ‘Девушка, рвущая зелень!’; Аmё-nö ukiраsi-ni tа-tаsitе... (К, 153) ‘Став на зыбком небесном мосту...’; Sönö ja-wo törаsltе... (К, 157) ‘Взяв эту стрелу...’; Kujebiko-wo mеsitе tбwаsu töki-ni... (K, 144) ‘Когда [он] вызвал Куебико и спросил [его]...’.

Непереходный глагол, выражающий ощущения (vеrbа sеп-tiеndi), может совпадать с пассивной формой, переходный глагол от того же корня может принадлежать к 1-му или 2-му спряжению, вежливая форма от переходного глагола образуется посредством суффикса -аs-j-ös-:

  • mi-j-u-r-u (4-е спряжение) ‘виднеться’ — mi-r-u ‘видеть’ — mе-s-u ‘изволить видеть’ [форма mesu по аналогии с nasu ‘изволить спать’ ( < nе + as+u) образовалась из mi + as + u (под влиянием палатализованного m, гласный -а- сделался более передним — перешел в е)];
  • kikö-j-u-r-u (4-е спряжение) ‘слышаться’ — kik-u ‘слышать’ — kik-ös-u ‘изволить слышать’;
  • отöр-о-j-u-r-u ‘думаться’ —omöp-u ‘думать’ — отöр-оs-u ‘изволить думать’.

Но в следующих трех глаголах, образованных от одного корня, находим несколько иное соотношение значений: ki-r-u ‘надевать на себя’ ( ~ тюрк. kij-) — ki-s-u-r-u ‘надевать (на другого)’ — kе-s-u (вежливо) ‘одеваться’ (ср. ‘шерсть’, ‘волос’).

Были и другие глаголообразующие суффиксы, напримерг -nар-: аki ‘торговля’ — aki-nap-u ‘торговать’; ata ‘враг’ — ata-nap-u ‘противиться’, ‘враждовать’; iza ‘ну-ка’ — izа-nар-u ‘приглашать’, ‘заманивать’; ni ‘груз’, ‘ноша’ — ni-nap-u ‘нести’; otö ‘звук’ — otö-nap-u ‘звучать’; tömö ‘друг’ — tömö-nap-u ‘сопровождать’; иra ‘гадание’ — urа-nар-u ‘гадать’; usе/usu ‘исчезать’ — usi-nap-u ‘терять’.

По аналогии с этими глаголами мы можем выделить суффикс -nap- и в следующих глаголах: aga-nap-u ‘возмещать’, ‘искупать’, aza-nap-u ‘вить (веревку)’, oki-nap-u ‘добавлять’ ( > oginau), okö-nap-u ‘совершать’, mazi-nap-u ‘совершать магическое действие’, tugu-nap-u ‘возмещать’.

Однако в ДЯЯ этот суффикс был уже непродуктивным.

Таким образом, глаголы в ДЯЯ могли иметь следующий морфологический состав:

  • корень с исходом на согласный + флексия (минимально JC]VC-и); глаголы 1-го спряжения;
  • корень с ис кодом на согласный+ -u/-ï или -u/-ë[ + -r-u в определительной форме]; глаголы 3-го и 4-го спряжений;
  • корень с исходом на согласный + -ar-f-ör-/-ur- (показатель непеpеxoднocти)+-u;
  • корень с исходом на согласный + -as-/-ös-/-us- (показатель переходности)+-u.

Несколько глаголов (2-е спряжение) имело односложный корень с исходом на -i.

Многие глаголы 1-го спряжения образованы от именных или адъективных корней при помощи глаголообразующего согласного, к которому присоединяется та или иная флексия, состоящая из гласного:

  • pa ‘лезвие’ —pag-u ‘сдирать (шкуру)’;
  • ka ‘запах’ — kag-u ‘нюхать’;
  • to ‘точильный камень’ — tog-u ‘точить’ (ср. tögë/togu ‘совершать’, töga ‘проступок’);
  • ‘зелень’ — nag-u ‘косить’, ‘рубить’ (горизонтально).

По подсчетам Миякэ Такэо [см. 70, 93], 24% срединных форм от 2000 непроизводных однокоренных глаголов в ЯЯ (включая и ДЯЯ) выступают и в роли отглагольных имен (с изменением места ударения, если оно высокого регистра). Такие имена можно рассматривать как производные флективные по происхождению формы. Так, в СЯЯ nagi2 ‘штиль’, судя по ударению, является отглагольным именем от nаg-u1 ’косить’ (море во время штиля ровное, как выкошенное поле). Глагол СЯЯ nag-u1 ‘стихать’ восходит к глаголу 3-го спряжения в ДЯЯ nagï/nagu-ru. Но слово со значением ‘штиль’ 30 раз записано в памятниках в виде nagi, а не nagï. Следовательно, это значение является переносным, а форма восходит к глаголу 1-го спряжения. Корень nag- входит и в состав глагола 4-го спряжения nag-ar-u ‘течь’, ‘плыть по течению’ (с семантическим компонентом «двигаться почти горизонтально»).

В ЯЯ всего около 10 глагольных корней с исходом на -t-: möt-u ‘иметь’ (ср. mötö ‘основание’, ‘cтвол’ > ’под’, ‘прежде’), mat-ul ‘ждать’ (ср. mati2 ‘участок земли’).

Примечание. Если в СЯЯ от одного глагола образуется два имени— имя действия и название предмета, в первом ударение падает на второй слог, а во втором — на первый: tat-u1 ‘стоять’, ‘отправляться’ — tati2 ‘отправление’, tati1 ‘здание’; tat-u1 ‘резать’ (вертикально) — tati2 ’кройка’, tati’ ‘меч’.

Несколько многосложных глаголов имели по два варианта: с корнем на -t- "и с корнем на -г-: аjаmаt-u/аjаmаг-u ‘ошибаться’, kōроt-u ‘разрушать’ (köроrе/köроги-ru ‘разрушаться’), panat-u ‘испускать’, ‘говорить’ (при более позднем Fаnаs-u; непереходный глагол — раnаrе/раnаru-ги ‘отдаляться’).

Глаголов с конечным слогом -tu так мало, что можно усомниться в наличии продуктивного глаголообразующего суффикса -t- даже в VIII в. В большинстве случаев -t- относится к корню: kat-u ‘побеждать’ ( ~ тюрк. qаtlаn- ‘быть мужественным’), pit-u ‘мокнуть’, ‘заливаться’.

