Участник:Hellerick/Сыромятников Н.А.: Древнеяпонский язык: различия между версиями

Материал из LingvoWiki
Перейти к навигацииПерейти к поиску
 
(не показано 5 промежуточных версий этого же участника)
Строка 41: Строка 41:
 
Научное издание
 
Научное издание
  
''Сыромятников'' ''Николай Александрович''
+
''Сыромятников Николай Александрович''
  
 
ДРЕВНЕЯПОНСКИЙ ЯЗЫК ''Издание второе''
 
ДРЕВНЕЯПОНСКИЙ ЯЗЫК ''Издание второе''
Строка 69: Строка 69:
 
==От редколлегии==
 
==От редколлегии==
  
Книга доктора филологических наук Николая Александровича Сыромятникова (1911-1984) «Древнеяпонский язык» была опубликова-на в 1972 г. в серии «Языки народов Азии и Африки».
+
Книга доктора филологических наук Николая Александровича Сыромятникова (1911-1984) «Древнеяпонский язык» была опубликована в 1972 г. в серии «Языки народов Азии и Африки».
  
 
Конечно, за прошедшие три десятилетия наука о японском языке VIII в. и более ранних веков развивалась. Особенно много было сделано в Японии, хотя больше в отношении частных, нежели общих проблем. Нельзя не отметить многолетнюю деятельность профессора Мураяма Ситиро (1908-1995), особенно его книги «Nihоngo no kigen» («Происхождение японского языка», 1973, совместно с Обаяси Таре), «Nihоngo no gоgen» («Происхождение японского языка», 1974), «Nihоngo no hikаku-kеitаirоntеki-kеnkуuu» («Сравнительно-морфологическое исследование японского языка», 1985). Среди западных исследований особо надо указать на работы американского ученого Роя Эндрью Миллера по родственным связям японского языка, прежде всего на книгу «Jарanеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Languаgеs» (Сhiсаgо—Lоndоп, 1971), материал которой не успел учесть Н.А.Сыромятников.
 
Конечно, за прошедшие три десятилетия наука о японском языке VIII в. и более ранних веков развивалась. Особенно много было сделано в Японии, хотя больше в отношении частных, нежели общих проблем. Нельзя не отметить многолетнюю деятельность профессора Мураяма Ситиро (1908-1995), особенно его книги «Nihоngo no kigen» («Происхождение японского языка», 1973, совместно с Обаяси Таре), «Nihоngo no gоgen» («Происхождение японского языка», 1974), «Nihоngo no hikаku-kеitаirоntеki-kеnkуuu» («Сравнительно-морфологическое исследование японского языка», 1985). Среди западных исследований особо надо указать на работы американского ученого Роя Эндрью Миллера по родственным связям японского языка, прежде всего на книгу «Jарanеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Languаgеs» (Сhiсаgо—Lоndоп, 1971), материал которой не успел учесть Н.А.Сыромятников.
Строка 77: Строка 77:
 
Некоторые вопросы языка японских памятников VIII в. рассматриваются в литературоведческой книге Л.М.Ермаковой «Речи богов и песни людей. Ритуально-мифологические истоки японской литературной эстетики» (М., 1995). Следует отметить и то, что большинство крупнейших японских памятников рассмотренного в книге периода за три последних десятилетия переведены на русский язык. Вслед за упомянутым в книге русским изданием «Манъёсю» появились переводы «Кодзики», «Нихонги», «Норито».
 
Некоторые вопросы языка японских памятников VIII в. рассматриваются в литературоведческой книге Л.М.Ермаковой «Речи богов и песни людей. Ритуально-мифологические истоки японской литературной эстетики» (М., 1995). Следует отметить и то, что большинство крупнейших японских памятников рассмотренного в книге периода за три последних десятилетия переведены на русский язык. Вслед за упомянутым в книге русским изданием «Манъёсю» появились переводы «Кодзики», «Нихонги», «Норито».
  
Если древнеяпонская литература у нас довольно активно переводится и изучается, а родственные связи японского языка впервые стали исследоваться на широком материале, то собственно лингвистический анализ языка ранних японских памятников после Н.А.Сыромят-никова по-настоящему в нашей стране не проводился. Многое из того, о чем говорится в данной книге, по-прежнему актуально. Поэтому редколлегия серии сочла возможным переиздать книгу, написанную одним из крупнейших отечественных специалистов по японскому языкознанию.
+
Если древнеяпонская литература у нас довольно активно переводится и изучается, а родственные связи японского языка впервые стали исследоваться на широком материале, то собственно лингвистический анализ языка ранних японских памятников после Н.А.Сыромятникова по-настоящему в нашей стране не проводился. Многое из того, о чем говорится в данной книге, по-прежнему актуально. Поэтому редколлегия серии сочла возможным переиздать книгу, написанную одним из крупнейших отечественных специалистов по японскому языкознанию.
  
 
<center>* * *</center>
 
<center>* * *</center>
  
Н.А.Сыромятников родился 1 (14) декабря 1911г. в г. Чугуеве Харьковской губернии в семье инспектора народных училищ. В 1929 г. он поступил на японское отделение Всеукраноского вечернего техникума и одновременно учился на филологическом факультете Харьковского педагогического института.
+
Н.А.Сыромятников родился 1 (14) декабря 1911 г. в г. Чугуеве Харьковской губернии в семье инспектора народных училищ. В 1929 г. он поступил на японское отделение Всеукраинского вечернего техникума и одновременно учился на филологическом факультете Харьковского педагогического института.
  
 
В 1931 г. Н.А.Сыромятников переехал во Владивосток и поступил на третий курс восточного факультета Дальневосточного университета. В 1933 г. он окончил университет и остался там же преподавать японский язык. Его первая работа — дипломное сочинение о переходных и непереходных глаголах.
 
В 1931 г. Н.А.Сыромятников переехал во Владивосток и поступил на третий курс восточного факультета Дальневосточного университета. В 1933 г. он окончил университет и остался там же преподавать японский язык. Его первая работа — дипломное сочинение о переходных и непереходных глаголах.
Строка 99: Строка 99:
 
В течение многих лет Н.А.Сыромятников совмещал лингвистическую деятельность с составлением словарей. Первый из них — средний по объему «Японско-русский словарь» — был составлен им еще в начальный период научной деятельности совместно с Л.А.Немзером под редакцией Н.И.Фельдман. Словарь выдержал в СССР три издания (1951, 1960, 1965) и дважды издавался в Японии (1952, 1966). В течение двух десятилетий словарь был основным пособием, которым пользовались все наши японисты.
 
В течение многих лет Н.А.Сыромятников совмещал лингвистическую деятельность с составлением словарей. Первый из них — средний по объему «Японско-русский словарь» — был составлен им еще в начальный период научной деятельности совместно с Л.А.Немзером под редакцией Н.И.Фельдман. Словарь выдержал в СССР три издания (1951, 1960, 1965) и дважды издавался в Японии (1952, 1966). В течение двух десятилетий словарь был основным пособием, которым пользовались все наши японисты.
  
Затем Н.А.Сыромятников вошел в авторский коллектив «Большого японско-русского словаря» под редакцией Н.И.Конрада, работа над которым продолжалась около полутора десятилетий. Двухтомный еловарь, вышедший в 1970 г., содержит более 100 тыс. слов. Как сказано в предисловии к словарю, Н.А.Сыромятникову принадлежит 15,58% объема словаря. До сих пор это самый большой в нашей стране японский словарь. Он также переиздавался в Японии (в одном томе) в 1971, 1973, 1975 гг.
+
Затем Н.А.Сыромятников вошел в авторский коллектив «Большого японско-русского словаря» под редакцией Н.И.Конрада, работа над которым продолжалась около полутора десятилетий. Двухтомный словарь, вышедший в 1970 г., содержит более 100 тыс. слов. Как сказано в предисловии к словарю, Н.А.Сыромятникову принадлежит 15,58% объема словаря. До сих пор это самый большой в нашей стране японский словарь. Он также переиздавался в Японии (в одном томе) в 1971, 1973, 1975 гг.
  
 
За участие в составлении словаря Н.А.Сыромятников был удостоен Государственной премии СССР. По окончании работы над большим словарем Н.А.Сыромятников приступил к работе над новым вариантом своего первого словаря, снова совместно с Л.А.Немзером, но после смерти Н.И.Фельдман редактором стал Б.П.Лаврентьев. Этот словарь, вышедший в свет в 1984 г., в значительной степени составлен заново. Кроме составительской работы Николай Александрович взял на себя труд снабдить заглавные слова указанием на ударение (во всех предыдущих словарях ударения не проставлялись) и написал приложенный к словарю краткий очерк японского ударения.
 
За участие в составлении словаря Н.А.Сыромятников был удостоен Государственной премии СССР. По окончании работы над большим словарем Н.А.Сыромятников приступил к работе над новым вариантом своего первого словаря, снова совместно с Л.А.Немзером, но после смерти Н.И.Фельдман редактором стал Б.П.Лаврентьев. Этот словарь, вышедший в свет в 1984 г., в значительной степени составлен заново. Кроме составительской работы Николай Александрович взял на себя труд снабдить заглавные слова указанием на ударение (во всех предыдущих словарях ударения не проставлялись) и написал приложенный к словарю краткий очерк японского ударения.
Строка 133: Строка 133:
 
Следует, однако, отметить, что тексты большинства памятников VIII в. дошли до нас в более поздних списках. Так, древнейшие из сохранившихся рукописей «Кодзики» относятся к XIII в. Но проверка (по восьми гласным, см. «Фонетика и фонология», § 7) показала высокую аутентичность их текста.
 
Следует, однако, отметить, что тексты большинства памятников VIII в. дошли до нас в более поздних списках. Так, древнейшие из сохранившихся рукописей «Кодзики» относятся к XIII в. Но проверка (по восьми гласным, см. «Фонетика и фонология», § 7) показала высокую аутентичность их текста.
  
Все эти памятники (как и прочие менее значительные) в результате огромной работы японских филологов хорошо изучены и изданы. Звучание слов, записанных иероглифически, восстановлено по аналогии. Вся лексика, зафиксированная в текстах, irошла в специальный словарь (J<sup>2</sup>).
+
Все эти памятники (как и прочие менее значительные) в результате огромной работы японских филологов хорошо изучены и изданы. Звучание слов, записанных иероглифически, восстановлено по аналогии. Вся лексика, зафиксированная в текстах, вошла в специальный словарь (J<sup>2</sup>).
  
 
Данный очерк посвящен мертвому языку, т. е. является исследованием языка текстов. Все, что отсутствует в них или встречается так редко, что не может считаться тогдашней нормой, опущено, каким бы употребительным ни было данное слово или формант в последующие эпохи. Отмечается и дальнейшее развитие тех или иных языковых явлений. Если речь идет о черте, свойственной ЯЯ на протяжении всей известной его истории, о ней говорится в настоящем времени, например: «грамматических родов нет»; если же данное явление в VIII в. еще не существовало или претерпело в дальнейшем изменения, или исчезло полностью, — в прошедшем, например: «аффрикат еще не было», «стечения гласных в слове, как правило, не допускались» («как правило» — значит, были исключения).
 
Данный очерк посвящен мертвому языку, т. е. является исследованием языка текстов. Все, что отсутствует в них или встречается так редко, что не может считаться тогдашней нормой, опущено, каким бы употребительным ни было данное слово или формант в последующие эпохи. Отмечается и дальнейшее развитие тех или иных языковых явлений. Если речь идет о черте, свойственной ЯЯ на протяжении всей известной его истории, о ней говорится в настоящем времени, например: «грамматических родов нет»; если же данное явление в VIII в. еще не существовало или претерпело в дальнейшем изменения, или исчезло полностью, — в прошедшем, например: «аффрикат еще не было», «стечения гласных в слове, как правило, не допускались» («как правило» — значит, были исключения).
Строка 193: Строка 193:
 
Что же касается прочей лексики языка айну, сходной с японской, то по крайней мере часть ее является заимствованной из японского: ДЯ<sup>4</sup> ''sipo'' > aйнy ''sippo'' ‘соль’; ''mesi'' > aйнy ''mеsi'' ‘вареный рис’; ''ko'' > aйнy ''kо'' ‘мука’; ''sakë'' > aйнy ''sаkе'' ‘сакэ’; ''tuti'' ‘зeмля’ > aйнy ''tоу'' ‘обработанное поле’, ‘земля’ (вообще); ''iрi'' ‘вареный pиc’ > aйнy ''iре'' ‘еда’; ''pasi'' > aйнy ''раsuу'' ‘палочки для еды’; ''kuрар-'' ‘держать во pтy’ > aйнy ''kuрара'' ‘кусать’ (сохраняется древнеяпонский глагольный суффикс ''-ар-'') и др.
 
Что же касается прочей лексики языка айну, сходной с японской, то по крайней мере часть ее является заимствованной из японского: ДЯ<sup>4</sup> ''sipo'' > aйнy ''sippo'' ‘соль’; ''mesi'' > aйнy ''mеsi'' ‘вареный рис’; ''ko'' > aйнy ''kо'' ‘мука’; ''sakë'' > aйнy ''sаkе'' ‘сакэ’; ''tuti'' ‘зeмля’ > aйнy ''tоу'' ‘обработанное поле’, ‘земля’ (вообще); ''iрi'' ‘вареный pиc’ > aйнy ''iре'' ‘еда’; ''pasi'' > aйнy ''раsuу'' ‘палочки для еды’; ''kuрар-'' ‘держать во pтy’ > aйнy ''kuрара'' ‘кусать’ (сохраняется древнеяпонский глагольный суффикс ''-ар-'') и др.
  
К древнейшим общим словам я отнес бы следующие: ''nöbоr-u'' ‘подниматься’ (''nöbо-s-u'' ‘пoднимaть’) ~ aйнy ''nupuri'' ‘гора’; ''no/nu-'' ~ айну ''nuр'' ‘поле’ (необрабатываемое); ''роr-u'' ‘рыть’, ''pora'' ‘пещера’ ~ айну ''pora'' ‘пещера’, ‘берлога’; ''nаgi'' ‘штиль’ ~ айну ''nау'' ‘болото’; ''sоrа'' ~ айну ''nisоrо'' ‘небо’; ''me'' ~ айну ''mаt'' ‘женщина’ (синоним ''menoko'' < яп. ''me-no-ko''); ''te'' ~ айну ''tеk'' ‘рука’ (вся); ''kара'' ~ айну ''kар'' ‘кожа’; ''pone'' ~ айну ''pone'' ‘кость’; ''kë'' ~ aйнy ''kеnuma'' ‘волосы на теле’ [при ''numa'' ‘волосы’ (вообще)]; ''sе'' ~ айну ''setur'' ‘спина’; ''kаk-'' ~ айну ''kiki'' ‘скрести’; ''kurе'' ‘сумерки’ ~ айну ''kur'' ‘тень’; ''mï'' ‘тело’ ~ айну ''mim'' ‘мякоть рыбы’: ''kuр-'' ‘есть’ ~ айну ''ku'' ‘пить’; ''nöm-'' ‘пить’ ~ айну ''ni/num'' ‘сосать’; ''kаmu/kаmï'' ‘бог’~ айну ''kаmuу'' ‘бог’, ‘медведь’ и др. [см. 33].
+
К древнейшим общим словам я отнес бы следующие: ''nöbоr-u'' ‘подниматься’ (''nöbо-s-u'' ‘пoднимaть’) ~ aйнy ''nupuri'' ‘гора’; ''no/nu-'' ~ айну ''nuр'' ‘поле’ (необрабатываемое); ''роr-u'' ‘рыть’, ''pora'' ‘пещера’ ~ айну ''pora'' ‘пещера’, ‘берлога’; ''nаgi'' ‘штиль’ ~ айну ''nау'' ‘болото’; ''sоrа'' ~ айну ''nisоrо'' ‘небо’; ''me'' ~ айну ''mаt'' ‘женщина’ (синоним ''menoko'' < яп. ''me-no-ko''); ''te'' ~ айну ''tеk'' ‘рука’ (вся); ''kара'' ~ айну ''kар'' ‘кожа’; ''pone'' ~ айну ''pone'' ‘кость’; ''kë'' ~ aйнy ''kеnuma'' ‘волосы на теле’ [при ''numa'' ‘волосы’ (вообще)]; ''sе'' ~ айну ''setur'' ‘спина’; ''kаk-'' ~ айну ''kiki'' ‘скрести’; ''kurе'' ‘сумерки’ ~ айну ''kur'' ‘тень’; ''mï'' ‘тело’ ~ айну ''mim'' ‘мякоть рыбы’: ''kuр-'' ‘есть’ ~ айну ''ku'' ‘пить’; ''nöm-'' ‘пить’ ~ айну ''ni/num'' ‘сосать’; ''kаmu/kаmï'' ‘бог’ ~ айну ''kаmuу'' ‘бог’, ‘медведь’ и др. [см. 33].
  