Одним из наиболее распространенных глаголообразующих формантов является -r-: kötö ‘речь’, ‘слова’ — katar-u ‘разговаривать’ ( ~ индонез. kata ‘говорить’); te ‘рука’ — tor-u ‘брать’; asi ‘нога’ — аsаr-u ‘разыскивать’; aka- ‘красный’, ‘светлый’ — akar-u ‘светлеть’, ‘краснеть’.

Но в глаголах 1-го спряжения с односложной основой на -г- этот согласный обычно относится к корню.

Чередования гласных у глаголов 3-го и 4-го спряжений с односложным корнем захватывают и коренной гласный: u ‘мочь’, ‘получать’ ( ~ тюрк. u- ‘мочь’) —e ‘получая’ ( < *ë); pu ‘высыхать’ — ‘высыхая’ и т. п. Происходит известное и в других языках «наложение» одной морфемы на однозвучную другую: u служит одновременно и коренным гласным, и гласным флексии (как в русском знаменосец вместо знаменоносец). При этом, если корень глагола, как подтверждают сравнения с другими языками, в ПЯЯ оканчивался на согласный (ср. ДЯ ‘огонь’ и кор. pït), он может вновь появиться, но лишь в двусложных формах: pur-u ‘высыхающий’, но ‘высыхая’. Таким образом, отпадение -г- в срединной форме глаголов 3-го и 4-го спряжений еще не может служить доказательством его суффиксальной природы. Так, ki/ku-ru ‘приходить’ ~ тюрк. kii-. «Неправильность» этого глагола в ДЯЯ заключается и в том, что его срединная форма звучала не , а ki (что является точным соответствием тюркскому i). Видимо, до отпадения конечнослоговых она звучала *kir.

Два глагола с одним и тем же корнем — непереходный и переходный — зачастую различаются суффиксами -ar- и -as-. По аналогии с такими глаголами образуются соответствующие пары путем замены коренного -г- на -s-: kar-u ‘брать в долг’ ( ~ тюрк. qаr-ma ‘грабеж’, эвенк. гарки ‘задолженность’) — kas-u ‘давать в долг’ ( ~ эвенк. гaеaл ‘задолженность’, индонез. kasi[k] ‘давать’, мар. к$cын ‘долг’, ‘задолженность’), kареr-u ‘возвращаться’ ( ~ индонез. kеmbаli ‘возвращаться’, горно-алт. кайра ‘назад’, ‘обратно’) — kареs-u ‘возвращать’, nar-u ‘становиться’ ( ~ кор. иa- ‘возникать’, ‘становиться’) — nas-u ‘делать’, ‘превращать’ (ср. индонез. nasi ‘рис, сваренный для еды’), p^r-u ‘скромничать’ (умаляя себя) —pës-u ‘уменьшать’, ‘сокращать’ (позднее было заменено суффиксальным глаголом Fеr-аs-u).

Иначе говоря, при «столкновении» формантов спряжения с коренными фонемами побеждают, как правило, первые.

Хотя для словоизменения глаголов в ДЯЯ характерна именно суффиксация, было три префикса, к VIII в. утративших всякое значение, которые можно рассматривать как реликтовое явление для языка VIII в. Это sa- [Ajuko sabasiru (М, 859) ‘Форелька снуют’], ta-[Umë-nö pana tawori-kazasitе... (М, 835) ‘Наломав веток сливы и украсившись ими...’; Sönö jo-nö umë-wo tawasurete... (М, 392) ‘Позабыв сливы той ночи...’] и i-[...i-törasite... (М, 813) ‘...взяв с собой...’; Wаgа рi-nö mikо-nö imаsisеbа... (М, 173) ‘Если бы был жив наш принц, подобный солнцу...’]. Ср. с префиксами имен (§ 16).

Таким образом, и с точки зрения словообразовательной глаголы в ДЯЯ имеют флективное строение. Это не значит, что среди словоизменительных формантов ДЯЯ (как и СЯЯ) вовсе нет агглютинативных. Но они составляют меньшинство (см. раздел «Спряжение»).

§ 20. Местоимения

Личные местоимения были (сравнительно с эпохой XVI— XVIII вв.) немногочисленными. В отличие от тунгусо-маньчжурских и индоевропейских местоимений они не имеют супплетивных форм. Множественность выражается при помощи того или иного суффикса (а не другого корня), хотя иногда и без него местоимение обозначало нескольких лиц. Местоимения 1-го лица множественного числа не подразделяются на инклюзивные («мы с вами») и эксклюзивные («мы без вас»).

В отличие от алтайских языков в ДЯЯ местоимения не превращаются в глагольные форманты. На лицо, производящее действие, указывает подлежащее.

Личное местоимение, как правило, не может относиться к неодушевленному предмету. В таком случае применяются указательные местоимения.

Многие местоимения отличаются от имен суффиксом -re (например: a-re/wa-re ‘я’), не сохранявшимся, однако, в родительном и притяжательном падежах. В ДЯЯ он нередко отсутствовал и в других косвенных падежах.

1-е лицо. В роли местоимения 1-го лица выступал корень a/wa (сохраняющийся ныне в виде wa-): А-wo mаtu tö klmi-gа nurеkеmu (М, 108) ‘Когда [ты] ждал меня, ты, наверно, промок’; lmo-ga tamotö-wo wаrе-kösö mаkаmё (М, 857) ‘Рукав милой я превращу в подушку’; A-ga ko töbаsitu (М, 904) ‘Мое дитя умерло (букв, улетело)’; Wаgа sаkаri itаku kudаtinu (М, 847) ‘Мое здоровье очень пошатнулось’. Особых притяжательных местоимений нет, в качестве определения применяется личное местоимение в притяжательном падеже, например: а-gа/wа-gа ‘мой’. При этом aga всегда употреблялось перед nusi ‘хозяин’, kimi ‘господин’, sumеkаmï ‘местные боги’, pasimönö ‘любимый’, ko ‘ребенок’, ‘тело’, mune ‘грудь’, omo ‘лицо’, kopï ‘любовь’, uma ‘конь’, tamë ‘для’, ‘ради’; wa-ga применялось перед sеko ‘милый’, opokimi ‘великий государь’, imo ‘любимая’, рара ‘мать’, na ‘имя’, inötï ‘жизнь’, ‘мир’, ipe ‘дом’, jado ‘жилище’, kado ‘ворота’, sato ‘деревня’, pune ‘лодка’, juwe ‘причина’ и др. [см. J. 1].

Впоследствии a-ga вышло из употребления, а are приобрело значение указательного местоимения ‘вон то’ (3-го плана).

Kare wагеdömö орikudаsinаbа... (К, 117) ‘И вот. когда мы будем гнать [кабана] вниз...’ (kare было союзом).

В восточном диалекте встречалась форма wаrö: ïï’аrö tа-bi-ра tаbi tö отёроdö... (М, 4343) ‘Хотя [она] примирилась (букв, думает) с тем, что я все путешествую и путешествую...’.

В роли местоимения 1-го лица применялось и уничижительное имя wakë (его связывают с waka- ‘молодой’, ‘незрелый’): A-ga kimi-ра wаkё-wоbа sinе tö оторё-kато... (М. 552) ‘Так как моя госпожа желает, чтоб я умер...’ (только в речи мужчины к женщине).

2-е лицо было представлено несколькими местоимениями.

1. Na\re\ применялось по отношению к низшим и родным: Nа-kösö-ра wo-ni imаsеbа... na-wo [o]kite wо-pa паsi (К, 139) ‘Именно ты [мой] муж... кроме тебя, мужа [у меня] нет’; Nа-gа mikötö-ра tаrе-nï masu zö (К. 321) ‘Кто вы?’ (букв. ‘Твое величество кем изволит быть?’); Nаrе-то аrе-то jöti-чiюzö тоtеru (М, 3440) ‘И ты, и я имеем одинаковый возраст’; Nа-rе-wоzö jömе-ni роsi tö (J, 539) ‘Хочу в жены тебя". Изредка личные местоимения могли принимать определения (даже определительные словосочетания): ...utipasi watasu па-gа ku tö [olmöpëba... (М, 528) букв. ‘...так как [я] думал, что идешь ты, переходящая [через] мост...’. В обращениях могло относиться и к животным и растениям: 1раjаdо-ni tаtеru matu-nö kï. Na-wo mirеbа mukаsi-nö рitö-wо арimiru götösi (М, 309) ‘Сосновое дерево, стоящее у каменного дома! Когда вижу тебя, — все равно, что встречаюсь с человеком из далекого прошлого’ (персонификация как поэтический прием). Л/a без показателей падежей и частиц не встречалось, но nare применялось и без них: Oja-nasi-ni nare narikemë ja (J, 168) ‘Без матери разве ты родился бы?’.

2. Nатиti/патиdi/оропатиti — вежливое ‘Вы’. Встречалось редко. В последующие века перешло в nandтi ‘ты’, утратив оттенок вежливости. Множественное число передавалось посредством nаmutаti ( < namuti + tati): Juwе-ni nаmutаti-ni mеisи (J, 534) ‘Поэтому приказываю вам’.

3. imаsi — распространенная форма: imаsi-ра tаrе zö (К, 210) ‘Ты кто?’; imаsi-gа kоdömö... рutаri-ра... (К, 170) ‘Твои сыновья... оба...’; imаsi-ра аmа-tu kаmï-nö mikо-ni tukарё-таturати ja (К, 186) ‘Будете ли вы (рыбы) служить сыну небесного бога?’ (множественность формально не выражена): ...töро-nö mikаdо-ni imаsi-rа-si kаku mаkаrinаbа... (М, 973) ‘...если вы тут же отправитесь в далекое учреждение...’; Jmаsitаti mïnа-ра a-ga tikаki mерi-nаri (Мп, 17; J. 424) ‘Вы все мои близкие племянницы’ (imasi < imasu ‘изволить быть’).

4. Mimasi ( < mi- + imаsi) ~ более почтительная форма (чем imаsi): ...sитеrатikötö-nö тimаsi-ni tатарisi ате’-nö sitа-nö waгa (Мп. 5: J, 715) ‘...дела поднебесной, которые правитель передал вам’; A-pa mimasitati-nö kötö-pa kikazi (К. 115) ‘Я ваши слова слушать не буду’.

5. Маsi — вежливое слово, применялось при обращении с оттенком симпатии к сверстникам и младшим ( < masu ‘быть’).

6. Kimi (от имени kimi ‘правитель’, ‘господин’) — очень вежливое слово, обычно применявшееся при обращении женщины к мужчине (изредка — при обращении мужчины к мужчине): Urupasiki kimi-gа tапаrе-nö biра-nisi aru-bësi(М, 811) ‘Я должна была бы быть лютней, которую ты, любимый, привык держать в руках’; Uramesiku kimi-pa то аru ka (М, 4496) ‘Разве Вы [меня] ревнуете?’.

7. Ore — наиболее грубое в то время местоимение: Оrе-iюо törе tö nöritаmарitе tukараsеri (К, 321) ‘[Правитель] послал fменя], сказав, чтобы [я] тебя убил’ (букв, ‘сказав: тебя возьми’).

8. А’аЫtö (na + pitö ‘человек’) — уже в то время считалось устаревшим. Изредка применялось в бранной речи.

9. / — применялось редко, только в бранной речи. По этимологии связывается с указательным местоимением s/.

3-е лицо. Специальных слов (типа индоевропейских) по существу не было. Правда, изредка применялось si в основном с формантом притяжательного падежа -ga, что свидетельствует о его местоименном характере (wa и na в отличие от имен также применялись в притяжательном, а не в родительном падеже): ...aju-nö si-ga pata... (М, 4191) букв. ‘...форели—ее плавники...’; Suminара si-ga nаkёbа... (j, 346) букв. ‘Бечевка, смоченная тушью (для проведения прямой линии при плотницких работах), если ее нет...’.

Возвратные местоимения были довольно употребительны.

1. О ю\re\: Umisаti-mö onö-ga sаtisаti. imа-ра очömö-оnöто sаti kарёsаma (К. 193) ‘И морские орудия лова (букв, морские счастья) тоже [должны быть] свои. А теперь давай обменяемся орудиями лова: каждому свое’; Pune-götö-:ii оиö-gа kаsirа-wj tаrеtе (К, 103) ‘В каждый сосуд [восьмиглавый змей] опустил по голове (букв, свою голову)’; Оnö-gа nаkа-ni mаsеtе... (К, 321) ‘Усадив между собой...’; Onöre kudаrаzu-tömö... (К, 215) ‘Если даже я сам не спущусь...’. Onöre применялось и как бранное слово (местоимение 2-го лица), сохранявшееся и в НЯЯ: Onöre-juwe nörаjеtе woreba... (М, 3098) ‘Если [я] из-за тебя живу покрытая позором...’.

2. Onödukara [ < onö + -tu (суффикс родительного падежа) + + kara ‘тело’] ‘само собой’ (наречное местоимение): Araburu kamï-nö onödukara mïna kiritapusajete (К, 215) ‘Буйствующие боги все само собой были зарублены и повержены на землю’ (магической силой меча); Sumeru роdочi оiödukаrа раrа-minu (К, 273) ‘[Я] жила [с ним], поэтому само собой забеременела’. Как наречие onödukara нередко принимало суффикс -ni [см. J, 153].