 
Хотя старых письменных памятников на языке айну нет, в пользу отнесения этих слов к более древнему общему слою, чем «культурные слова», заимствованные из японского в айнский, говорит и их неполная семантическая и фонемная общность (за тысячелетия их значения должны были несколько разойтись; у сравнительно новых заимствований этого не произошло).
 
Хотя старых письменных памятников на языке айну нет, в пользу отнесения этих слов к более древнему общему слою, чем «культурные слова», заимствованные из японского в айнский, говорит и их неполная семантическая и фонемная общность (за тысячелетия их значения должны были несколько разойтись; у сравнительно новых заимствований этого не произошло).
Строка 219: Строка 219:
 
Почему же до сих пор ЯЯ преподается и изучается как изолированный, чьи родственные связи в лучшем случае объявляются недостаточно изученными? Дело в том, что общность некоторых типов морфем не может служить убедительным доказательством генетического родства языков.
 
Почему же до сих пор ЯЯ преподается и изучается как изолированный, чьи родственные связи в лучшем случае объявляются недостаточно изученными? Дело в том, что общность некоторых типов морфем не может служить убедительным доказательством генетического родства языков.
  
1. Звукоподражательные слова могут быть сходны по звучанию и значению. Но это еще не говорит об их общем происхождении, так как, подражая одинаковым звукам в природе, предки японцев и других народов могли подобрать для их передачи похожие комплексы звуков независимо друг от друга: ''tа-tаk-u'' ‘стучать’ ~ индонез. ''tuk'', рус. ''тук-тук;'' ''tödörö-ni'' ‘грохоча’, ‘гремя’ ~ хак. ''mадыра-'' ‘трещать’, ‘грохотать’, ''тоғдыра-'' ‘греметь’; ''iki'' ‘дыша’ ~ нивх. ''ыкыкы'' ‘тяжело дышать’; ''suр-'' ‘сосать’, ''susur-'' ‘прихлебывать’ ~ фин. ''suu'' ‘рот’, халха ''сүү(н)'' ‘молоко’, тюрк, ''sur sur öp-'' ‘схлебывать’, индонез. ''susu'' ‘соски’ и т. п. Но звукоподражания могут быть и древнейшими общими элементами у родственных языков. К тому же они редко заимствуются. Их сходство объясняется наличием сходных фонем и их сочетаний в разных языках, что является элементом типологической общности. Есть и вовсе несходные звукоподражательные слова. Так, соответствия для ДЯ ''роtötögi-su'' ‘кукушка’, ''kigisi'' ‘фазан’ тюка не найдены.
+
1. Звукоподражательные слова могут быть сходны по звучанию и значению. Но это еще не говорит об их общем происхождении, так как, подражая одинаковым звукам в природе, предки японцев и других народов могли подобрать для их передачи похожие комплексы звуков независимо друг от друга: ''tа-tаk-u'' ‘стучать’ ~ индонез. ''tuk'', рус. ''тук-тук''; ''tödörö-ni'' ‘грохоча’, ‘гремя’ ~ хак. ''mадыра-'' ‘трещать’, ‘грохотать’, ''тоғдыра-'' ‘греметь’; ''iki'' ‘дыша’ ~ нивх. ''ыкыкы'' ‘тяжело дышать’; ''suр-'' ‘сосать’, ''susur-'' ‘прихлебывать’ ~ фин. ''suu'' ‘рот’, халха ''сүү(н)'' ‘молоко’, тюрк. ''sur sur öp-'' ‘схлебывать’, индонез. ''susu'' ‘соски’ и т. п. Но звукоподражания могут быть и древнейшими общими элементами у родственных языков. К тому же они редко заимствуются. Их сходство объясняется наличием сходных фонем и их сочетаний в разных языках, что является элементом типологической общности. Есть и вовсе несходные звукоподражательные слова. Так, соответствия для ДЯ ''роtötögi-su'' ‘кукушка’, ''kigisi'' ‘фазан’ тюка не найдены.
  
2. Так называемые дескриптивные (образоподражательные) слова, обозначая предметы по их форме и внешнему виду, могут быть близкими по звучанию и значению в языках разных семей: ''kubi'' ‘шея’ ~ тур. ''kubur'' ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, бур. ''губи-гар'' ‘продолговатый и прямой’, ‘с длинным вытянутым корпусом’, индонез. ''gubаh'' ‘нанизывать (бусы)’, ‘связывать (в гирлянду)’, коми ''гум'' ~ ‘полый стебель’, удм. ''гумы'' ‘полый стебель растения’, ‘все похожее на полый цилиндр’, индонез. ''kеbuk'' ‘полая деревянная (или бамбуковая) трубка’, осет. ''k’ubаl'' ‘шея’, ‘голова’ («относится к группе слов звукового типа ''kbl'', обозначающих круглое» [43]), нем. ''Корf'' ‘голова’; ''kukï'' ‘стебель’ ~ удм. ''кук'' ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, индонез. ''kаki'' ‘нога’, ''kuk'' ‘хомут’, ''kuku'' ‘ноготь’, ‘коготь’, рус. ''коготь'' и др. (звуковой тип ''kVkV/kVgV'' обозначает согнутое, гнущееся).
+
2. Так называемые дескриптивные (образоподражательные) слова, обозначая предметы по их форме и внешнему виду, могут быть близкими по звучанию и значению в языках разных семей: ''kubi'' ‘шея’ ~ тур. ''kubur'' ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, бур. ''губи-гар'' ‘продолговатый и прямой’, ‘с длинным вытянутым корпусом’, индонез. ''gubаh'' ‘нанизывать (бусы)’, ‘связывать (в гирлянду)’, коми ''гум'' ~ ‘полый стебель’, удм. ''гумы'' ‘полый стебель растения’, ‘все похожее на полый цилиндр’, индонез. ''kеbuk'' ‘полая деревянная (или бамбуковая) трубка’, осет. ''k’ubаl'' ‘шея’, ‘голова’ («относится к группе слов звукового типа ''kbl'', обозначающих круглое» [43]), нем. ''Корf'' ‘голова’; ''kukï'' ‘стебель’ ~ удм. ''кук'' ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, индонез. ''kаki'' ‘нога’, ''kuk'' ‘хомут’, ''kuku'' ‘ноготь’, ‘коготь’, рус. ''коготь'' и др. (звуковой тип ''k''V''k''V/''k''V''g''V'' обозначает согнутое, гнущееся).
  
 
Признание наличия дескриптивных слов, общих для многих языков (см. § 11), в корне меняет подход к сравнению их лексики. Различия между корнями языков разных семей оказываются меньшими, чем ранее полагали.
 
Признание наличия дескриптивных слов, общих для многих языков (см. § 11), в корне меняет подход к сравнению их лексики. Различия между корнями языков разных семей оказываются меньшими, чем ранее полагали.
Строка 227: Строка 227:
 
3. «Культурные слова» (наименования орудий, сельскохозяйственных растений и животных, тканей, видов вооружения, металлов) могут заимствоваться вместе с самими предметами, которые они обозначают. Поэтому наличие общего слоя культурных слов также не доказывает родства языков (хотя часть их может быть и исконно общей). Однако пути распространения таких слов в дописьменную эпоху представляют большой интерес. Хотя возможность заимствований в принципе никто не отрицает, конкретно признаны лишь немногие заимствования из китайского и санскрита: ''uma'' < дp.-кит. *''mra'' ( ~ монг. ''морин'' > pyc. ''мерин''), кор. ''маль'' ‘лошадь’; ''umё'' < cp.-кит. ''mu̯аi'' ‘слива’; ''kаmi'' ‘бyмaгa’ < cp.-кит. *''kam'' (簡) ‘бамбуковая дощечка (для записей)’; ''saje'' < cp.-кит. ''sаi'' ‘игральные кости’; ''sami'' <  кит. < caнcкp. ''s′rаmаnеrа'' (или согд. ''sаmаnа'' [см. J, 340]) ‘послушник’; ''tapu'' < кит. [卒]塔婆 ( < caнcкp.) ‘пагода’, ‘обелиск’ (СЯ ''tо:''); ''pati'' < caнcкp. ''pа:trа'' ‘патра’ (миска нищего монаха) и др.
 
3. «Культурные слова» (наименования орудий, сельскохозяйственных растений и животных, тканей, видов вооружения, металлов) могут заимствоваться вместе с самими предметами, которые они обозначают. Поэтому наличие общего слоя культурных слов также не доказывает родства языков (хотя часть их может быть и исконно общей). Однако пути распространения таких слов в дописьменную эпоху представляют большой интерес. Хотя возможность заимствований в принципе никто не отрицает, конкретно признаны лишь немногие заимствования из китайского и санскрита: ''uma'' < дp.-кит. *''mra'' ( ~ монг. ''морин'' > pyc. ''мерин''), кор. ''маль'' ‘лошадь’; ''umё'' < cp.-кит. ''mu̯аi'' ‘слива’; ''kаmi'' ‘бyмaгa’ < cp.-кит. *''kam'' (簡) ‘бамбуковая дощечка (для записей)’; ''saje'' < cp.-кит. ''sаi'' ‘игральные кости’; ''sami'' <  кит. < caнcкp. ''s′rаmаnеrа'' (или согд. ''sаmаnа'' [см. J, 340]) ‘послушник’; ''tapu'' < кит. [卒]塔婆 ( < caнcкp.) ‘пагода’, ‘обелиск’ (СЯ ''tо:''); ''pati'' < caнcкp. ''pа:trа'' ‘патра’ (миска нищего монаха) и др.
  
Между тем легко показать, что, например, сельскохозяйственная терминология (в особенности древнейшая) пришла в Японию из алтайских языков и частично из языков Юго-Восточной Азии: ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''budуаi'', монг. ''bufjudаi'', кор. ''мuль'' ‘пшеница’, маньчж. ''муяжu'' ‘ячмень’, нанай ''мудu'' ‘овес’ (ср. тагал. ''munggо'' ‘бобы’); ''ара'' ‘чумиза’ ~ тюрк. ''аrра'' ‘ячмень’, мари ''арва'' ‘мякина’, тагал. ''ара'' ‘шелуха зерна’ (ср. кор. ''аль'' ‘зерно’, ‘икринка’); ''inе/inа-'' ‘рис (на корню)’ ~ тагал. ''hinоg'' ‘спелый’, кор. ''u-'' ‘рисовый’, илокано ''innароу'' ‘сваренный рис’ (ср. индонез. ''idjо'' ‘покупать рис на корню’, татар, ''иген'' ‘хлеба’, коми '''' ‘ячмень’); ''kömё'' ‘рис в зерне (очищенный)’ ~ тюрк. ''kömйс'' ‘лепешка, выпекаемая в золе’, вьетн. сбт ‘вареный рис’; ''рijе'' ‘куриное просо’ ~ кор. ''nхu'' ‘просо’, цоу (на Тайзане) ''fïеsï'' ‘очищенный рис (или просо)’, тюрк, ''йjйr'' ‘просо’; ''kаbu'' ‘репа’ ~ тагал. ''kаbuti'' ‘гриб’, тюрк. ''Ъа^mur'' ‘репа’ (ср. рус. ''ка-бач-ок''), индонез. ''gаmbаs'' ‘кабачок’ (дескриптивное слово, название дано по округлой форме); ''suk-'' ‘пахать’, ‘чесать’, ''suki'' ‘лопата’, плуг’ ~ маньчж. ''сухэ'' ‘топор’, индонез. ''sungkаl'' ‘лемех’, тюрк, ''suqï-'' ‘щекотать’, татар, ''сука-лау'' ‘пахать’ (ср. чув. ''суха'', рус. ''соха); аzе'' ‘валик (на поле)’, ‘межа’, маньчж. ''ачань'' ‘место, где сходятся горы’, ‘межа’, тюрк, ''özйk'' ‘узкий проход в горах’, осет. ''аrаеn/аwаеzае'' ‘межа’; ''tа'' ‘поле (заливное)’ ~ кор. ''mma'' ‘земля’, коми '''' ‘поле’; ''раtа'' ‘поле (суходольное)’ ~ ср.-кор. ''рhаt'' ‘поле’, индонез. ''раdаng'' ‘равнина’, ‘поле’, алт. *''pata'' ‘поле’, драв. *''pa:t(t)V'' ‘участок земли’, и.-е. *''pet(H)-'' ‘широкий’, ‘расстилаться’, халха, бур. ''аmар'' ‘целина’, тагал. ''раtаg'' ‘ровный’, ‘гладкий’ и др.
+
Между тем легко показать, что, например, сельскохозяйственная терминология (в особенности древнейшая) пришла в Японию из алтайских языков и частично из языков Юго-Восточной Азии: ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''budɣаi'', монг. ''buꜧudаi'', кор. ''миль'' ‘пшеница’, маньчж. ''мучжи'' ‘ячмень’, нанай ''муди'' ‘овес’ (ср. тагал. ''munggо'' ‘бобы’); ''apa'' ‘чумиза’ ~ тюрк. ''аrра'' ‘ячмень’, мари ''арва'' ‘мякина’, тагал. ''ара'' ‘шелуха зерна’ (ср. кор. ''аль'' ‘зерно’, ‘икринка’); ''inе/inа-'' ‘рис (на корню)’ ~ тагал. ''hinоg'' ‘спелый’, кор. ''u-'' ‘рисовый’, илокано ''innароу'' ‘сваренный рис’ (ср. индонез. ''idjо'' ‘покупать рис на корню’, татар. ''иген'' ‘хлеба’, коми ''ид'' ‘ячмень’); ''kömё'' ‘рис в зерне (очищенный)’ ~ тюрк. ''kömäč'' ‘лепешка, выпекаемая в золе’, вьетн. ''cớm''<!--Вместо "ớ" должна быть "o" с бревом и акутом --> ‘вареный рис’; ''рijе'' ‘куриное просо’ ~ кор. ''nхu'' ‘просо’, цоу (на Тайзане) ''fïеsï'' ‘очищенный рис (или просо)’, тюрк. ''üjür'' ‘просо’; ''kаbu'' ‘репа’ ~ тагал. ''kаbuti'' ‘гриб’, тюрк. ''čаɣmur'' ‘репа’ (ср. рус. ''кабач-ок''), индонез. ''gаmbаs'' ‘кабачок’ (дескриптивное слово, название дано по округлой форме); ''suk-'' ‘пахать’, ‘чесать’, ''suki'' ‘лопата’, плуг’ ~ маньчж. ''сухэ'' ‘топор’, индонез. ''sungkаl'' ‘лемех’, тюрк. ''suqï-'' ‘щекотать’, татар. ''сука-лау'' ‘пахать’ (ср. чув. ''суха'', рус. ''соха''); ''аzе'' ‘валик (на поле)’, ‘межа’, маньчж. ''ачань'' ‘место, где сходятся горы’, ‘межа’, тюрк. ''özäk'' ‘узкий проход в горах’, осет. ''аrаеn/аwаеzае'' ‘межа’; ''tа'' ‘поле (заливное)’ ~ кор. ''mma'' ‘земля’, коми ''ты'' ‘поле’; ''раtа'' ‘поле (суходольное)’ ~ ср.-кор. ''рhаt'' ‘поле’, индонез. ''раdаng'' ‘равнина’, ‘поле’, алт. *''pata'' ‘поле’, драв. *''pa:t(t)''V ‘участок земли’, и.-е. *''pet(H)-'' ‘широкий’, ‘расстилаться’, халха, бур. ''атар'' ‘целина’, тагал. ''раtаg'' ‘ровный’, ‘гладкий’ и др.
  