3. Mïdukara ( < mï+-tu + kara) ‘само собой’: Onöre tö mï-dukаrа sö.nö putawotöme-ni tapakëte... (К, 318) ‘А сам стал жить с этими двумя женщинами...’.

Указательные местоимения по значению:сопоставимы с местоимениями 1-го, 2-го и 3-го лица. Морфологически (по факультативному применению:суффикса -re) они похожи на личные. Лишь по употреблению родительного падежа (-nö) вместо притяжательного (-ga) они отличаются от личных. При наличии -nö суффикс -re обычно не употребляется.

1. Kö[re] ‘это’ (о том, что принадлежит говорящему, или находится ближе к нему, в сфере его интересов; о только что упомянутом): Роtötögisu köjо nаkiwаtаге (М, 4054) ‘Кукушка! Улетай отсюда петь [в другое место]!’ (kö = kökö); Kötö-nö katarigötö-mö kö-woba (К —цит. по: J, 314) ‘О деле сказано вот что’; Раbаtаki-mö körе-ра рusараzu (К — цит. по: J, 314) ‘Даже хлопанье крыльями тут ни при чем (букв, этого не касается)’; Köre-nö paru mösi... (М, 4420) ‘Этими иголками...’.

Könö — определительная форма köre. Употреблялась в общем так же, как и теперь в СЯЯ.

2. Sö[re] ‘то’ (о том, что принадлежит собеседнику, ближе к нему или находится в сфере его интересов; об упомянутом выше; иногда употреблялось и в отношении удаленных предметов [см. J, 393]). Чаще других встречалась определительная форма sönö, реже —форма винительного падежа sö-wo и форма söre; есть и примеры на sö-ga:... tubaki sö-ga pa-nö pirö-gari imаsi, sönö pana-nö teri imasu... (J, 398) ‘...камелия, ее листья широки, ее цветы блестят...’; Amë-mo рurачu ka sö-wo jösi-ni sеmu (М, 2635) ‘Нз идет ли дождь? Он был бы мне предлогом’. В отличие от местоимения с корнем чаще указывали не на место, а на то, что было упомянуто ранее: Umë-nö pana söre-tömö mijezu juki-nö purereba(М, 1426)’Цветы сливы, как таковые, и не видны, так как идет снзг’; Paru-sаmё-nö sörе-mö siru-götö... (М, 1933) ‘Весенний дождь и это словно знает...’.

3. Ka[re] ‘то’ (о том, что отделено от собеседников) применялось несравненно реже, чем are в последующие эпохи. Многие считают, что в ДЯЯ в основном употреблялись лишь köre и söre. Но изредка встречались и местоимения с корнем ka: Ka jukëba... (М, 804) ‘Когда пойдет туда...’ (в противоположность Kaku jukëba... ‘Когда пойдет сюда...’); Аkаtöki-nö kа-ра tаrе töki-ni... (М, 4384) ‘Когда в предрассветный час [думаешь], кто он...’; kanö korö-tö (М, 3565) ‘с той девушкой’; А/ami-nö muta ka jöri kaku jöru tатато-паsи... (М, 131) ‘Подобно водорослям, которые прибивает то тут, то там по воле волн...’; Та sö kare tö ware-wo na topi-sö (М, 2240) ‘Кто он, меня не спрашивай’; A-ga mopu kimi-ga mi-pune-kamö kare (М, 4045) ‘Вон то, наверно, лодка, принадлежащая тебе, которого я люблю’.

Местоимения места: kökö ‘здесь’ и sökö ‘там’.

На направление указывали: köti, könata ‘сюда’ (слова типа *söti, *sönata не обнаружены), ka, kanata ‘туда’.

Вопросительные местоимения. 7"are ‘кто’, nani ‘что’, iduku ‘где’, iduti, uuре ‘куда’, itu ‘когда’, idurе ‘какой из двух’, ika ‘как’: Таrе-ра iku-kа-ni (К, 199) ‘Кто и во сколько дней?’; /tu-nö mа-nikа... (М, 804) ‘Не успеешь оглянуться...* (букв, ‘в когдашнее время...’); Nаni-si-kато (М, 3581) ‘Почему же?’; Nаni-tökаmö (К, 161) ‘Зачем же?’, ‘Как же?’; Nаzö kököbа i-nö nеrаjеnu то (М, 3684) ‘Почему же тут [мне] не спится?’; /duku-jori... (М, 802) ‘Откуда бы...?’; /duku-ju-ka... (М, 804) ‘Откуда ни [возьмись]...’; Wо tö irösе töра idurе ка раsiki (К, 291) ‘Кто [больше] любим — муж или старший брат?’: /kade-kamo (К, 147) ‘Как же?’; /ka-nika a-ga semu (М, 793) ‘Как же я поступлю?’.

§ 21. Наречия

Наречия обладают сравнительно большим числом словообразовательных формантов.

1. Отадъективные наречия оканчиваются на -ku, как и срединные формы прилагательных, но отличаются от последних тем, что выступают в предложении в качестве обстоятельства (а не срединного сказуемого или формы прилагательного перед связкой или полусвязкой): Kaku si-kösö... ta-поsiku nömаmё (М, 833) ‘Делая именно так... будем пнть весело’; Oki-tu siроsаwi tаkаku tаtikinu (М, 3710) ‘Морские бурные волны, высоко вздымаясь, набегают [на берег]’. Наречие может сопровождаться частицей: Karaku-mo kökö-ni wа-kare-suru kamo (М, 3695) ‘Как горько [тебе] здесь расставаться [с нами]!’.

2. Многие отыменные наречия агглютинируют формант -ni, совпадающий с суффиксом датрльно-местного падежа imем же формантом снабжаются и местоимения, играющие в предложении роль обстоятельств места, времени ила образа действия (см. § 20)]: sude-ni ‘уже’, simi-ni ‘густо’ (о цветах), nödö-ni ‘тихо’, ‘спокойно’, аnаgаtl-ni ‘насильно’, sаrа-ni ‘снова’, sаjа-ni ‘шелестя’, kаrl-ni ‘временно’.

Присоединение -ni к некоторым наречиям было факультативным; иногда -ni вносил особый оттенок значения.

Нередко формант -ni присоединялся не непосредственно к корню, а к словообразовательному суффиксу -ka, -rаkа или -jаkа: niраkа-ni ‘внезапно’, wаdukа-ni ‘немного’, ‘насилу’, siduka-ni ‘спокойно’, japaraka-ni ‘нежно’ (ср. прилагательное jupa- ‘нежный’), surnijаkа-ni ‘очень быстро’, kоtnа-jаkа-ni ‘тщательно’, tарirаkа-ni ‘гладко’, ‘спокойно’ (tapira ‘ровное место’), nikojaka-ni ‘мягко’ (ср. niko- ‘мягкий’).