 
При сравнении таких слов нужно брать их не поодиночке, а целыми комплексами, учитывая, что при заимствовании, например земледелия, в язык входит не одиночный термин, а целая группа их.
 
При сравнении таких слов нужно брать их не поодиночке, а целыми комплексами, учитывая, что при заимствовании, например земледелия, в язык входит не одиночный термин, а целая группа их.
  
Сравнительно-исторический метод требует установления строгих фонетических соответствий между языками: каждый, звук в словах одного языка должен находить одинаковое соответствие в сравнимых словах другого языка по крайней мере в идентичных позициях. Во многих языках происходит переход /?- > ''l-'' > Л- > 0- (ноль звука). Современный японский в этом; плане можно назвать Л-языком, ДЯЯ будем считать р-языком, хотя процесс спирантизации ''р- (p- > F-''), возможно, уже начинался. Лишь в старых монгольских памятниках находим ''h-(''в монгорском, маньчжурском, венгерском /-). В других монгольских языках начальное ''h-'' уже исчезло, как и в некоторых тюркских (в языках, где были начальные звонкие, ДЯ ''р-'' могло соответствовать ''b-''). Индонезийский, тагальский, корейский, айну, нанайский, уйгурский, хакасский, чувашский, финский,, коми, марийский и др. сохраняют древнее ''р-.'' А начальное ''h-''в малайских языках соответствует нулю:согласного в японском [см. 37, 179]: ''аmё'' ‘дождь’ ~ тагал. ''hаmög'' ‘роса’, тюрк, ''jаm ~ lurljщmur'', маньчж. ''ага'' ‘дождь’; ''аm-'' ‘плести’, ''аmi'' ‘сеть’ ~ тагал. ''hаbi'' ‘тканье’, индонез. ''аmbаi'' ‘верша’, ''аmbаl'' ‘ковер’, тюрк, ''аv'' ‘сети’, и.-е. ''аu-'' ‘сплетать’, ‘ткать’, эск. ''ам.уг’ак’ук*'' ‘выбирает из воды рыболовную:снасть’ (ср. кор. ''кымуль'' ‘сети’)-''ига'' ‘гадание’ ~ тагал. ''hulа'' ‘гадание’ (ср. тюрк. ''ïrïm'') и т. п.. Следовательно, мы можем приравнивать ДЯ ''р-'' (ныне ''h-'') ко всем соответствиям в современных языках, если знаем, что’ они восходят к ''р-'' или ''b-: раsi/раzi'' ‘конец’, ‘начало’ ~ тюрк. ''bаs'', хак. ''nас'' ‘голова’, ‘вершина’, ‘начало’; ''раgi'' ‘нога’, ‘голень’ ~ эвенк. ''халган'', сол. ''алган'' ‘нога’, нанай ''nалган'' ‘ступня’, кор. ''раl'', эрзя ''nuльге'' ‘нога’ (ср. тагал. ''раа'' и тох. В ''раi'').
+
Сравнительно-исторический метод требует установления строгих фонетических соответствий между языками: каждый, звук в словах одного языка должен находить одинаковое соответствие в сравнимых словах другого языка по крайней мере в идентичных позициях. Во многих языках происходит переход ''p-'' > ''f-'' > ''h-'' > ''0-'' (ноль звука). Современный японский в этом; плане можно назвать ''h''-языком, ДЯЯ будем считать ''p''-языком, хотя процесс спирантизации ''р- (p- > F-)'', возможно, уже начинался. Лишь в старых монгольских памятниках находим ''h-'' (в монгорском, маньчжурском, венгерском ''f-''). В других монгольских языках начальное ''h-'' уже исчезло, как и в некоторых тюркских (в языках, где были начальные звонкие, ДЯ ''р-'' могло соответствовать ''b-''). Индонезийский, тагальский, корейский, айну, нанайский, уйгурский, хакасский, чувашский, финский, коми, марийский и др. сохраняют древнее ''р-''. А начальное ''h-'' в малайских языках соответствует нулю согласного в японском [см. 37, 179]: ''аmё'' ‘дождь’ ~ тагал. ''hаmóg'' ‘роса’, тюрк. ''jаmɣur/jaɣmur'', маньчж. ''ага'' ‘дождь’; ''аm-'' ‘плести’, ''аmi'' ‘сеть’ ~ тагал. ''hаbi'' ‘тканье’, индонез. ''аmbаi'' ‘верша’, ''аmbаl'' ‘ковер’, тюрк. ''аv'' ‘сети’, и.-е. ''аu-'' ‘сплетать’, ‘ткать’, эск. ''амуг’ак’ук’'' ‘выбирает из воды рыболовную снасть’ (ср. кор. ''кымуль'' ‘сети’); ''ura'' ‘гадание’ ~ тагал. ''hulа'' ‘гадание’ (ср. тюрк. ''ïrïm'') и т. п.. Следовательно, мы можем приравнивать ДЯ ''р-'' (ныне ''h-'') ко всем соответствиям в современных языках, если знаем, что они восходят к ''р-'' или ''b-'': ''раsi/раzi'' ‘конец’, ‘начало’ ~ тюрк. ''bаš'', хак. ''пас'' ‘голова’, ‘вершина’, ‘начало’; ''раgi'' ‘нога’, ‘голень’ ~ эвенк. ''халган'', сол. ''алган'' ‘нога’, нанай ''палган'' ‘ступня’, кор. ''раl'', эрзя ''пильге'' ‘нога’ (ср. тагал. ''paa'' и тох. В ''раi'').
  
Значит, ДЯЯ, не имевший конечных согласных, сохранял только начальнослоговые: ДЯ ''pagi < J ~ ln *palgen\ рi'' ‘солн-цe’ < ПЯ *''pit'' [ ~ кор. ''num'' ‘цвет’, ‘свет (солнца)’, удм. ''пишты-''’светить’ (о солнце)].
+
Значит, ДЯЯ, не имевший конечных согласных, сохранял только начальнослоговые: ДЯ ''pagi'' < ПЯ *''palgen''; ''рi'' ‘солнцe’ < ПЯ *''pit'' [ ~ кор. ''пит'' ‘цвет’, ‘свет (солнца)’, удм. ''пишты-''’светить’ (о солнце)].
  
 
===§ 5. Субстрат — малайско-полинезийские языки===
 
===§ 5. Субстрат — малайско-полинезийские языки===
Строка 239: Строка 239:
 
Малайско-полинезийские языки имеют общие черты не только с ДЯЯ, но и с урало-алтайскими языками. У них тоже нет грамматических родов, они полисиллабичны, не имеют стечений согласных в начале и исходе слов. Как и в ДЯЯ, в них есть много имен, лишенных словообразовательных аффиксов. Е. Д. Поливанов находил, что наличие музыкального ударения является общей чертой для японского и тагальского [см. 55, 246]. Множественность имен в ряде малайских языков также большей частью остается невыраженной. И вообще факультативность ряда грамматических категорий в этих языках соответствует в общем положению в корейском и ДЯЯ. В малайских языках находят и агглютинацию. Роль редупликации (для выражения множественности, видовых значений и т. п.) велика.
 
Малайско-полинезийские языки имеют общие черты не только с ДЯЯ, но и с урало-алтайскими языками. У них тоже нет грамматических родов, они полисиллабичны, не имеют стечений согласных в начале и исходе слов. Как и в ДЯЯ, в них есть много имен, лишенных словообразовательных аффиксов. Е. Д. Поливанов находил, что наличие музыкального ударения является общей чертой для японского и тагальского [см. 55, 246]. Множественность имен в ряде малайских языков также большей частью остается невыраженной. И вообще факультативность ряда грамматических категорий в этих языках соответствует в общем положению в корейском и ДЯЯ. В малайских языках находят и агглютинацию. Роль редупликации (для выражения множественности, видовых значений и т. п.) велика.
  
Но значительны и отличия от ДЯЯ: 1) сказуемое находится перед подлежащим или следует непссредственно после него; 2) определение следует за определяемым (как и в других языках Юго-Вссточной Азии — кхмерском, вьетнамском, тайском, частично в бирманском); 3) префиксация играет большую роль, чем суффиксация; 4) многие глаголы формально не отличаются от имен (как и в синитических языках); при присоединении префикса чередуется нередко начальный согласный корня: тагал. ''sаk-sāk'' ‘поножовщина’— ''mа-nаk-sйk'' ‘вонзить’, ‘ранить (убить) ножом’. Однако озвончение начального глухого второго компонента сложного слова в ЯЯ можно рассматривать как разновидность такого чередования.
+
Но значительны и отличия от ДЯЯ: 1) сказуемое находится перед подлежащим или следует непссредственно после него; 2) определение следует за определяемым (как и в других языках Юго-Вссточной Азии — кхмерском, вьетнамском, тайском, частично в бирманском); 3) префиксация играет бо́льшую роль, чем суффиксация; 4) многие глаголы формально не отличаются от имен (как и в синитических языках); при присоединении префикса чередуется нередко начальный согласный корня: тагал. ''sаk-sák'' ‘поножовщина’ — ''mа-nаk-sák'' ‘вонзить’, ‘ранить (убить) ножом’. Однако озвончение начального глухого второго компонента сложного слова в ЯЯ можно рассматривать как разновидность такого чередования.
  
В ДЯЯ префиксов было больше, чем в последующие эпохи. Е. Д. Поливанов находил у ЯЯ общий с языками Филиппин префикс ''mа-'' [см. 55, 143—144], обозначающий в ЯЯ интенсивность качества, а в тагальском образующий прилагательное от имени. Но ''mа-'' — кор. ''мэн-'' ‘самый’, бур. ''мун'' ‘истинный’, ‘настоящий’, коми ''mеd-'' ‘наи-’ (приставка превосходной степени), тюрк, ''еfj'' ‘самый’ (ср. ''mаg- ~ iющ. еrj-'' ‘сгибать’, т. е. ДЯ /п- ~ тюрк. ''0-''). В эвенкийском языке эта морфема употребляется суффиксально: ''-ма'' — суффикс имени прилагательного, ''-мама'' ~ суффикс, усиливающий степень качества. В ДЯЯ суффиксально употребляется служебная морфема ''-rаsi'' ‘видимо’—индонез. ''rаsа'' ‘чувство’, ‘как будто’, ‘по-видимому’ (см. § 49).
+
В ДЯЯ префиксов было больше, чем в последующие эпохи. Е. Д. Поливанов находил у ЯЯ общий с языками Филиппин префикс ''mа-'' [см. 55, 143—144], обозначающий в ЯЯ интенсивность качества, а в тагальском образующий прилагательное от имени. Но ''mа-'' — кор. ''мэн-'' ‘самый’, бур. ''мун'' ‘истинный’, ‘настоящий’, коми ''mеd-'' ‘наи-’ (приставка превосходной степени), тюрк. ''еꜧ'' ‘самый’ (ср. ''mаg-'' ~ тюрк. ''еŋ-'' ‘сгибать’, т. е. ДЯ ''m-'' ~ тюрк. ''0-''). В эвенкийском языке эта морфема употребляется суффиксально: ''-ма'' — суффикс имени прилагательного, ''-мама'' ~ суффикс, усиливающий степень качества. В ДЯЯ суффиксально употребляется служебная морфема ''-rаsi'' ‘видимо’ ~ индонез. ''rаsа'' ‘чувство’, ‘как будто’, ‘по-видимому’ (см. § 49).
  
Как бы то ни было, отличия в строе не служат препятствием для проникновения лексики из одного языка в другой, в том числе и в дописьменный период. К субстратным малай-ско-полинезийским словам в ДЯЯ можно отнести: ''tарё'' ‘тапа’ (ткань из луба коры бумажной шелковицы) —полинез. ''tара'' (ср. тюрк, ''tер-'' ‘пинать’, ‘молотить’, что соответствует технологии изготовления ткани из куска коры); ''tарu-s-'' ‘повалить’— индонез. ''tарuk'' ‘бить по лицу’, ''tарung'' ‘бить’, ‘колотить’, тюрк. ''töрй--'' ‘бить по голове’, ''töрйn'' ‘вниз’; ''tаbi'' ‘раз’—монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, ‘этаж’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’, ‘снова и снова’; ''tаgit-i'' ‘бурное течение’—тагал. ''tаgistis'' ‘капание’, ‘капель’, кор. ''чагылъ-чагылъ'' — звукоподражание (о бурлящей густой жидкости), тюрк. ''ca ~ {ila-'' ‘шуметь’, ‘журчать’; ''sаjа'' ‘стручок’, ‘ножны’ ~ индонез. ''sаjа'' ‘чашка из скорлупы половины кокосового ореха’, эвенк, ''сая'' ‘соединение пальцев у основания’, ‘щель между копытцами (оленя)’; ''sаwо'' ‘шест’ (для отталкивания с лодки) ~ тагал. ''sаgwаn'' ‘весло’, тайск. ''сау'' ‘трость’, ‘палка’, ‘шест’, халха ''саваа'' ‘палка’, фин. ''sаuvа'' ‘посох’, ‘палка’; ''sаgа-si'' ‘крутой’ (о горе) ~ индонез. ''sаgаng'' ‘наклонный’, ‘пологий’; ''sаkа'' ‘наклон’, ‘скат’, ‘гребень (петуха)’ ~ тюрк, ''sаqа'' ‘подножие горы’, тагал. ''sаkа'' ‘пахотное поле’, фин. ''sаkй'' ‘загривок’, ‘холка’; ''sаr-'' ‘уходить’, ‘оставлять’, ‘покидать’ ~ индонез. ''sаrаk'' ‘расставшийся’, ‘расставание’, тагал. ''sаlin'' ‘перемещение’, кор. sa/-/stï- < cp.-кop. ''sоl-'' ‘исчезать’, халха ''сала-лtn'' ‘разлука’ и др.
+
Как бы то ни было, отличия в строе не служат препятствием для проникновения лексики из одного языка в другой, в том числе и в дописьменный период. К субстратным малайско-полинезийским словам в ДЯЯ можно отнести: ''tарё'' ‘тапа’ (ткань из луба коры бумажной шелковицы) ~ полинез. ''tара'' (ср. тюрк. ''tер-'' ‘пинать’, ‘молотить’, что соответствует технологии изготовления ткани из куска коры); ''tарu-s-'' ‘повалить’ ~ индонез. ''tарuk'' ‘бить по лицу’, ''tарung'' ‘бить’, ‘колотить’, тюрк. ''töрü--'' ‘бить по голове’, ''töрün'' ‘вниз’; ''tаbi'' ‘раз’ ~ монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, ‘этаж’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’, ‘снова и снова’; ''tаgit-i'' ‘бурное течение’ ~ тагал. ''tаgistis'' ‘капание’, ‘капель’, кор. ''чагыль-чагыль'' — звукоподражание (о бурлящей густой жидкости), тюрк. ''čαɣila-'' ‘шуметь’, ‘журчать’; ''sаjа'' ‘стручок’, ‘ножны’ ~ индонез. ''sаjа'' ‘чашка из скорлупы половины кокосового ореха’, эвенк. ''сая'' ‘соединение пальцев у основания’, ‘щель между копытцами (оленя)’; ''sаwо'' ‘шест’ (для отталкивания с лодки) ~ тагал. ''sаgwаn'' ‘весло’, тайск. ''сау'' ‘трость’, ‘палка’, ‘шест’, халха ''саваа'' ‘палка’, фин. ''sаuvа'' ‘посох’, ‘палка’; ''sаgа-si'' ‘крутой’ (о горе) ~ индонез. ''sаgаng'' ‘наклонный’, ‘пологий’; ''saka'' ‘наклон’, ‘скат’, ‘гребень (петуха)’ ~ тюрк. ''sаqа'' ‘подножие горы’, тагал. ''sаkа'' ‘пахотное поле’, фин. ''säkä'' ‘загривок’, ‘холка’; ''sаr-'' ‘уходить’, ‘оставлять’, ‘покидать’ ~ индонез. ''sаrаk'' ‘расставшийся’, ‘расставание’, тагал. ''sаlin'' ‘перемещение’, кор. ''sal-/sïl-'' < cp.-кop. ''sоl-'' ‘исчезать’, халха ''сала-лт'' ‘разлука’ и др.
  
 
Как и население других крупных островов земного шара, древние японцы говорили на языке пришельцев. Языки-субстраты оказывают в таких случаях влияние в основном на фонетический строй. Судя по отличиям ДЯЯ от других алтайских языков, субстрат обладал следующими особенностями:
 
Как и население других крупных островов земного шара, древние японцы говорили на языке пришельцев. Языки-субстраты оказывают в таких случаях влияние в основном на фонетический строй. Судя по отличиям ДЯЯ от других алтайских языков, субстрат обладал следующими особенностями:
Строка 261: Строка 261:
 
До сих пор считалось, что малайско-полинезийский и урало-алтайский слои лексики ДЯЯ никак не связаны между собой. С этой точки зрения и я критиковал малайско-полинезийскую теорию происхождения ДЯЯ [см. 12, 118—122]. Однако факты говорят о том, что в этих языковых семьях есть немало слов общего происхождения. Если ставить перед собой задачу выявления общих морфем (значения которых могут несколько видоизмениться в том или ином языке), надо сравнивать не названия предметов, а именно морфемы. Если же исследуют вопрос о том, насколько разошлись те или иные родственные языки, когда примерно это произошло, обычно сравнивают названия ста (или двухсот) наиболее древних предметов, действий и качеств.
 
До сих пор считалось, что малайско-полинезийский и урало-алтайский слои лексики ДЯЯ никак не связаны между собой. С этой точки зрения и я критиковал малайско-полинезийскую теорию происхождения ДЯЯ [см. 12, 118—122]. Однако факты говорят о том, что в этих языковых семьях есть немало слов общего происхождения. Если ставить перед собой задачу выявления общих морфем (значения которых могут несколько видоизмениться в том или ином языке), надо сравнивать не названия предметов, а именно морфемы. Если же исследуют вопрос о том, насколько разошлись те или иные родственные языки, когда примерно это произошло, обычно сравнивают названия ста (или двухсот) наиболее древних предметов, действий и качеств.
  
М. Свадеш установил, что за 1000 лет заменяется около 19% таких слов. Два языка, разошедшиеся 1000 лет тому назад, имеют около 66% общих слов основного словарного фонда, разошедшиеся 2000 лет тому назад —44%. Такие ле-ксико-статистические подсчеты показали, что «начало дивергенции тагальского и индонезийского языков восходит примерно к III—V вв. н. э.» [51, 103]. Сравнение в этом плане ДЯЯ с современным языком Токио показало, что разрыв между ними должен составить около 1200 лет [см. 19, 60], что примерно соответствует историческим данным. Расхождение между диалектом острова Окинава и диалектом Kë:тo произошло 1450—1700 лет тому назад [см. там же].
+
М. Свадеш установил, что за 1000 лет заменяется около 19% таких слов. Два языка, разошедшиеся 1000 лет тому назад, имеют около 66% общих слов основного словарного фонда, разошедшиеся 2000 лет тому назад — 44%. Такие лексико-статистические подсчеты показали, что «начало дивергенции тагальского и индонезийского языков восходит примерно к III—V вв. н. э.» [51, 103]. Сравнение в этом плане ДЯЯ с современным языком Токио показало, что разрыв между ними должен составить около 1200 лет [см. 19, 60], что примерно соответствует историческим данным. Расхождение между диалектом острова Окинава и диалектом Kë:тo произошло 1450—1700 лет тому назад [см. там же].
  
 
Если предположить, что айну — язык, родственный японскому, то они должны были разойтись 7000—10000 лет тому назад [см. 19, 61], что, конечно, невероятно, так как в то время носителей культуры Яёи (а возможно, и предков айну) еще не было на Японских островах.
 
Если предположить, что айну — язык, родственный японскому, то они должны были разойтись 7000—10000 лет тому назад [см. 19, 61], что, конечно, невероятно, так как в то время носителей культуры Яёи (а возможно, и предков айну) еще не было на Японских островах.
  
Таким образом, метод Свадеша позволяет получить сведения о времени расхождения заведомо родственных языков. Как считал и сам Свадеш, этот метод не может сл ужить средством установления (или отрицания) родства. Для этого исследуются общие морфемы, даже если их значения настолько разошлись, что они уже не называют один и тот же предмет: ДЯ ''kё'' ‘волосы’ 0:нo сопоставляет с тур. ''kd'' ‘волосы’ (не на голове). Но привлекая еще монг. ''qilgа-sun'', эвенк, ''килага-хун'' ‘конский волос’, тагал. ''kiling'', кор. ''кальги'' ‘грива’, тагал. ''kilау'' ‘бровь’, эвенк, ''кела-ман'' ‘ресница’, мы видим, что слова малайских языков оказываются иногда ближе к алтайским, чем японские: ''аri'' ~ эвенк, ''uрu-кта/яра-кта'', тюрк, ''kаrïnса'', индонез. ''kаrеnggа'' ‘муравей’. Нередко корни этих языков одинаково близки между собой: ''оr-'' ‘ткать’ ~ тюрк. ''ör-'' ‘вязать’, ‘плести’, кор. ''э\ль\к-'' ‘наматывать’, ‘связывать’, индонез. ''оlоk-оlоk'' ‘вышивание’; ''aruk-/arlk-'' ‘ходить’ ~ монг. ''аlqum'' ‘шаг’, фин. ''jаlkа'' ‘нога’, тюрк, ''аrqïй'' ‘караван’, ‘гонец’, индонез. ''аrаk'' ‘шествие’ (в малайских языках сочетание согласных устраняется вставкой гласного); ''kudаk-'' ‘разбивать’, ''kudu'' ‘отбросы’, ‘отходы’ ~ тагал. ''kudkоd'' ‘растирание в порошок’, ‘помол’, удм. ''кыд'' ‘отруби’, ‘шелуха’, тув. ''куду-рук'' ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна).
+
Таким образом, метод Свадеша позволяет получить сведения о времени расхождения заведомо родственных языков. Как считал и сам Свадеш, этот метод не может служить средством установления (или отрицания) родства. Для этого исследуются общие морфемы, даже если их значения настолько разошлись, что они уже не называют один и тот же предмет: ДЯ ''kё'' ‘волосы’ О:нo сопоставляет с тур. ''kıl'' ‘волосы’ (не на голове). Но привлекая еще монг. ''qilgа-sun'', эвенк. ''килага-хун'' ‘конский волос’, тагал. ''kiling'', кор. ''кальги'' ‘грива’, тагал. ''kilау'' ‘бровь’, эвенк. ''кела-ман'' ‘ресница’, мы видим, что слова малайских языков оказываются иногда ближе к алтайским, чем японские: ''аri'' ~ эвенк. ''ири-кта/яра-кта'', тюрк. ''kаrïnčа'', индонез. ''kаrеnggа'' ‘муравей’. Нередко корни этих языков одинаково близки между собой: ''оr-'' ‘ткать’ ~ тюрк. ''ör-'' ‘вязать’, ‘плести’, кор. ''о''[''ль'']''к-'' ‘наматывать’, ‘связывать’, индонез. ''оlоk-оlоk'' ‘вышивание’; ''aruk-/arik-'' ‘ходить’ ~ монг. ''аlqum'' ‘шаг’, фин. ''jаlkа'' ‘нога’, тюрк. ''аrqïš'' ‘караван’, ‘гонец’, индонез. ''аrаk'' ‘шествие’ (в малайских языках сочетание согласных устраняется вставкой гласного); ''kudаk-'' ‘разбивать’, ''kudu'' ‘отбросы’, ‘отходы’ ~ тагал. ''kudkоd'' ‘растирание в порошок’, ‘помол’, удм. ''кыд'' ‘отруби’, ‘шелуха’, тув. ''куду-рук'' ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна).
  
Однако даже при полном совпадении звучания и значения два слова из разных языков можно признать общими по происхождению лишь в том случае, если каждая фонема слова одного языка имеет то же соответствие еще хотя бы в нескольких словах другого языка. Надо учесть и словообразовательные особенности. Так, например, сопоставляя ДЯ ''sиsит-''’продвигаться вперед’ с его аналогами, надо сначала установить роль редупликации (полной и неполной, см. § 14), иметь в виду, что не во всех языках ''su'' будет удвоено. Зная, что ''-m-'' нередко можно рассматривать как глаголообразующий формант ДЯЯ, т. е. как особую морфему, мы также не можем рассчитывать, что найдем ''-m'' в сочетании именно с данным корнем в других языках. Таким образом, надо сопоставлять не слова, а лишь их корни:
+
Однако даже при полном совпадении звучания и значения два слова из разных языков можно признать общими по происхождению лишь в том случае, если каждая фонема слова одного языка имеет то же соответствие еще хотя бы в нескольких словах другого языка. Надо учесть и словообразовательные особенности. Так, например, сопоставляя ДЯ ''susum-''’продвигаться вперед’ с его аналогами, надо сначала установить роль редупликации (полной и неполной, см. § 14), иметь в виду, что не во всех языках ''su'' будет удвоено. Зная, что ''-m-'' нередко можно рассматривать как глаголообразующий формант ДЯЯ, т. е. как особую морфему, мы также не можем рассчитывать, что найдем ''-m'' в сочетании именно с данным корнем в других языках. Таким образом, надо сопоставлять не слова, а лишь их корни:
  
* sиsиm- ~ индонез. ''susung'' ‘двигаться навстречу’, ''susul'' ‘преследовать’, удэ ''susаg'' ‘убегать обратно’, маньчж. ''сосо-pэ-/sosuru-'' ‘отступать назад’, тюрк, ''suöï-'' ‘прыгать’, ‘скакать’, удм. ''сузьы-'' ‘достать’ (до чего-либо), коми ''су-'' ‘настичь’;
+
* ''susum-'' ~ индонез. ''susung'' ‘двигаться навстречу’, ''susul'' ‘преследовать’, удэ ''susаg'' ‘убегать обратно’, маньчж. ''сосоpо-/sosuru-'' ‘отступать назад’, тюрк. ''sučï-'' ‘прыгать’, ‘скакать’, удм. ''сузьы-'' ‘достать’ (до чего-либо), коми ''су-'' ‘настичь’;
* ''susu'' ‘сажа’ —кор. ''суш [ < sus'' (SМ, 208)] ‘уголь’, бур. ''сусал'' ‘головешка’, удм. ''су'' ‘сажа’, коми ''сусан'' ‘грязнуля’, фин. ''susi'' ‘уголь’;
+
* ''susu'' ‘сажа’ ~ кор. ''сут'' [ < ''sus'' (SМ, 208)] ‘уголь’, бур. ''сусал'' ‘головешка’, удм. ''су'' ‘сажа’, коми ''сусан'' ‘грязнуля’, фин. ''susi'' ‘уголь’;
* ''susuk-'' ‘мыть’—тюрк, ''suq-lsоq-'' ‘погружать в жидкость’, ''sus^аq'' ‘черпак’, ''susïq'' ‘ведро’, индонез. ''susuk'' ‘канал’;
+
* ''susuk-'' ‘мыть’ ~ тюрк. ''suq/sоq-'' ‘погружать в жидкость’, ''susɣаq'' ‘черпак’, ''susïq'' ‘ведро’, индонез. ''susuk'' ‘канал’;
* ''suk-'' ‘расчесывать’ ~ тагал. ''suklау'' ‘расческа’, индонез. ''su-gаr'' ‘расчесывать (волосы рукой)’, эст. ''sugа'' ‘гребень’, тюрк. ''su-'' ‘тянуть’ (но удм. ''согы'' ‘чесалка’);
+
* ''suk-'' ‘расчесывать’ ~ тагал. ''sukláу'' ‘расческа’, индонез. ''sugаr'' ‘расчесывать (волосы рукой)’, эст. ''sugа'' ‘гребень’, тюрк. ''su-'' ‘тянуть’ (но удм. ''согы'' ‘чесалка’);
* ''sukuр-'' ‘черпать’ —эвенк, ''соко-'' ‘начерпать’, тюрк, ''swjsubl suv'' ‘вода’, индонез. ''sungаi'' ‘река’ (ср. ''sudu'' ‘черпак’);
+
* ''sukuр-'' ‘черпать’ ~ эвенк. ''соко-'' ‘начерпать’, тюрк. ''suɣ/sub/suv'' ‘вода’, индонез. ''sungаi'' ‘река’ (ср. ''sudu'' ‘черпак’);
* ''sudi'' ‘жила’, ‘линия’ —монг. ''sudа-sun'' ‘артерия’, маньчж. ''sudаlа'' ‘кровеносный сосуд’, тув. ''судал'' ‘жила’, индонез. ''su-rih'' ‘линия’ (ср. ''sudi'' ‘чистый’, ''sudut'' ‘угол’);
+
* ''sudi'' ‘жила’, ‘линия’ ~ монг. ''sudа-sun'' ‘артерия’, маньчж. ''sudаlа'' ‘кровеносный сосуд’, тув. ''судал'' ‘жила’, индонез. ''surih'' ‘линия’ (ср. ''sudi'' ‘чистый’, ''sudut'' ‘угол’);
* ''sur-'' ‘тереть’, ‘красть’ —индонез. ''suruk'' ‘пролезть’, ‘скрыться’; тюрк, ''sйrt-'' ‘втирать’, коми ''дзурm-'' ‘точить’, ‘добывать огонь трением’;
+
* ''sur-'' ‘тереть’, ‘красть’ ~ индонез. ''suruk'' ‘пролезть’, ‘скрыться’; тюрк. ''sürt-'' ‘втирать’, коми ''дзурт-'' ‘точить’, ‘добывать огонь трением’;
* ''sunе'' ‘костный мозг’ ( > CЯ ‘голень’)—индонез. ''sungsum'' ‘костный мозг’, тюрк, ''sйfjйk'' ‘кость’;
+
* ''sunе'' ‘костный мозг’ ( > CЯ ‘голень’) ~ индонез. ''sungsum'' ‘костный мозг’, тюрк. ''süŋük'' ‘кость’;
* ''sumi'' ‘уголь’ —удм. ''шум'' ‘сажа’, тагал. ''suub-in'' ‘окуривать’ (ср. халха ''суумuй-х'' ‘становиться тусклым’), коми ''шом'' ‘уголь’;
+
* ''sumi'' ‘уголь’ ~ удм. ''шум'' ‘сажа’, тагал. ''suub-in'' ‘окуривать’ (ср. халха ''сүүмий-х'' ‘становиться тусклым’), коми ''шом'' ‘уголь’;
* ''sum-'' ‘жить’—кор. ''сум'' ‘дыхание’, эвенк, ''сумна-'' ‘биться (о сердце)’, индонез. ''sumрit'' ‘стрелять из духовой трубки’;
+
* ''sum-'' ‘жить’ ~ кор. ''сум'' ‘дыхание’, эвенк. ''сумна-'' ‘биться (о сердце)’, индонез. ''sumрit'' ‘стрелять из духовой трубки’;
* ''sumi'' ‘внутрзнний угол’—кор. ''сум-'' ‘прятаться’, эвенк, ''су-мэm-'' ‘скрывать’, ‘укрывать’, туркм. ''cyмa:m-'' ‘скрываться’;
+
* ''sumi'' ‘внутренний угол’ ~ кор. ''сум-'' ‘прятаться’, эвенк. ''сумэm-'' ‘скрывать’, ‘укрывать’, туркм. ''cyмa:m-'' ‘скрываться’;
* ''sum-'' ‘проясниться’, ‘стать чистым’ —тюрк, ''sйzйk'' ‘прозрачный’, индонез. ''sumur'' ‘колодец’, маньчж. ''sumin'' ‘глубокий’;
+
* ''sum-'' ‘проясниться’, ‘стать чистым’ ~ тюрк. ''süzük'' ‘прозрачный’, индонез. ''sumur'' ‘колодец’, маньчж. ''sumin'' ‘глубокий’;
* ''sumеrа'' ‘правитель’—индонез. ''sumurung'' ‘привилегированный’, тув. ''сымыраа-ш'' ‘колдун’.
+
* ''sumеrа'' ‘правитель’ ~ индонез. ''sumurung'' ‘привилегированный’, тув. ''сымыраа-чы'' ‘колдун’.
  