3. Есть и немало неоформленных наречий (без специальных словообразовательных формантов): mata ‘опять’ (ср. mаtа ‘развилка’), imаdа ‘еще’, imа ‘теперь’, madu ‘прежде всего’, napo ‘еще более’, kököda ‘очень’, ina ‘нет’, тоtönа ‘как попало’, ‘необдуманно’, ija ‘очень’, arakazimë ‘заранее’, аmаtа ‘много’ (amar-u ‘быть в избытке’), аmаtа kорïsi-то (М, 1184) ‘[мне] очень тоскливо’, Kököda tikaki wо... (М, 1180) ‘Хотя и очень близко...’, taka ‘прекрасно’ (taka- ‘высокий’) и др. Большая часть их сохранилась и в СЯЯ.

Почти все они могли принимать частицу mo ‘и’, ‘также’, ‘даже’ или выделительное -pa: Mata-mo mаkаtnu (М, 384) ‘Снова посею’.

Некоторые наречия всегда сопровождались этой частицей: тоiōто ‘самый’ ( > Hn tnоttоtnо), tnэtбто imа-kösö (М, 2781) ‘именно теперь’.

В роли обстоятельства в предложении могли выступать и некоторые имена, обозначающие время или место: asa ‘утро’, ‘утром’, jupu ‘вечер’, ‘вечером’, saki ‘прежде’ [Kötö töreba nаgёki saki tаtu (М, 1129) ‘Когда беру [в руки] лютню, [я] прежде всего чувствую печаль’] и др.

4. Наречия от деепричастий. Уже с древнейших времен в разряд наречий переходят и некоторые деепричастия на -te: subёtе ‘все’, ‘все до единого’ (от глагола su.bв/subu-ru ‘сводить воедино’), apë/e ‘смело’, siрïtе ‘насильно’ (от sipï/ siрu-ru ‘заставлять’), раzimёtе ‘впервые’, ‘изначально’, kаnеtе ‘заранее’.

Можно предположить, что по аналогии с такими наречными словами -te, переосмысленное как один из показателей наречия, стало присоединяться к наречиям и прилагательным, оканчивающимся на -ka [МаsаkiЫtе... (М, 1183) ‘Если [все] будет благополучно...’], а также к таким, как jаgаtе ‘вблизи’ ( > Hn ‘вскоре’).

5. Наречия из отрицательных форм. Изредка в роли обстоятельств выступали и срединные отрицательные формы на -zu: kаnагаzu ‘непременно’, jаmаzu ‘беспрерывно’. Часть их выпадает из парадигмы глаголов и становится наречиями.

О многочисленных редуплицированных наречиях см. § 14.

Склонение

§ 22. Определение склонения

Склонением в ЯЯ называется оформление слова-темы, именного (наречного) определения, подлежащего, дополнений, предикативного члена и (некоторых) обстоятельств агглютинативными суффиксами — показателями того или иного члена предложения, роль которого может играть как слово, так и словосочетание или членное придаточное предложение. Падежный суффикс представляет собой, как правило, слог типа СV, лишь изредка возводимый к значимому слову ДЯЯ. Можно предположить, что немногочисленные двусложные форманты (jori, mаdе) возникли позже односложных.

Все именные части речи склоняются одинаково. Лишь наречия имеют дефектное склонение или не принимают падежных суффиксов вовсе.

Наличие склонения не означает, что все именные члены любого предложения оформляются. Многие подлежащие и прямые дополнения остаются неоформленными. Из однородных членов падежный суффикс присоединяется только к последнему.

Роль склонения в истории ЯЯ с веками возросла. Падежей стало больше. Количество неоформленных членов предложения в потоке речи сокращается.

Хотя все падежные форманты ДЯЯ (кроме -na и -tu, а также вариантов исходно-сравнительного падежа) сохранились и ныне, роль и употребительность их несколько изменились.

§ 23. Родительный падеж (суффикс -по)

Это самый распространенный падеж в ДЯЯ. В стихах «Mанъë:cю:» он применен 5185 раз [см. М IV, 333]. Это один из немногих приименных падежей, оформляющих определение (глаголы ЯЯ родительным падежом не управляют). К одному и тому же слову не могут относиться два определения на -nö, но именное определение может в свою очередь определяться другим именем с -nö: Мukо-nö [u]ra-nö irijе-nö sudöri (М, 3578) ‘птицы [, живущие на] отмели в дельте реки [, впадающей в] бухту Муко’. Принадлежность, выражаемая посредством -nö, понимается очень широко: Мukо-nö — приложение (название бухты); urа-nö ‘бухты’ указывает на место, куда впадает данная река; irijе-nö ‘дельты’ — также указывает на место (в сложном слове su-döri ‘отмели птицы’ атрибутивность выражена позицией первого компонента).

Обычно определение с суффиксом -nö обозначает более крупный предмет, а определяемое — мелкую часть его: körötnö-nö рiто-wо (М, 3585) ‘одежды завязки’; Umibe-nö jаdо-ni... (М, 3580) ‘В жилище на берегу моря...’(определение выражает более обширное пространство).

-Nö может оформлять и подлежащее придаточного определительного предложения, которое в отличие от подлежащего главного обычно не остается неоформленным: Аkikаzе-nö рukаmu sönö tukï... (М, 3586) ‘В том месяце, [когда] подует осенний ветер...’; Мотоtöri-nö köwе-nö kороsiki paru kitаru-rаsi (М, 834) ‘Кажется, что пришла весна, когда слышатся (букв, приятны) голоса множества птиц’; Sönö wotöme-nö ka-paja-ni ireru töki-ni... (К, 232) ‘Когда эта девушка вошла в уборную...’.

Суффикс -nö принимали и подлежащие придаточных предложений других видов: ...puru juki tö pitö-nö miru made... (М, 839) ‘...так, что людям кажется, что [это] идет снег’; Paru-nö kitaraba... (М, 815) ‘Когда придет весна...’; Sönö kamï-nö nöritamapaku (К, 147) ‘Этот бог сказал...’.

Наконец, посредством -nö иногда оформлялось и подлежащее главного предложения: Kuni-tu kamïdömö-nö sapa-naru (К, 153) ‘Земных богов много’; Amë-jоri juki-nö паgаrеkurи kamö (М, 822) ‘С неба словно сыплется снег’; Nаsö kököba i-nö narajеnu-то (М, 3684) ‘Почему же тут [мне] не спится (букв, сон не спится)?’.