Приведенные в очерке сопоставления это лишь часть собранного сравнительного материала. Все они (как это сделано тут для слов на -) проверены с точки зрения регулярности звуковых соответствий и неминуемых ее нарушений при сопоставлении родственных корней (см. § 11).
+
Приведенные в очерке сопоставления это лишь часть собранного сравнительного материала. Все они (как это сделано тут для слов на ''su-'') проверены с точки зрения регулярности звуковых соответствий и неминуемых ее нарушений при сопоставлении родственных корней (см. § 11).
  
Арисака Хидэо высказал мнение о том, что в ДЯЯ было ''не s, а tf (ч''). Он отмечает, что знаки, впоследствии применявшиеся для написания слогов , ''shi, su, shе, sо'', в китайской письменности того времени обозначали слоги, которые имели начальным согласным шипящие, свистящие и аффрикаты, глухие и звонкие, придыхательные и непридыхательные [см. 30, 143]. Однако поскольку ни один японский диалект не сохранил тут мягкой аффрикаты, в начале эпохи Хэйан было, по его мнению, ''ts'' [см. 30, 149]. Действительно, алтайские шипящие имеют в ДЯЯ такие же соответствия, как и свистящие. По крайней мере часть тюркских s и ''ö'' соответствует ДЯ s: тюрк. s7s" ‘вертел’ (также ‘oпyxoль’) ~ ДЯ ‘мясо’ (то, что надевается на вертел), ''sas-u'' ‘колоть’, ‘пронзать’; тюрк, ''Su, $й, öu'' (постпозитивная усилительная частица при повелительной форме глагола) ~ ДЯ ''-sö'' (суффикс запретительной формы глагола); тюрк. ''Sоr'' ‘соленый’ ~ ДЯ ''siро'' ‘соль’; тюрк, ''сïbïq/ сubuq'' ‘прут’, ‘стебель’ ( > pyc. чубук) ~ ДЯ ''slba'' ‘кусты’, ‘веточки кустов’, ‘прутья’; тюрк, ''сim-siz'' ‘без морщин’ ~ ДЯ ''siwa'' ‘морщина’; тюрк, ''сabaq'' ‘мелкая рыба’ ~ ДЯ ''saba'' ‘скумбрия’; тюрк, ''сaiir'' ‘молодое вино’ ~ ДЯ ''sakё'' ‘водка’, тюрк, ''сi'' ‘роса’, ‘сырой’, ‘влажный’ ~ ДЯ ''si-midu'' ‘чистая вода’ и др.
+
Арисака Хидэо высказал мнение о том, что в ДЯЯ было не ''s'', а ''tʃ'' (ч''). Он отмечает, что знаки, впоследствии применявшиеся для написания слогов ''sа'', ''shi'', ''su'', ''shе'', ''sо'', в китайской письменности того времени обозначали слоги, которые имели начальным согласным шипящие, свистящие и аффрикаты, глухие и звонкие, придыхательные и непридыхательные [см. 30, 143]. Однако поскольку ни один японский диалект не сохранил тут мягкой аффрикаты, в начале эпохи Хэйан было, по его мнению, ''ts'' [см. 30, 149]. Действительно, алтайские шипящие имеют в ДЯЯ такие же соответствия, как и свистящие. По крайней мере часть тюркских ''š'' и ''č'' соответствует ДЯ ''s'': тюрк. ''šïš'' ‘вертел’ (также ‘oпyxoль’) ~ ДЯ ''sisi'' ‘мясо’ (то, что надевается на вертел), ''sas-u'' ‘колоть’, ‘пронзать’; тюрк. ''šu'', ''šü'', ču'' (постпозитивная усилительная частица при повелительной форме глагола) ~ ДЯ ''-sö'' (суффикс запретительной формы глагола); тюрк. ''šоr'' ‘соленый’ ~ ДЯ ''siро'' ‘соль’; тюрк. ''čïbïq''/''čubuq'' ‘прут’, ‘стебель’ ( > pyc. ''чубук'') ~ ДЯ ''siba'' ‘кусты’, ‘веточки кустов’, ‘прутья’; тюрк. ''čim-siz'' ‘без морщин’ ~ ДЯ ''siwa'' ‘морщина’; тюрк. ''čabaq'' ‘мелкая рыба’ ~ ДЯ ''saba'' ‘скумбрия’; тюрк. ''čaɣïr'' ‘молодое вино’ ~ ДЯ ''sakё'' ‘водка’, тюрк. ''či'' ‘роса’, ‘сырой’, ‘влажный’ ~ ДЯ ''si-midu'' ‘чистая вода’ и др.
  
Правда, есть и другие соответствия. Так, тюрк, с- ~ ДЯ ''k-\'' тюрк. ''car\mur'' ~ ДЯ ''kabu\ra\'' ‘репа’ (ДЯЯ использует тут оба способа адаптации слова с конечным согласным: и отбрасывание его, и добавление гласного); тюрк, ''сal'' ‘серовато-белый’ ( > pyc. ''чaл-ыи'') ~ яп. ''kari-рa'' ‘береза’ (этимологически ‘белое дерево’); тюрк, с- ~ ДЯ ''t-\'' тюрк, ''сaq'' ~ ДЯ ''töki'' ‘время’; тюрк. ''ca-(Ua-'' ‘шуметь’, ‘журчать’ ~ ДЯ ''tagit-''’бурно течь’; тюрк. ''cu:q-'' ‘пылать’ ~ ДЯ ''tuk-'' ‘зажигаться’ и немногие другие.
+
Правда, есть и другие соответствия. Так, тюрк. ''č-'' ~ ДЯ ''k-'': тюрк. ''čaɣmur'' ~ ДЯ ''kabu[ra]'' ‘репа’ (ДЯЯ использует тут оба способа адаптации слова с конечным согласным: и отбрасывание его, и добавление гласного); тюрк. ''čal'' ‘серовато-белый’ ( > pyc. ''чaл-ыи'') ~ яп. ''kari-рa'' ‘береза’ (этимологически ‘белое дерево’); тюрк. ''č-'' ~ ДЯ ''t-'' тюрк. ''čaq'' ~ ДЯ ''töki'' ‘время’; тюрк. ''caɣïla-'' ‘шуметь’, ‘журчать’ ~ ДЯ ''tagit-''’бурно течь’; тюрк. ''ču:q-'' ‘пылать’ ~ ДЯ ''tuk-'' ‘зажигаться’ и немногие другие.
  
Если бы ДЯ s действительно произносилось бы ''tf'', то тюрк. ''tf (ч'') имело бы в ДЯЯ всегда одинаковое соответствие. На самом же деле имеется три соответствия вместо ожидаемого одного, что можно объяснить одной из двух причин: или тюркское ''с'' восходит к трем разным звукам, каждый из которых имеет в ДЯЯ свое соответствие, или в ДЯЯ не было шипящих и аффрикат, в результате чего чуждый звук ''с'' воспринимался по-разному. Зато тюрк, s всегда соответствует ДЯ s.
+
Если бы ДЯ ''s'' действительно произносилось бы '''', то тюрк. ''tf (ч'') имело бы в ДЯЯ всегда одинаковое соответствие. На самом же деле имеется три соответствия вместо ожидаемого одного, что можно объяснить одной из двух причин: или тюркское ''č'' восходит к трем разным звукам, каждый из которых имеет в ДЯЯ свое соответствие, или в ДЯЯ не было шипящих и аффрикат, в результате чего чуждый звук ''č'' воспринимался по-разному. Зато тюрк. ''s'' всегда соответствует ДЯ ''s''.
  
Комментаторы «Maнъë:cю:» принимают и для VIII в. произношение ''tsa, tsu, tsо'' (вместо ''sa, su, sо'') при si, ''sе'' [см. М I,. 32—33]. Но те, кто занимается сравнением с другими языками, восстанавливают ''sa, si, su, sе, sо.'' Дело в том, что полинезийским языкам шипящие чужды. Думается, что под влиянием языков-субстратов ПЯЯ утратил шипящие и аффрикаты, если они у него были.
+
Комментаторы «Maнъë:cю:» принимают и для VIII в. произношение ''tsa, tsu, tsо'' (вместо ''sa, su, sо'') при ''si'', ''sе'' [см. М I,. 32—33]. Но те, кто занимается сравнением с другими языками, восстанавливают ''sa, si, su, sе, sо.'' Дело в том, что полинезийским языкам шипящие чужды. Думается, что под влиянием языков-субстратов ПЯЯ утратил шипящие и аффрикаты, если они у него были.
  
 
==Фонетика и фонология==
 
==Фонетика и фонология==
Строка 297: Строка 297:
 
===§ 6. Система согласных фонем===
 
===§ 6. Система согласных фонем===
  
Согласные противопоставляются по месту и способу образования. Несонорные согласные различаются и по звонкости/ глухости. Перед ''i'' согласные, должно быть, палатализовались, но это давало лишь позиционный вариант. В отличие от корейского и китайского противопоставления по придыхательности/ непридыхательности нет. Лабиализованные согласные появились позже [см. 58, 313].
+
Согласные противопоставляются по месту и способу образования. Несонорные согласные различаются и по звонкости/глухости. Перед ''i'' согласные, должно быть, палатализовались, но это давало лишь позиционный вариант. В отличие от корейского и китайского противопоставления по придыхательности/непридыхательности нет. Лабиализованные согласные появились позже [см. 58, 313].
  
 
Судя по силлабическому письму, согласных фонем было 13.
 
Судя по силлабическому письму, согласных фонем было 13.
Строка 314: Строка 314:
 
|-
 
|-
 
|
 
|
| l
+
| j
 
| r
 
| r
 
| w
 
| w
 
|}
 
|}
  
Сонанты ''n, m, j'', г, ''w'' фонетически — звонкие, а фонологически — нейтральные, так как в ЯЯ они не имеют глухих соответствий (ср. бирманские сонанты). Так, в анлауте звонкие не встречались, но сонанты (кроме г) нередко начинают собой слово. Лишь в немногих недавних заимствованиях из китайского (далее — канго) и санскрита это правило нарушалось: ''Ыра'' (J, 620) ‘чeтыpex(пяти)cтpyнный музыкальный инструмент’; ''bаrатоni'' (М, 3856) ‘брахманы’ ( < caнcкp. ''brаhmаnа); gаkï'' (М, 608) ‘голодный черт’( < кит. < caнcкp.); ''dаniwоti'' (М, 3847) ‘жертвующий на храм’ ( < caнcкp. ''dūnараtï'') и немногие другие. Но ''bаkё'' (J, 574) ‘способ’, ‘умение’ не канго и среди древнеяпонских слов выглядело аномалией.
+
Сонанты ''n'', ''m'', ''j'', ''r'', ''w'' фонетически — звонкие, а фонологически — нейтральные, так как в ЯЯ они не имеют глухих соответствий (ср. бирманские сонанты). Так, в анлауте звонкие не встречались, но сонанты (кроме ''r'') нередко начинают собой слово. Лишь в немногих недавних заимствованиях из китайского (далее — канго) и санскрита это правило нарушалось: ''bipa'' (J, 620) ‘чeтыpex(пяти)cтpyнный музыкальный инструмент’; ''bаramoni'' (М, 3856) ‘брахманы’ ( < caнcкp. ''brаhmаnа''); ''gаkï'' (М, 608) ‘голодный черт’( < кит. < caнcкp.); ''dаniwоti'' (М, 3847) ‘жертвующий на храм’ ( < caнcкp. ''dānараti'') и немногие другие. Но ''bаké'' (J, 574) ‘способ’, ‘умение’ не канго и среди древнеяпонских слов выглядело аномалией.
  
Слова, которые позднее стали произноситься с начальным звонким, или вообще не зафиксированы в памятниках VIII в., или еще начинались с глухого: ''рuti'' ‘пегий’ (о лoшaди) > Hn ''buti; tödö'' ~ звукоподражание (о стуке, тoпoтe) > Hn ''dоndоп; töjöm-u'' ‘разноситься’ (о звyкe) > Hn ''dоjо-mеk-u; kama > Hn gаma'' ‘рогоз широколистный’; ''sаma'' ‘вид’ > Hn ''zаma'' ( ~ тагал. ''sаmй'' ‘зло’).
+
Слова, которые позднее стали произноситься с начальным звонким, или вообще не зафиксированы в памятниках VIII в., или еще начинались с глухого: ''рuti'' ‘пегий’ (о лoшaди) > НЯ ''buti''; ''tödö'' ~ звукоподражание (о стуке, тoпoтe) > НЯ ''dоndon''; ''töjöm-u'' ‘разноситься’ (о звyкe) > НЯ ''dоjо-mеk-u''; ''kama'' > НЯ ''gаma'' ‘рогоз широколистный’; ''sаma'' ‘вид’ > НЯ ''zаma'' ( ~ тагал. ''sаmâ'' ‘зло’).
  
Даже ономатопоэтических слов, начинающихся на звонкий, было очень мало. На ''b-, d-, g-'' начинались лишь постпозитивные частицы и суффиксы (''-bаkаri'' ‘только’, ‘около’, ''-dаmï'' ‘примерно’, ''-götö'' ‘подобно’, ''-götöni'' ‘каждый’), суффикс притяжательного падежа ''-gа'', восклицательная частица ''-zö'' (чаще -sö). Это объясняется правилом ЯЯ: начальный глухой второго компонента сложного слова озвончается, если во втором компоненте нет другого звонкого (наличие сонанта не препятствует озвончению глухого): ''jаmаtögötö'' ‘японское кото’ (шестиструнный музыкальный инструмент), ''jаmаdöri'' ‘крупный фазан’ (букв, ‘горная птица’), ''рibаrа'' ‘роща кипарисовика’, ''wаsаsаzаkё'' ‘молодое сакэ’. Такое озвончение имеет место только в том случае, если первый компонент по смыслу определяет второй. В копулятивных композитах, например ''uiрара'' ‘отец и мать’, озвончения нет. Нет его и в сложных глаголах: ''kаkitör-'' ‘нарисовать’ и т. п.
+
Даже ономатопоэтических слов, начинающихся на звонкий, было очень мало. На ''b-'', ''d-'', ''g-'' начинались лишь постпозитивные частицы и суффиксы (''-bаkаri'' ‘только’, ‘около’, ''-dаmï'' ‘примерно’, ''-götö'' ‘подобно’, ''-götöni'' ‘каждый’), суффикс притяжательного падежа ''-gа'', восклицательная частица ''-zö'' (чаще -sö). Это объясняется правилом ЯЯ: начальный глухой второго компонента сложного слова озвончается, если во втором компоненте нет другого звонкого (наличие сонанта не препятствует озвончению глухого): ''jаmаtögötö'' ‘японское кото’ (шестиструнный музыкальный инструмент), ''jаmаdöri'' ‘крупный фазан’ (букв, ‘горная птица’), ''рibаrа'' ‘роща кипарисовика’, ''wаsаsаzаkё'' ‘молодое сакэ’. Такое озвончение имеет место только в том случае, если первый компонент по смыслу определяет второй. В копулятивных композитах, например ''titiрара'' ‘отец и мать’, озвончения нет. Нет его и в сложных глаголах: ''kаkitör-'' ‘нарисовать’ и т. п.
  