В ряде случаев применение -nö было факультативным. В частности, в топонимии (приложение — название конкретной горы могло сливаться в одно слово с корнем jama ‘гора’). Ср. Ikотаjаmа kоjеtе sö... (М, 3589) Тору Икома перейдя...’ и /koma-nö jama-wo kоjеtе sö... (М, 3590) —то же значение. Разумеется, в выборе того или иного варианта играл роль размер стиха — количество нужных слогов (пять или семь).

Формант -nö мог отсутствовать и после подлежащего членного предложения (хотя обычно оно строится как определительное): Amawotömedömö simagakuru miju (М, 3597) ‘Рыбачки [за] остров прячутся — видно’. Ср. перевод на СЯЯ: Аmа-по musumеdото-sае shimаkаgе-ni kаkurеtе iru-поgа тi-еrи (М I, 64), в который введено дополнительно пять агглютинативных формантов, в том числе три падежных. Этот пример подтверждает меньшую роль падежей в ДЯЯ по сравнению:с СЯЯ.

-Nö обладало также значением уподобления: pi-nö mikаdо (М, 894) ‘микадо, подобный солнцу’; Mukasi-jori ipikeru kö-

tö-nö... (М, 3695) ‘Как говорят исстари..,’; Уaku siро-nö ka-rаkl kорï-wото аrе-ра sиrи kато (М, 3652) ‘Я испытываю любовь, такую же горькую, как соль, которую [добывают,] сжигая [водоросли]’.

В XIV томе «Mанъë:cю:», где помещены песни на восточном диалекте, в том же значении применялось -nösu: Nаmi-ni арu-nösu ареrи kimi kаmд (М, 3413) ‘О ты, с которым [я] встретилась, как встречаются с волнами!’. В западных песнях находим -nasu: /Vaku ko-nasu sitарi-kimаsitе... (М, 794) ‘Скорбя, как плачущий ребенок...’; Kagami-nasu mldu-nö ото... (М I, 10) ‘Поверхность воды, как зеркало...’; Kinu-ni tuku-nasu mё-nl tuku wa-ga se... (М, 19) ‘Как будто [что-то] пристало к одежде, так стоит перед глазами мой милый...’. Считают, что этимологически -nasu/-nösu близко к ni-ru ‘быть похожим’ [см. J, 523].

Посредством -nö имена могли соединяться с послелогами: sаkl-nö götö (K, 122) ‘как и раньше’; JuЫ mldu-nö mlчаwа-nö götösl jö-nö pitö w%re-pa (М, 1269) ‘Подобны пене на бегущей воде — люди [этого] мира [и] я’; Тukï-rtö uti-nö kаturа-nö götöki Iто-wэ Ikа-nl sеmu (М, 632) ‘Как быть [мне] с милой, которая подобна лавру на луне?’. Между глаголом и послелогом -nö, по-видимому, не употреблялось: Juku mldu-nö kареrачu götöku... (М, 3625) ‘Как не возвращается бегущая вода...’; Amë miru götöku... (М, 239) ‘Как смотрят на небо...’.

На подобие указывал еще сложный суффикс -zimönö (ср. mönö ‘вещь’), присоединявшийся непосредственно к имени: Slsl-zlmönö l-рарlрusitutu... (М, 199) ‘Как вепрь ползая по земле...’; Тöri-zimönö аsаdаtl Imаsltе... (М, 210) ‘Подобно птицам отправляясь рано утром.,.’; Jukl-zimöчö jukikаjорl-tutu... (М, 261) ‘Как снег буду приходить сюда...’.

Суффикс -nö не применялся после личных местоимений и имен, обозначающих лиц (ср. -ga, § 24). После топонимов-приложений и перед послелогами -nö чередовалось с -ga.

§ 24. Притяжательный падеж (суффикс -ga)

В стихах «Vlанъёхю:» -ga встретилось 997 раз. -Ga присоединялось к тем же членам предложения, что и -nö, оформляя две группы слов: а) слова, обозначающие предметы, имеющие собственное имя, и б) нарицательные имена, обозначающие людей, животных и растения. Личные местоимения обладают обоими признаками, поэтому они агглютинировали только -ga. Горы, река, острова, некоторые виды оружия (мечи) и т. п. имели собственные имена, но не являлась одушевленными предметами; umë ‘слива’ (дерево) — живой организм, но не имеет собственного имени. Слова, имеющие только один из этих признаков, агглютинировали то -nö, то -ga.

Суффикс -ga (как и -nö) нередко оформлял каждое из нескольких имен, последовательно определяющих одно другое: Wаgiтоkо-gа ( < wa-ga iтоkо-gа) kаiаmi-ni mitnu wо... (М, 3596) ‘Хотя хотел бы посмотреть в память [о] моей любимой...’.

Реликт притяжательного -ga сохраняется и в СЯЯ в таких выражениях, как wa-ga kuni ‘наша страна’, в старых топонимах: Sеki-ga-nara букв. ‘Заставы поле’. В ДЯЯ суффикс -ga (как и -nö) мог оформлять приложение-топоним: Nаtukusа-nö поsimа-gа saki-ni... (М, 3606) ‘На мысу Носима, [где растет] летняя трава...’ [natukusa-nö — постоянный эпитет (ма-кура-котоба), в данном случае к по ‘поле’].

После наименований неодушевленных предметов -ga встречалось редко: tati-ga wо-то (К, 128) ‘даже завязки меча’; pupaja-ga sita-ni (К, 139) ‘под мягким [предметом]’.

Чаще -ga следует за наименованием одушевленного предмета: Таdu-gа köwe su-то (М, 3595) ‘Раздается голос журавля’; /tuse-nö mikötö, mi-te-ni Тömlbikо-gа itаjаgusi-wо ора-siki (К, 213) ‘Бог Итусэ был ранен в руку стрелой (букв, получил в руку стрелу) Томибкко’; Umë-ga pana saku (М, 837) ‘Распускаются цветы сливы’ [ср. umë-nö pana (М, 838) ‘цветы сливы’]. Ямада Ёсио полагал, что -ga равносильно в таких случаях логическому ударению на определении, а -nö— на определяемом.

-Ga может оформлять и подлежащее определительного предложения. Приведем в качестве примера стихотворение из «Mанъё:cю:» (М, 3580) и его буквальный перевод:

Kimi-ga juku Твое идешь
Umibе-nö jdйö-ni Взморья жилище в
Kïri tаtаbа Туман поднимется если,
A-ga tatinagëku Мое поднимаясь вздыхающее
/ki tö sirimаsе Дыхание — так считай.