Озвончение начального глухого сигнализирует о появлении единого сложного слова. Значит, это не чисто фонетическое явление, не просто «обретение голоса» под влиянием соседних гласных при попадании глухого в интервокальное положение. Однако иногда озвончение отсутствует без■ видимых причин: ''jаkаrа'' ‘семья’ (''jа'' ‘дом’), хотя в других сложных словах с тем же вторым компонентом озвончение есть: ''раrаgаrа'' ‘братья и сестры’ (''раrа'' ‘живот’), ''ugаrа'' ‘семья’ (''umi'' ‘рождая’), ''töто-gаrа'' ‘друзья’ (''-kаrа'' ~ эвенк, ''каланjхалан'' ‘род’, монг. ''qаri'' ‘род’, ‘племя’, нивх, ''кал'' ‘род’, мари, удм. ''калик'' ‘народность’, яв. ''kuli'' ‘род’, ‘племя’, тюрк, ''qаlïn'' ‘многочисленный’, ‘стая’, ‘толпа’).
+
Озвончение начального глухого сигнализирует о появлении единого сложного слова. Значит, это не чисто фонетическое явление, не просто «обретение голоса» под влиянием соседних гласных при попадании глухого в интервокальное положение. Однако иногда озвончение отсутствует без видимых причин: ''jаkаrа'' ‘семья’ (''jа'' ‘дом’), хотя в других сложных словах с тем же вторым компонентом озвончение есть: ''раrаgаrа'' ‘братья и сестры’ (''раrа'' ‘живот’), ''ugаrа'' ‘семья’ (''umi'' ‘рождая’), ''tömo-gаrа'' ‘друзья’ (''-kаrа'' ~ эвенк. ''калан''/''халан'' ‘род’, монг. ''qаri'' ‘род’, ‘племя’, нивх, ''кал'' ‘род’, мари, удм. ''калык'' ‘народность’, яв. ''kuli'' ‘род’, ‘племя’, тюрк. ''qаlïn'' ‘многочисленный’, ‘стая’, ‘толпа’).
  
В ПЯЯ ''-г-'' и -/- должны были быть разными фонемами. Об этом можно судить по соответствиям в других языках. Так, в ''-kаrа'' -/■- < *-/-, но в ''kага-ni'' ‘по причине’, ‘от’, ‘из’ находим ''-г-'' < -/•- ( маньчж. ''карань'' ‘поэтому’, мари ''кора'' ‘из-за’, ‘ради’).
+
В ПЯЯ ''-r-'' и ''-l-'' должны были быть разными фонемами. Об этом можно судить по соответствиям в других языках. Так, в ''-kаrа'' '-r-'' < ''-l-'', но в ''kara-ni'' ‘по причине’, ‘от’, ‘из’ находим ''-r-'' < *''-r-'' ( ~ маньчж. ''карань'' ‘поэтому’, мари ''кӧра'' ‘из-за’, ‘ради’).
  
ДЯ я- может соответствовать й- в корейском, монгольских, тунгусо-маньчжурских и малайских языках: ''nа'' ‘земля’ —маньчж., удэ ''на'', нан. ''на:'' ‘земля’, эск. ''на'' ‘место’, ‘местность’, тайск. ''на:'' ‘поле’, ‘земли’; ''nеgï/nеgu-ru'' ‘молиться’, ''nеgï'' ‘жрец’ эвен, ''нэнги-'' ‘молиться’, эвенк, ''нэнгэ-'' ‘наклониться’, ‘молиться’, тув. ''нэгэ-'' ‘требовать’ ( < мoнг.), халха ''нэхэ-'' ‘требовать’, ‘домогаться’, бур. ''нэнгэ-'' ‘наклоняться’; ''ni'' ‘ноша’, ‘вьюк’—ср.-кор. ''ni-'' (SМ, 33) ‘нести на голове’, ительм. ''nitj'' ‘груз’, эвенк. ''ини:'' ‘наспинная ноша’, ‘вьюк’, коми, удм. ''ну-'' ‘нести’; ''nör-''’возглашать’, ‘ругать’— кор. ''норэ'' ‘песня’, эст. ''поri-'' ‘повздорить’; ''nurе/nuru-'' ‘промокать’, ‘намокать’— эвенк, ''нурэ'' ‘грязь’, халха ''норо-'' ‘мокнуть’, коми ''нюр'' ‘болото’, мари ''норик'' ‘сырой’, ‘влажный’.
+
ДЯ ''n-'' может соответствовать ''n-'' в корейском, монгольских, тунгусо-маньчжурских и малайских языках: ''nа'' ‘земля’ ~ маньчж., удэ ''на'', нан. ''на:'' ‘земля’, эск. ''на'' ‘место’, ‘местность’, тайск. ''на:'' ‘поле’, ‘земли’; ''nеgï''/''nеgu-ru'' ‘молиться’, ''nеgï'' ‘жрец’ ~ эвен. ''нэнги-'' ‘молиться’, эвенк. ''нэнгэ-'' ‘наклониться’, ‘молиться’, тув. ''нэгэ-'' ‘требовать’ ( < мoнг.), халха ''нэхэ-'' ‘требовать’, ‘домогаться’, бур. ''нэнгэ-'' ‘наклоняться’; ''ni'' ‘ноша’, ‘вьюк’ ~ ср.-кор. ''ni-'' (SМ, 33) ‘нести на голове’, ительм. ''niŋ'' ‘груз’, эвенк. ''ини:'' ‘наспинная ноша’, ‘вьюк’, коми, удм. ''ну-'' ‘нести’; ''nör-''’возглашать’, ‘ругать’ ~ кор. ''норэ'' ‘песня’, эст. ''nori-'' ‘повздорить’; ''nurе/nuru-ru'' ‘промокать’, ‘намокать’ ~ эвенк. ''нурэ'' ‘грязь’, халха ''норо-'' ‘мокнуть’, коми ''нюр'' ‘болото’, мари ''норик'' ‘сырой’, ‘влажный’.
  
Однако в тюркских языках незаимствованных слов с начальным й- крайне мало: ''nа-ni'' ‘что?’—тюрк, ''nе'' ‘что?’. Во многих других случаях ДЯ й- соответствует тюрк, ''-j:'' «а —тюрк, ''jеr'' ‘земля’, ''nör-'' ~ тюрк, ''jиг-lа-'' ‘петь’ [ср. 38, 170]. В корейском утрачено начальное ''n-'' перед ''i: i-'' ‘нести на голове’. ДЯ и другие языки, сохраняющие й-, отражают общеалтайское *й-. Тюрк, ''j-'' ( < *й) — относительно новый звук.
+
Однако в тюркских языках незаимствованных слов с начальным ''n-'' крайне мало: ''nа-ni'' ‘что?’ —тюрк, ''nе'' ‘что?’. Во многих других случаях ДЯ ''n-'' соответствует тюрк. ''-j'': ''na'' ~ тюрк. ''jеr'' ‘земля’, ''nör-'' ~ тюрк. ''jur-lа-'' ‘петь’ [ср. 38, 170]. В корейском утрачено начальное ''n-'' перед ''i'': ''i-'' ‘нести на голове’. ДЯ и другие языки, сохраняющие ''n-'', отражают общеалтайское *''n-''. тюрк. ''j-'' ( < *''n'') — относительно новый звук.
  
В ряде корней ДЯ й- соответствует ''l-'' в тех языках, которые его имеют: ''nаmi'' ‘волна’ —маньчж. ''наму'' ‘океан’, эвен. ''нам/лам'' ‘море’, эвенк, ''ламу'' ‘море’, и.-е. *''la:ma:'' ‘лужа’, ‘болото’, фин. ''lаmрi'' ‘пруд’, халха ''намлза-х'', индонез. ''lаmbаi'' ‘колыхаться’, тагал. ''lаmbоg'' ‘плеск’, тайск. ''нам'' ‘вода’; ''по'' < M, 839)/я« (М, 837) ‘целина’ ~ айну ''nuр'' ‘поле’, кор. ''нон'' ‘рисовое поле’, эск. ''ну-на'' ‘земля’, ‘местность’, ‘страна’, но удм. ''луд'' ‘поле’, ‘дикий’; ''nuр-'' ‘шить’, ‘прэшивать’ ~ эвенк. ''лупа-''’вонзить’, кор. ''нуби'' ‘стежка’ (одеяла и т. п.), нивх, ''нух'' ‘игла’, эск. ''нувун'' ‘ушко’, ‘иголка’. Такое ДЯ ''n-'' восходит к */-.
+
В ряде корней ДЯ ''n-'' соответствует ''l-'' в тех языках, которые его имеют: ''nаmi'' ‘волна’ ~ маньчж. ''наму'' ‘океан’, эвен. ''нам''/''лам'' ‘море’, эвенк. ''ламу'' ‘море’, и.-е. *''la:ma:'' ‘лужа’, ‘болото’, фин. ''lаmрi'' ‘пруд’, халха ''намлза-х'', индонез. ''lаmbаi'' ‘колыхаться’, тагал. ''lаmbоg'' ‘плеск’, тайск. ''нам'' ‘вода’; ''no'' (M, 839); ''nu'' (М, 837) ‘целина’ ~ айну ''nuр'' ‘поле’, кор. ''нон'' ‘рисовое поле’, эск. ''ну-на'' ‘земля’, ‘местность’, ‘страна’, но удм. ''луд'' ‘поле’, ‘дикий’; ''nup-'' ‘шить’, ‘прэшивать’ ~ эвенк. ''лупа-''’вонзить’, кор. ''нуби'' ‘стежка’ (одеяла и т. п.), нивх, ''нух'' ‘игла’, эск. ''нувун'' ‘ушко’, ‘иголка’. Такое ДЯ ''n-'' восходит к *''l-''.
  
То, что часть ДЯ ''n-'' соответствует тюрк, /-, не означает, что тюрк. /"- всегда соответствует ДЯ ''n-.'' Напротив, в большинстве случаев ДЯ ''j-'' соответствует тюрк, /-: ''jа'' ‘дом’ ~ тюрк, ''jар-'' ‘строить’; ''jаk-'' ‘жечь’ ~ тюрк. ''jаq-tиг-'' ‘зажигать’, маньчж. ''яха'' ‘жар от угольев’; ''jаgаtе'' ‘возле’, ‘близко’ ( > ’вcкope’) ~ тюpк. у’ат- ‘приближаться’; ''jаma'' ‘гора’, ‘лес’ ~ тур. ''уаmад'' ‘склон (горы)’, коми ''ямас'' ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’, эвенк. ''я:нг'' ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк, ''янгъянгай'' ‘гора’. Однако древнетюркское ''j-'' соответствует ''ж (дж'') казахского и киргизского языков. Очевидно, что и древнеяпонское ''j-'' соответствует ''ж'' в киргизском и казахском языках: ''jаri'' ‘копье’ ~ кирг. ''жар-'' ‘колоть’.
+
То, что часть ДЯ ''n-'' соответствует тюрк. ''j-'', не означает, что тюрк. ''j-'' всегда соответствует ДЯ ''n-''. Напротив, в большинстве случаев ДЯ ''j-'' соответствует тюрк. ''j-'': ''jа'' ‘дом’ ~ тюрк. ''jар-'' ‘строить’; ''jаk-'' ‘жечь’ ~ тюрк. ''jаq-tur-'' ‘зажигать’, маньчж. ''яха'' ‘жар от угольев’; ''jаgаtе'' ‘возле’, ‘близко’ ( > ’вcкope’) ~ тюpк. ''jaɣ-'' ‘приближаться’; ''jаma'' ‘гора’, ‘лес’ ~ тур. ''уаmaç'' ‘склон (горы)’, коми ''ямас'' ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’, эвенк. ''я:нг'' ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк. ''янгъянгай'' ‘гора’. Однако древнетюркское ''j-'' соответствует ''ж'' (''дж'') казахского и киргизского языков. Очевидно, что и древнеяпонское ''j-'' соответствует ''ж'' в киргизском и казахском языках: ''jаri'' ‘копье’ ~ кирг. ''жар-'' ‘колоть’.
  
В тагальском и малайском языках слов с начальным ''l-'' ( = y-) мало. ДЯ ''jаbu'' ‘чаща’ ~ тагал. ''уаbоng'' ‘буйный рост’, тюрк. ''jаbа'' ‘дикий’(?) (может быть, ‘лесной’?), ср. коми ''яг'' ‘сосновый лес’; ''jugаm-'' ‘быть кривым (изогнутым)’ ~ тагал. ''уukō'' ‘нагибание’, ‘сгибание’, тюрк, ''jйkйn-'' ‘поклоняться’, ‘кланяться’; ''jbr-''’приближаться’ ~ тюрк. ''jоr-'' ‘идти’,’ходить’, тагал. ''уurаk'' ‘топтание’, ‘топание’, бур. ''ерэ-'' ‘приходить’, ‘приезжать’.
+
В тагальском и малайском языках слов с начальным ''j-'' ( = ''y-'') мало. ДЯ ''jаbu'' ‘чаща’ ~ тагал. ''уаbоng'' ‘буйный рост’, тюрк. ''jаbа'' ‘дикий’(?) (может быть, ‘лесной’?), ср. коми ''яг'' ‘сосновый лес’; ''jugаm-'' ‘быть кривым (изогнутым)’ ~ тагал. ''уukô'' ‘нагибание’, ‘сгибание’, тюрк. ''jükün-'' ‘поклоняться’, ‘кланяться’; ''jör-''’приближаться’ ~ тюрк. ''jоr-'' ‘идти’,’ходить’, тагал. ''уurаk'' ‘топтание’, ‘топание’, бур. ''ерэ-'' ‘приходить’, ‘приезжать’.
  
ДЯ ''пг-'' соответствует ''m-'' в других языках, например: ''ma'' ‘свободное место (время)’ ~ протоур. ''ma'' ‘земля’, эск. ''ма'' ‘обширное пространство’, маори ''wа'' ‘место или пространство’; ''mаk-аr-'' ‘уходить’ ~ тюрк. ''mаfj-'' ‘шагать’, ‘идти’, эск. ''мак’а'' ‘течь’; ''mаwir-'' ‘идти’, ‘приходить’ ~ индонез. ''mаmрir'' ‘заходить’, ‘заезжать’; ''mаsi'' ‘лучший’, ''mаs-u'' ‘увеличиваться]’ ~ нан. ''масu'' ‘сильный’, халха ''маui'' ‘очень’, ‘весьма’, индонез. ''mаsuk'' ‘входить’, ‘быть включенным’, ‘поступать’, кор. ''тас-(''SМ, 53) ‘попадать в цель’, ‘подходить’, ‘соответствовать’, ‘совпадать’; ''më)ma-'' ~ индонез., тагал. ''mаtа'', вьетн. māt ‘глаз’; ''-mе'' ‘женщина’ (например, в ''рi-mе, musu-mе'' ‘девушка’, ‘дoчь’) ~ вeнг. ''mеnу'' ‘невестка’, ‘сноха’, халха ''мэгж'' ‘самка кабана’, кхм. ''ме:'' ‘женщина’, ''мe\-'' ‘самка’ ( ~ Я ''mе-'' в ''mе-dоri'' ‘курица’ и т. п.); ''mе-su'' ‘самка’ ~ ханты ''мэс'' ‘корова’; ''то'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’ ~ тюрк. ''mа/mе'' ‘и’, ‘же’, ‘также’, ‘даже’; ''minе'' ‘пик’, ‘вершина’ ~ тюрк. ''min-/mйn-'' ‘подниматься’, ‘восходить’. Но таких соответствий немного, потому что слов с начальным ''m-'' в тюркском было очень мало.
+
ДЯ ''m-'' соответствует ''m-'' в других языках, например: ''ma'' ‘свободное место (время)’ ~ протоур. ''ma'' ‘земля’, эск. ''ма'' ‘обширное пространство’, маори ''wа'' ‘место или пространство’; ''mаk-аr-'' ‘уходить’ ~ тюрк. ''mаŋ-''<!--heng--> ‘шагать’, ‘идти’, эск. ''мак’а'' ‘течь’; ''mаwir-'' ‘идти’, ‘приходить’ ~ индонез. ''mаmрir'' ‘заходить’, ‘заезжать’; ''mаsi'' ‘лучший’, ''mаs-u'' ‘увеличивать[ся]’ ~ нан. ''маси'' ‘сильный’, халха ''маш'' ‘очень’, ‘весьма’, индонез. ''mаsuk'' ‘входить’, ‘быть включенным’, ‘поступать’, кор. ''тас-'' (SМ, 53) ‘попадать в цель’, ‘подходить’, ‘соответствовать’, ‘совпадать’; ''më''/''ma-'' ~ индонез., тагал. ''mаtа'', вьетн. ''mắt'' ‘глаз’; ''-mе'' ‘женщина’ (например, в ''рi-mе'', ''musu-mе'' ‘девушка’, ‘дoчь’) ~ вeнг. ''mеnу'' ‘невестка’, ‘сноха’, халха ''мэгж'' ‘самка кабана’, кхм. ''ме:'' ‘женщина’, ''мe:-'' ‘самка’ ( ~ Я ''mе-'' в ''mе-dоri'' ‘курица’ и т. п.); ''mе-su'' ‘самка’ ~ ханты ''мэс'' ‘корова’; ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’ ~ тюрк. ''mа''/''mе'' ‘и’, ‘же’, ‘также’, ‘даже’; ''minе'' ‘пик’, ‘вершина’ ~ тюрк. ''min-/mün-'' ‘подниматься’, ‘восходить’. Но таких соответствий немного, потому что слов с начальным ''m-'' в тюркском было очень мало.
  
Есть и слова, в которых ДЯ ''m-'' соответствует ''b-'' в тюркском и индонезийском языках: ''mа-kï'' ‘хорошая древесина’ ( > CЯ ‘дpoвa’) ~ мapи ''маклака'' ‘полено’, венг. ''mаglуа'' ‘костер’, индонез. ''bаkаr'' ‘жечь’, ср. тюрк. ''ba--{'' ‘вязанка’ (эти соответствия вызывают сомнение в правильности традиционного деления ''mаkï'' на две морфзмы); ''mаgар-'' ‘перемешиваться в беспорядке’ ( > CЯ ‘иметь сходство’) ~ кирг. ''макал-ду'' ‘подобно’, индонез. ''bаgаi'' ‘подобно’, ‘одинаковый’; ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''bud^аi'', маньчж. ''мукжu'' ‘пшеница’. Но таких соответствий тоже немного; тюрк, ''b-'' чаще соответствует ДЯ ''р-: риги-'' ‘старый’ (о вещах) ~ тюрк. ''bигиn'' ‘прежде’, ‘раньше’, индонез. ''рurbа'' ‘старинный’, удм. ''nересь'' ‘старый’, нен. ''nуромзь'' ‘ржаветь’; ''рitарt'' ‘лоб’ ~ тюрк. ''Ыt'', чув. ''num'' ‘лицо’, индонез. ''реliрis'' ‘висок’; ''раsi'' ‘палочки (для еды)’ ~ тюрк. ''bаs-'' ‘давить’, индонез. ''раsаk'' ‘деревянный гвоздь’, ‘стержень’.
+
Есть и слова, в которых ДЯ ''m-'' соответствует ''b-'' в тюркском и индонезийском языках: ''mа-kï'' ‘хорошая древесина’ ( > CЯ ‘дpoвa’) ~ мapи ''маклака'' ‘полено’, венг. ''mаglуа'' ‘костер’, индонез. ''bаkаr'' ‘жечь’, ср. тюрк. ''ba-ɣ'' ‘вязанка’ (эти соответствия вызывают сомнение в правильности традиционного деления ''mаkï'' на две морфзмы); ''mаgар-'' ‘перемешиваться в беспорядке’ ( > CЯ ‘иметь сходство’) ~ кирг. ''макал-ду'' ‘подобно’, индонез. ''bаgаi'' ‘подобно’, ‘одинаковый’; ''mugi'' ‘злаки’ ~ тюрк. ''budɣаi'', маньчж. ''мучжи'' ‘пшеница’. Но таких соответствий тоже немного; тюрк. ''b-'' чаще соответствует ДЯ ''p-'': ''puru-'' ‘старый’ (о вещах) ~ тюрк. ''burun'' ‘прежде’, ‘раньше’, индонез. ''рurbа'' ‘старинный’, удм. ''пересь'' ‘старый’, нен. ''пуромзь'' ‘ржаветь’; ''рıtарı'' ‘лоб’ ~ тюрк. ''bit'', чув. ''пит'' ‘лицо’, индонез. ''реliрis'' ‘висок’; ''раsi'' ‘палочки (для еды)’ ~ тюрк. ''bаs-'' ‘давить’, индонез. ''раsаk'' ‘деревянный гвоздь’, ‘стержень’.
  
В отдельных словах ДЯ ''m-'' соответствует тюрк. ''О-'' (ноль звука): ''mаk-'' ‘сеять’ ~ маньчж. ''макта-'' ‘сеять’, венг. ''mаg'' ‘семя’, ‘зерно’, тюрк, ''еk-'', чув. ''аk'' ‘сеять’, мари ''ага'' ‘сев’; ''mёgur-'' ‘вертеться’, ‘кружиться’, ‘объезжать’ ~ тюрк. ''еgir-''’окружать’, ‘обходить’, ‘вращать’, ханты ''мэ-^эл'' ‘окружность’; ''mаg-аr-'' ‘гнуться’, ‘быть изогнутым’ ~ мари ''мугыр'' ‘изгиб’, ‘искривление’, ‘поворот’, тув. ''мвгввр'' ‘наклоняться’, ‘нагибаться’, тюрк, ''еfj-'' ‘гнуть’, ‘сгибать’, маньчж. ''онголо'' ‘извилина’ ( < тюpк.?).
+
В отдельных словах ДЯ ''m-'' соответствует тюрк. ''0-'' (ноль звука): ''mаk-'' ‘сеять’ ~ маньчж. ''макта-'' ‘сеять’, венг. ''mаg'' ‘семя’, ‘зерно’, тюрк. ''еk-'', чув. ''аk'' ‘сеять’, мари ''ага'' ‘сев’; ''mёgur-'' ‘вертеться’, ‘кружиться’, ‘объезжать’ ~ тюрк. ''еgir-''’окружать’, ‘обходить’, ‘вращать’, ханты ''мә-ɣәл'' ‘окружность’; ''mаg-аr-'' ‘гнуться’, ‘быть изогнутым’ ~ мари ''мугыр'' ‘изгиб’, ‘искривление’, ‘поворот’, тув. ''мөгөөр'' ‘наклоняться’, ‘нагибаться’, тюрк. ''еŋ-''<!--heng--> ‘гнуть’, ‘сгибать’, маньчж. ''онголо'' ‘извилина’ ( < тюpк.?).
  
Примечание. В одних диалектах СЯЯ ''g'' сохраняет взрывной характер во всех позициях. В других диалектах (и в национальном языке)/-^-/ (т. е. фонема ''g'' в интервокальной позиции) произносится ''].'' Было ли $ ''в'' ДЯЯ, трудно сказать. Но то, что ДЯ ''-g-'' могло соответствовать как ''-g-'', так и ''-f)-'' в других языках, не вызывает сомнений.
+
<small>Примечание. В одних диалектах СЯЯ ''g'' сохраняет взрывной характер во всех позициях. В других диалектах (и в национальном языке) /-g-/ (т. е. фонема ''g'' в интервокальной позиции) произносится [''ŋ'']. Было ли ''ŋ'' в ДЯЯ, трудно сказать. Но то, что ДЯ ''-g-'' могло соответствовать как ''-g-'', так и ''-ŋ-'' в других языках, не вызывает сомнений.</small>
  
ДЯ ''w-'' (сохранившееся в СЯЯ только в позиции перед ''-а'') соответствует ''w-, b-, р-'' (т. е. губным согласным) или ''0-'' (нулю звука) в других языках: ''wоr-'' ‘быть’ ~ монг. ''bоl'' ‘становиться’, тюрк, ''bоl-'' ‘случаться’, ‘быть’, ‘иметься’, ‘становиться’, коми ''оль-'' ‘жить’, ‘быть’, ‘находиться’, тур. ''оl-'' ‘быть’, ‘становиться’, ''wi-ru'' ‘быть’ ~ эвенк. ''би-'' ‘есть’, бур. ''биu'' ‘есть’, ‘имеется’, слав, ''бы-mu; wо'' ‘хвост’ ~ коми ''бож'' ‘хвост’, мари ''еож'' ‘корень’.
+
ДЯ ''w-'' (сохранившееся в СЯЯ только в позиции перед ''-а'') соответствует ''w-, b-, р-'' (т. е. губным согласным) или ''0-'' (нулю звука) в других языках: ''wоr-'' ‘быть’ ~ монг. ''bоl'' ‘становиться’, тюрк. ''bоl-'' ‘случаться’, ‘быть’, ‘иметься’, ‘становиться’, коми ''оль-'' ‘жить’, ‘быть’, ‘находиться’, тур. ''оl-'' ‘быть’, ‘становиться’, ''wi-ru'' ‘быть’ ~ эвенк. ''би-'' ‘есть’, бур. ''бии'' ‘есть’, ‘имеется’, слав. ''бы-ти''; ''wо'' ‘хвост’ ~ коми ''бож'' ‘хвост’, мари ''вож'' ‘корень’.
  
Начальные глухие в корнях ДЯЯ могут соответствовать как глухим, так и звонким в других языках: ''kаri'' ‘гусь’ ~ тюрк. ''kаz'' ‘гусь’, маньчж. ''гару'' ‘лебедь’ (чередование г с г является для тюркских языков общепризнанным: чув. ''хур'' ‘гусь’); ''tаkё'' ‘гора’, ‘высота’, ‘рост’ ~ тюрк. ''ta ~ \'' ‘гора’, халха ''mаг'' ‘плато’, индонез. ''dаki'' ‘всходить на гору’; ''ра'' ‘листва’ ~ нивх, ''nал'' ‘лес’, нен. ''пя'', монгор. ''баг'', венг. '''', туркм. ''бa:г'' ‘дерево’. Какой из двух согласных (глухой или звонкий) является более древним, надо решать особо для каждого корня.
+
Начальные глухие в корнях ДЯЯ могут соответствовать как глухим, так и звонким в других языках: ''kаri'' ‘гусь’ ~ тюрк. ''kаz'' ‘гусь’, маньчж. ''гару'' ‘лебедь’ (чередование ''r'' с ''z'' является для тюркских языков общепризнанным: чув. ''хур'' ‘гусь’); ''tаkё'' ‘гора’, ‘высота’, ‘рост’ ~ тюрк. ''taɣ'' ‘гора’, халха ''таг'' ‘плато’, индонез. ''dаki'' ‘всходить на гору’; ''pa'' ‘листва’ ~ нивх, ''пал'' ‘лес’, нен. ''пя'', монгор. ''баг'', венг. '''', туркм. ''бa:г'' ‘дерево’. Какой из двух согласных (глухой или звонкий) является более древним, надо решать особо для каждого корня.
  
Общее количество согласных фонем в ДЯЯ было сравнительно невелико. Но уже в классическом языке X—XII вв. оно резко увеличилось за счет появления мягких и долгих согласных. По-видимому, и в ДЯЯ были долгие согласные, хотя силлабическое письмо не располагало средствами для их обозначения. Там, слово, которое писалось ''kаnа'' ‘нож (для обстругивания досок)’ в дальнейшем пишется (и произносится) ''kаnnа'' ( ~ эвенк, ''кангна-'' ‘выстругать’, ''кангна-вун'' ‘нож для скобления стружек’, фин. ''hаngаtа'' ‘скоблить’). Для перехода в этом слове ''n'' в ''n:'' как будто нет причин. Может быть, ''-n-'' в ''kаnа'' было долгим по произношению и в ДЯЯ?
+
Общее количество согласных фонем в ДЯЯ было сравнительно невелико. Но уже в классическом языке X—XII вв. оно резко увеличилось за счет появления мягких и долгих согласных. По-видимому, и в ДЯЯ были долгие согласные, хотя силлабическое письмо не располагало средствами для их обозначения. Там, слово, которое писалось ''kаnа'' ‘нож (для обстругивания досок)’ в дальнейшем пишется (и произносится) ''kаnnа'' ( ~ эвенк. ''кангна-'' ‘выстругать’, ''кангна-вун'' ‘нож для скобления стружек’, фин. ''hаngаtа'' ‘скоблить’). Для перехода в этом слове ''n'' в ''n:'' как будто нет причин. Может быть, ''-n-'' в ''kаnа'' было долгим по произношению и в ДЯЯ?
  
В ЯЯ, как и во многих других языках, кроме таких слов имеются слова с эмфатически удлиненным согласным, например в позиции после префикса ''mа-'' [см. 58, 305—309]. И это явление в древнеяпонских текстах не отражено, хотя такой долгий должен был возникнуть при ассимиляции coглacнoгo_ в исходе префикса с начальным согласным корня еще в прот’о-японском языке. Таким образом, хотя текстуальных доказательств наличия долгих согласных в ДЯЯ как будто и нет, предполагать их наличие мы имеем некоторые основания. Думается, что удлиняться могли лишь глухие и сонорные ''-m-'' и ''-n-'', как и в последующие эпохи. Против такого предположения говорит лишь одноморный характер слогов, в которых в дальнейшем зафиксирован долгий согласный. Кроме того, некоторых слов с долгим (в частности, многих наречий) вообще еще не было.
+
В ЯЯ, как и во многих других языках, кроме таких слов имеются слова с эмфатически удлиненным согласным, например в позиции после префикса ''mа-'' [см. 58, 305—309]. И это явление в древнеяпонских текстах не отражено, хотя такой долгий должен был возникнуть при ассимиляции coглacнoгo в исходе префикса с начальным согласным корня еще в протояпонском языке. Таким образом, хотя текстуальных доказательств наличия долгих согласных в ДЯЯ как будто и нет, предполагать их наличие мы имеем некоторые основания. Думается, что удлиняться могли лишь глухие и сонорные ''-m-'' и ''-n-'', как и в последующие эпохи. Против такого предположения говорит лишь одноморный характер слогов, в которых в дальнейшем зафиксирован долгий согласный. Кроме того, некоторых слов с долгим (в частности, многих наречий) вообще еще не было.
  
 
===§ 7. Система гласных фонем===
 
===§ 7. Система гласных фонем===
  
В ДЯЯ было восемь кратких гласных: ''а, ё, е, ï, i, ö, о, а.'' К IX в. произошла конвергенция: ''ëXe=e'', ''ïxi'' ''= i, öXo=o.'' Сложившаяся в IX в. слоговая азбука отражает только пять гласных. Поэтому памятники VIII в. для этимологии ЯЯ являются исключительно ценными. (О том, как обозначались в них восемь гласных, см. в конце § 10.)
+
В ДЯЯ было восемь кратких гласных: ''а'', ''ё'', ''е'', ''ï'', ''i'', ''ö'', ''о'', ''u''. К IX в. произошла конвергенция: ''ë'' × ''e'' = ''e'', ''ï'' × ''i'' = ''i'', ''ö'' × ''o'' = ''o''. Сложившаяся в IX в. слоговая азбука отражает только пять гласных. Поэтому памятники VIII в. для этимологии ЯЯ являются исключительно ценными. (О том, как обозначались в них восемь гласных, см. в конце § 10.)
  