Литературный перевод: ‘Если у жилища на взморье, куда ты идешь, поднимется туман, знай, что [это мое] дыхание, — я вздыхаю [по тебе]’; /masi-ga naku juwe-pa nani zö (K, 103) ‘Какова причина того, что ты плачешь?’; /dumo-takeru-ga pakeru tati... (К, 326) ‘Меч, который надел Идумо-та-керу...’.

Суффикс -ga оформлял глагольное словосочетание, которое предшествовало имени, образованному адъективным корнем с суффиксом -sa: Kögu punabitö-wo miru-ga tömösisa (М, 3658) ‘Ō зависть, [возникающая, когда] видишь гребущего лодочника!’; Papa-wo раnаrеtе jики-gа kanasisa (М, 4338) ‘[Какая] печаль уезжать, покидая мать!’; /masara-ni apubëki jösi-nö nаki-gа sabusisa (М, 3734) ‘Какая тоска: нет возможности встретиться снова!’. В этих случаях речь идет о людях, -ga оформляет определительное предложение.

Суффикс -ga нередко оформлял имя или глагольное словосочетание, когда они .предшествовали послелогу (tamë, götö и др.): оторu kо-gа tаmё (М, 845) ‘ради любимой’; Wаgiто-kо-ni misеmu-gа tаmё-ni... (М, 4222) ‘Для того, что/?ы показать моей милой...’; Kinöpu-simo mikеmu-gа götö-mö отöро-jиги kатö (М, 1807) ‘Кажется, будто видел [ее] еще вчера’; Musasabi-nö töri matu-ga götö... (М, 1367) ‘Подобно тому, как летяга подкарауливает (букв, ждет) птичек...’.

Наконец, -ga могло следовать после соединительной формы глагола, предшествовавшей прилагательному posi ‘хочу’: Pa-ru-nö pi-pa jama-si mi-ga posi (М, 324) ‘В весенний день хочется смотреть на горы’.

В позиции после приложений-топонимов и перед послелогами -ga свободно чередовалось с -nö (см. § 23).

В дальнейшем функции -nö и -ga были разграничены. -Ga стало суффиксом именительного падежа.

§ 25. -7« — устаревший формант определения

Суффикс -tu употреблялся в устоявшихся атрибутивных именных словосочетаниях, превращающихся в сложное слово (о чем свидетельствует в отдельных случаях озвончение начального глухого определяемого): nipa-tu-töri ‘домашняя птица’ (куры); sa-nо-tu-töri ‘полевые птицы’ (фазаны); оki-tu-töri ‘морские птицы’; umi-tu-di (М, 1781) ‘морские пути’; Asipara-nö nаkа-tu-kuni (K, 174) ‘Страна среди тростниковых равнин’ (образное название Японии); ama-tu-kamï (K, 157) ‘небесные боги’; kuni-tu-kamï (K, 153) ‘земные боги’; amа-tu-tumi kuni-tu-tumi («поritо», цит. по: J, 458) ‘преступления [против] неба, преступления [против] государства’; sоrа-tu-рikо (K, 199) ‘сын воздуха’ (sora — пространство между ama ‘небом’ и tuti ‘землей’); wаiа-tu-mi-nö kаmï (K, 193) ‘морской бог’: Siri-tu-tо-jо i-juki-tаgарi, mаре-tu-tо-jэ l-juki-tаgарi... (K, 276) ‘Из задних ворот пойдешь, — ошибешься, из передних ворот пойдешь, — ошибешься’.

Создается впечатление, что -tu — нечто вроде форманта относительного прилагательного. Такое предположение подкрепляется фактами агглютинации -tu к корню качественного прилагательного: Тikа-tu арumi-nö kuni (К, 300) ‘Страна ближнего пресного моря’; töpo-tu-bitö (М, 857) ‘дальний человек’ (постоянный эпитет к matu ‘ждать’).

Суффикс -tu нередко присоединялся к словам со значением «верх», «низ» (от которых во многих языках образуются относительные прилагательные): upa-tu kuni-ni (К, 199) ‘в верхнюю:страну’ (на сушу со стороны моря); sökö-tu iра’iе-ni (K, 170) ‘на каменном фундаменте’ (sökö-tu ‘донный’); mötö-tu kuni (K, 204, 303) ‘прежнее место жительства’, ‘родина’; kökö-

уori oku-tu kаtа-ni (K, 218) ‘отсюда в глубь страны’ (букв, ‘отсюда в сторону глубинки’). Такие примеры позволяют предположить, что в ПЯЯ были относительные прилагательные. Ср. еще ma-tu-gë ‘ресницы’ (букв, ‘глаз волосы’).

Таким образом, определение, оформленное посредством -tu, в первую очередь указывает на место, где находится предмет, выраженный определяемым, а отсюда - и на его свойства: ja-tu-ko (K, 213) букв. ‘домашний человек’ > ’раб’ (также уничижительно о враге); mi-ja-tu-ko (K, 305) букв. ‘дворцовый человек’ > ’губернатор’.

В отличие от -nö и -ga суффикс -tu не употреблялся после тiриложения и подлежащего придаточного предложения. На -tu после глагольного корня встретился только один пример (в J не отмеченный): tamë-tu-mönö (К, 101) ‘пища, которую во время вкушения первин давали вассалам’ (ср. tabë ‘есть’).

Считают, что по значению и звучанию ближе всего к -tu стоит -da в kë-da-mönö ‘звери’ (букв, ‘волосатые существа’) и ku-da-mönö ‘фрукты’ (предполагают, что -ku — вариант ‘дерево’; но, возможно, kudа- < kudаr-u ‘опускаться’).

§ 26. -Na ~ устаревший формант определения

Суффикс -na фонетически близок и к -da, и к -nö, а по значению — к -ga. Судя по некоторым примерам, можно было бы предположить, что a в -na возникает из ö под влиянием предшествующего a: mаnаkо ‘зрачок’ (букв, ‘глаза ребенок’ или ‘[в] глазу ребенок’), tanamata (К, 144) ‘между пальцев’ (ta ‘рука’), manakapi (М, 802) ‘между глаз’, ‘перед глазами’. Но есть примеры сложных слов, в которых корень перед -na гласного a не содержит: minаtо (М, 4006) ‘пристань’ (букв, ‘водные ворота’); minаwа (М, 1269) ‘водяная пена’ (но если minawa < mi- ‘вода’+ -nö + awa ‘пена’, na в этом слове появилось в результате выпадения гласного ö); nunаtö (К —цит. по: J, 554) ‘звон драгоценностей’ ( < nu + -na- + otö ‘звук’); ka-munabï (М, 3227) ‘местопребывание богов’.

Деформация или необычный вид корня является правилом для всех первых компонентов сложных слов с -na. Ни один из корней, предшествующих -na в приведенных примерах, в таком виде самостоятельно не употребляется: mа-, ta-, mi-, nu-, kаmu- встречаются только в сложных словах в качестве первого компонента. Значит, и сочетания с -na в ДЯЯ были уже сложными словами.

Такие слова, как jаgï/jаnаgï ‘ива’, существующие как без -na, так и с ним, содержат корень (ja), самостоятельно не употребляющийся.

-УVa (как и -tu) никогда не следует в конце стиха (синтагмы), т. е. не может быть отделен паузой от второго компонента. А именные определения на -nö и -ga беспрепятственно1 могут выступать отдельной синтагмой. Это также говорит о том, что -na и -tu уже в ДЯЯ связывали компоненты сложного слова. В свободных словосочетаниях они не употреблялись.

§ 27. Дательнс-местный падеж (суффикс -ni)

Суффикс -ni по частоте употребления стоит на втором месте после -nö — в стихах «Mанъë:cю:» он встретился 2731 раз. Это объясняется широким значением -ni — главного показателя обстоятельств и косвенных дополнений в ДЯЯ. Падежа с формантом -dе, обозначающего место действия в НЯЯ, еще не было. Имя с формантом -ni могло обозначать и местонахождение, и место действия, и направление движения к какому-либо месту или адресату действия, так как специальный падеж направления с суффиксом -pe только появлялся (см. § 28). Этимологически -ni можно сопоставить с nipa ‘гладь (моря)’. na ‘земля’ ( ~ -эск. -«u—-суффикс местного падежа, нен. кий ‘верх’; ср. рус. wuз). В соответствии с правилом групповой суффиксации -ni не может повторяться в одном предложении после однородных членов — дополнений или обстоятельств.

Хотя значение -ni в сущности было единым (указание на место-время), -ni выступало в качестве показателя нескольких, членов предложения:

а) -ni в составе обстоятельств места и времени: Sökö-ni тоjа-wо tukиritе (К, 160) ‘Там воздвигли погребальный домик’; Тuрi-ni umi-ni usinарitеki (К, 193) ‘И в конце концов потерял [крючок] в море’ (наличие двух слов с -ni в последнем примере говорит о том, что обстоятельство времени tuрi-ni и обстоятельство места umi-ni не считались однородными членами. Однако здесь, несомненно, одно, а не разные -ni): Аmа-nö tōтоsibï оki-ni nаdusарu (М, 3623) ‘Огоньки рыбаков мерцают в океане’; Apasima-wo jösö-ni-jа kорïmu (М, 3631) ‘Буду любоваться островом Апа издали’; /më-ni-si mijuru (М, 3647) ‘[Она] является [мне] во сне’. Когда за -ni, указывающим на место, следовало aru ‘находящийся’, они могли сливаться в результате синкопа (-ni + aru = narи). Значение ‘находящийся в’ у -naru при этом сохранялось: U7otu-nö sa-ki-паrи рitötа mаtu... (М, 537) ‘Одна сосна, растущая на мысе Воту...’; Тukusi-nаru niрорu kо-jиwе-ni... (М, 3427) ‘Из-за цветущей девушки, проживающей на Тукуси...’;

б) -ni в составе дополнения, указывающего на конечный пункт движения: Iре-ni witе irеtе... (К, 122) ‘Введя [его] в дом...’; Umi-ni idеtаги Sikаmа-kара... (М, 3605) ‘Река Си-кама, впадающая (букв, выходящая) в море...’; Nаrа-nö mi-

jаkо-ni tа-nаbikеru аmа-nö sirаguто... (М, 3602) ‘Белые облака в небе, .плывущие в столице Нара...’;

в) -ni в составе косвенных дополнений к некоторым глаголам-сказуемым: ...kötö kï-ni purete...(K, 123) ‘...кото (род лютни. — Н. С), задев за дерево...’; na-ni opu Nаrutо (М, 3638) ‘знаменитое Наруто’ {na-ni ‘имени’, opu ‘нести на себе’); Корï-ni sinubësi (М, 3578) ‘Наверно, умру от любви’; Kïri-ni tаtubёku nagëki-simasamu (М, 3531) ‘Почему же [ты] так вздыхаешь, что [твое дыхание] должно превратиться в туман?’; Jujusiki kimi-ni kорïwаtаru kато (М, 3603) ‘Люблю тебя торжественного’;

г) -nu при именной части сказуемого (дательный предикативный): Opobune-ni imo nöru mönö-ni аrаmаsеbа... (М, 3579) ‘Если бы моя милая была человеком, который ездит на большом корабле...’; Pitöri ariuru mö.nö-ni are ja (М, 3601) ‘Разве [я] такой человек, который может жить в одиночестве?’; Кï-niра аritömö... (М, 811) ‘Хотя [я] являюсь [безгласным] деревом...’ (слова лютни);

д) -ni в составе косвенного дополнения, обозначающего деятеля, при глаголе-сказуемом в страдательном залоге: Ka jаkёbа рitö-ni itöраjе, kaku jukёbа рitö-ni nikumаjе (М, 804) букв. ‘[Старик] туда пойдет, — людьми нелюбим, сюда пойдет, — людьми ненавидим’;

е) -ni в составе косвенного дополнения, обозначающего •адресата действия (сравнительно редкий случай): ...wо sönö рikоdi-ni sаdukёtаmарu (К, 123) ‘Отдает... своему муженьку’; Amawakabiko-ni tugëte ipaku... (K, 157) ‘[Она] сказала Ама-вакабико следующее...’.

§ 28. Зарождение направительного падежа (суффикс -ре)

Из именного корня -pe ‘место’, уже тогда встречающегося только в составе сложных слов [sitape-nö tukарl (М, 905) ‘посланец нижнего мира’ (т. е. с того света)], в эпоху создания памятников образуется, видимо, новый направительный падеж. Разные значения -pe (меcто > направление) находят аналогию в оттенках значения -ni (см. § 27). Первоначально -pe обозначало только место (будучи корнем сложного слова): Jаmаtö-ре-ni (K, 233) ‘в Ямато’; Оkï-ре-ni-ра kоbunе turа-rаku (K, 232) ‘В океан устремилась лодочка’ (здесь на направление указывает -ni). Затем надобность в -ni после -pe отпадает и -pe переосмысляется в формант направительного падежа: Wаgiто kuni-ре kudаrаsu (K, 232) ‘Моя милая уезжает на родину’; Siragi-pe imasu... (М, 3587) ‘[Ты,] едущий в Силла...’.

Но такое -pe употреблялось