* ''а'' — наиболее употребительный гласный. О появлении ''а'' в первом слоге под влиянием регрессивной ассимиляции см. § 8. Звук ''а'' встречается в конце первого компонента сложного слова, который в роли самостоятельного слова имел ''-ё.''
+
* ''а'' — наиболее употребительный гласный. О появлении ''а'' в первом слоге под влиянием регрессивной ассимиляции см. § 8. Звук ''а'' встречается в конце первого компонента сложного слова, который в роли самостоятельного слова имел ''-ё''.
* ''ё'' ~ встречался редко, в исходе слова чередуется с ''а: sаkё'', но ''sаkаduki'' ‘чарка для сакэ’. Морфем с ''ё'' во всех слогах почему-то не было (в ''mёd-е'' ‘любовь’— две морфемы). Слог с ''ё'' не мог соседствовать со слогом сев одной и той же морфеме (в ''tеr-еr-е'' ‘сияет’ — три морфемы).
+
* ''ё'' встречался редко, в исходе слова чередуется с ''а'': ''sаkё'', но ''sаkаduki'' ‘чарка для сакэ’. Морфем с ''ё'' во всех слогах почему-то не было (в ''mёd-е'' ‘любовь’ — две морфемы). Слог с ''ё'' не мог соседствовать со слогом с ''e'' в одной и той же морфеме (в ''tеr-еr-е'' ‘сияет’ — три морфемы).
* ''е'' — с другими гласными не чередовался. Значит, ''е'', который чередуется с ''а'', восходит к *''ë: раnе'' ‘лодка’, но ''рunа-nö-рё'' ‘лодки нос’ (''pune < *punë''). В двусложном корне не было двух ''е.''
+
* ''е'' — с другими гласными не чередовался. Значит, ''е'', который чередуется с ''а'', восходит к *''ë'': ''раnе'' ‘лодка’, но ''рunа-nö-рё'' ‘лодки нос’ (''pune'' < *''punë''). В двусложном корне не было двух ''е''.
* ''I'' ( = pyc. ''u'') — чередовался с ''ö'' в исходе слова: ''kï'' ‘дерево’, но ''kökё'' ‘мох’ (букв, ‘дерева волосы’), ''kö-nö-ра'' ‘древесная листва’, ''kö-nö-mï'' ‘плоды’ (лексикализация определительных словосочетаний); ''рï'' ‘огонь’, но ''ро-nö-ро'' ‘пламя’ ''\po- < *pö-;'' конечное ''-ро'' — та же морфема, что и ''ро'' ‘колос’, ‘верхушка’ (см. J, 600)]. Гласный ''l'' чередовался и с и: ''rrii'' ‘тело’— ''mukurо'' ‘мертвое тело’ ( ~ удм. ''мугор'' ‘тело’). Но такие случаи редки. (О переходе ''ï'' в первом слоге в и или ''а'' см. § 8.)
+
* ''ï'' ( = pyc. ''ы'') — чередовался с ''ö'' в исходе слова: ''kï'' ‘дерево’, но ''kökё'' ‘мох’ (букв, ‘дерева волосы’), ''kö-nö-ра'' ‘древесная листва’, ''kö-nö-mï'' ‘плоды’ (лексикализация определительных словосочетаний); ''рï'' ‘огонь’, но ''ро-nö-ро'' ‘пламя’ [''po-'' < *''pö-''; конечное ''-ро'' — та же морфема, что и ''po'' ‘колос’, ‘верхушка’ (см. J, 600)]. Гласный ''ï'' чередовался и с ''u'': '''' ‘тело’ — ''mukurо'' ‘мертвое тело’ ( ~ удм. ''мугор'' ‘тело’). Но такие случаи редки. (О переходе ''ï'' в первом слоге в ''u'' или ''а'' см. § 8.)
* / — в составе первого слога слова может считаться древнейшим звуком. Под влиянием ''u'' или ''а'' второго слога гласный i нередко переходил в ''u'' или ''а'' (см. § 8). Может соседствовать со слогом с любым гласным.
+
* ''i'' — в составе первого слога слова может считаться древнейшим звуком. Под влиянием ''u'' или ''а'' второго слога гласный i нередко переходил в ''u'' или ''а'' (см. § 8). Может соседствовать со слогом с любым гласным.
* ö — в сссгаве одной неодносложной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''о.'' Есть немало слов, оrласованных на ''ö: tökörö'' ‘место’, ''kökörö'' ‘сердце’ и т. д.
+
* ''ö'' — в составе одной неодносложной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''о''. Есть немало слов, оrласованных на ''ö'': ''tökörö'' ‘место’, ''kökörö'' ‘сердце’ и т. д.
* ''о'' — в составе одной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''ö.'' Слов, в которых два слога имели бы гласный ''о'', было всего пять: ''тото'' ‘ляжки’, ''тото'' ‘сто’, ''ïtоkо'' ‘друг’, ''sinопо'' — звукоподражание (о просачивании воды), ''kоgо'' — звукоподражание (о стуке). Морфем, в которых слог с ''о'' (или ''ö'') соседствовал бы со слогом на и, тоже было мало: 13 слов сив первом слоге и с о во втором и всего восемь слов с ''ö'' и и (в разных позициях) [см. об этом 38, 160—161].  
+
* ''о'' — в составе одной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ''ö''. Слов, в которых два слога имели бы гласный ''о'', было всего пять: ''momo'' ‘ляжки’, ''momo'' ‘сто’, ''itоkо'' ‘друг’, ''sinono'' — звукоподражание (о просачивании воды), ''kоgо'' — звукоподражание (о стуке). Морфем, в которых слог с ''о'' (или ''ö'') соседствовал бы со слогом на ''u'', тоже было мало: 13 слов с ''u'' в первом слоге и с ''o'' во втором и всего восемь слов с ''ö'' и ''u'' (в разных позициях) [см. об этом 38, 160—161].
  
 
Не было ни одного двусложного корня, в котором было бы и ''о'' и ''ö.'' Это явный признак сингармонизма: как и в алтайских языках, сохранивших гармонию гласных, в одном слове не могли находиться гласные двух разных рядов.
 
Не было ни одного двусложного корня, в котором было бы и ''о'' и ''ö.'' Это явный признак сингармонизма: как и в алтайских языках, сохранивших гармонию гласных, в одном слове не могли находиться гласные двух разных рядов.
  
* и — в СЯЯ самый узкий гласный. В отличие от древнетюрк-ского языка, где было два разных и и й), в ДЯЯ было только одно и. Тем не менее и ограниченно употреблялся в одной морфеме как с ''о'' (см. выше), так и с ''ö.'' Гласный и обнаружен в одном слове с ''ö'' лишь в трехсложных и многосложных (этимологически непростых?) словах: ''usirö'' ‘задняя сторона’ (''siri'' ‘зад’), ''рukurö'' ‘мешок’ (от ''рuk-u'' ‘дуть’), ''kömurа'' ‘икры’, ''musirö'' ‘рогожа’ (''musub-'' ‘связывать’).
+
* ''u'' — в СЯЯ самый узкий гласный. В отличие от древнетюркского языка, где было два разных ''u'' (''u'' и ''ü''), в ДЯЯ было только одно ''u''. Тем не менее и ограниченно употреблялся в одной морфеме как с ''o'' (см. выше), так и с ''ö.'' Гласный ''u'' обнаружен в одном слове с ''ö'' лишь в трехсложных и многосложных (этимологически непростых?) словах: ''usirö'' ‘задняя сторона’ (''siri'' ‘зад’), ''рukurö'' ‘мешок’ (от ''рuk-u'' ‘дуть’), ''kömurа'' ‘икры’, ''musirö'' ‘рогожа’ (''musub-'' ‘связывать’).
  
Таким образом, правила сингармонизма распространялись лишь на одну корневую морфему (и немногочисленные форманты залогов и переходности/непереходности). Такой тип сингармонизма характерен скорее для индонезийского, чем для алтайских языков [см. 50, 218 и сл.]. В индонезийском языке и первого слога не может стоять перед слогом с ''о'' [см. там же]. Иначе обстоит дело в тагальском, где ''о'' непоследнего слога перешло в и. Видимо, наличие в ДЯЯ 13 слов сив первом слоге и о во втором есть результат влияния языка-субстрата типа тагальского: ''kuто'' ‘туча’ ~ тагал. ''kuтоt'' ‘одеяло’; ''kuri'' ‘каштан’ ~ тагал. ''kutnlim-lim'' ‘темный’ (ДЯ ''киrо-''’черный’); ''kusо'' ‘кал’ ~ тагал. ''kursö/kulsö'' ‘понос’; ''рutо-'' ‘полный’, ‘толстый’ ~ тагал. ''рuktō'' ‘опухоль’; ''susо'' ‘полы (платья)’ ~ тагал. ''susо'' ‘груди’; ''tuпо'' ‘рога’, ‘усики (насекомого)’ ~ тагал. ''tuпоk'' ‘клюв’. Однако большая часть многочисленных тагальских слов типа CиCo[C] имеет в ДЯЯ соответствия с несколько другой огласовкой: ''роsö ~ mагал. рusоd'' ‘пуп’; ''рunе'' ‘лодка’, ‘сосуд’ (фин. ''vеnе'' ‘лoдкa’) ~ тaгaл. ''рunд'' ‘дерево’, ''рunō'' ‘полный’, ‘наполненный’; ''рutа'' ‘крышка’ ~ тагал. ''рutоng'' ‘головной убор’; ''tugё/tugu-ru'' ‘сообщать’, ‘возвещать’ ~ тагал. ''tugön'' ‘ответ’ и др. Конечный гласный в корнях ДЯЯ не является в этих случаях прямым соответствием тагальскому. Гласные ''-ё, -а'' появились тут, чтобы избежать необычной огласовки типа СиСо. В нескольких словах такая огласовка сохраняется и в ДЯЯ, но согласный видоизменяется: ''ukо'' ‘глупость’ ~ тагал. ''utö-utö'' ‘слабоумный’; ''tudор-'' ‘собираться’ ~ тагал. ''i-tutöр'' ‘зачерпывать пригоршнями’, ''-tutöр'' ‘складываться’.
+
Таким образом, правила сингармонизма распространялись лишь на одну корневую морфему (и немногочисленные форманты залогов и переходности/непереходности). Такой тип сингармонизма характерен скорее для индонезийского, чем для алтайских языков [см. 50, 218 и сл.]. В индонезийском языке ''u'' первого слога не может стоять перед слогом с ''о'' [см. там же]. Иначе обстоит дело в тагальском, где ''о'' непоследнего слога перешло в ''u''. Видимо, наличие в ДЯЯ 13 слов с ''u'' в первом слоге и ''o'' во втором есть результат влияния языка-субстрата типа тагальского: ''kumo'' ‘туча’ ~ тагал. ''kumot'' ‘одеяло’; ''kuri'' ‘каштан’ ~ тагал. ''kumlim-lim'' ‘темный’ (ДЯ ''kurо-'' ‘черный’); ''kusо'' ‘кал’ ~ тагал. ''kursó/kulsó'' ‘понос’; ''рutо-'' ‘полный’, ‘толстый’ ~ тагал. ''рuktô'' ‘опухоль’; ''susо'' ‘полы (платья)’ ~ тагал. ''susо'' ‘груди’; ''tuno'' ‘рога’, ‘усики (насекомого)’ ~ тагал. ''tunok'' ‘клюв’. Однако большая часть многочисленных тагальских слов типа C''u''C''o''[C] имеет в ДЯЯ соответствия с несколько другой огласовкой: ''роsó'' ~ тагал. 'рusоd'' ‘пуп’; ''рunе'' ‘лодка’, ‘сосуд’ (фин. ''vеnе'' ‘лoдкa’) ~ тaгaл. ''рunò'' ‘дерево’, ''рunô'' ‘полный’, ‘наполненный’; ''рutа'' ‘крышка’ ~ тагал. ''рutоng'' ‘головной убор’; ''tugё/tugu-ru'' ‘сообщать’, ‘возвещать’ ~ тагал. ''tugón'' ‘ответ’ и др. Конечный гласный в корнях ДЯЯ не является в этих случаях прямым соответствием тагальскому. Гласные ''-ё'', ''-а'' появились тут, чтобы избежать необычной огласовки типа C''u''C''o''. В нескольких словах такая огласовка сохраняется и в ДЯЯ, но согласный видоизменяется: ''ukо'' ‘глупость’ ~ тагал. ''utó-utô'' ‘слабоумный’; ''tudор-'' ‘собираться’ ~ тагал. ''i-tutóр'' ‘зачерпывать пригоршнями’, ''-tutóр'' ‘складываться’.
  
 
Таким образом, в ДЯЯ существовали следующие правила сингармонизма:
 
Таким образом, в ДЯЯ существовали следующие правила сингармонизма:
  
1) в одной неодносложной морфеме не могло быть двух ''ё'', двух ''е'' или двух ''о.'' Приведенные выше пять слов с двумя ''а'' не представляют собой подлинного исключения, так как звукоподражания ''kоgо'' и ''sinопо'' являются редупликациями (полной и неполной); ''kо'' в ''itо-kо'' — самостоятельная морфема (как в ''wоtö-kо'' ‘мужчина’, где наличие морфологической границы позволяет ''ö'' и ''о'' находиться в соседних слогах. То же, очевидно, могло быть и с двумя ''о): тото'' ‘ляжки’ является ре-дуплицированным названием парной части тела; ''тото'' ‘сто’ — четное число (в древности предельное), тоже редупликация;
+
1) в одной неодносложной морфеме не могло быть двух ''ё'', двух ''е'' или двух ''о''. Приведенные выше пять слов с двумя ''o'' не представляют собой подлинного исключения, так как звукоподражания ''kоgо'' и ''sinono'' являются редупликациями (полной и неполной); ''kо'' в ''itо-kо'' — самостоятельная морфема (как в ''wоtö-kо'' ‘мужчина’, где наличие морфологической границы позволяет ''ö'' и ''о'' находиться в соседних слогах. То же, очевидно, могло быть и с двумя ''о''): ''momo'' ‘ляжки’ является редуплицированным названием парной части тела; ''momo'' ‘сто’ — четное число (в древности предельное), тоже редупликация;
  
 
2) ''ö'' и ''о'' не могли находиться в соседних слогах, не разделенных морфологической границей;
 
2) ''ö'' и ''о'' не могли находиться в соседних слогах, не разделенных морфологической границей;
  
3) ''ö'' и и встречались только в этимологически сложном слове: в ''kö-murа'' ‘икры’ второй корень ''murа'' означает скопление чего-либо, первый корень ''kö-'' этимологически связан с ''kоj-''в ''kоj-u'' ‘толстеть’ ( ~ удм. ''кöй'' ‘сало’). Внутренняя форма слова ''kömига'' ~ «утолщение». Оно могло относиться и к верхней части руки (ср. ''sisi-murа'' ‘мясо’);
+
3) ''ö'' и ''u'' встречались только в этимологически сложном слове: в ''kö-murа'' ‘икры’ второй корень ''murа'' означает скопление чего-либо, первый корень ''kö-'' этимологически связан с ''kоj-''в ''kоj-u'' ‘толстеть’ ( ~ удм. ''кöй'' ‘сало’). Внутренняя форма слова ''kömura'' ~ «утолщение». Оно могло относиться и к верхней части руки (ср. ''sisi-murа'' ‘мясо’);
  
4) ''и'' и ''о'' в одной морфеме встречались лишь в виде исключения (под влиянием одного из малайских языков-субстратов, но влияние другого сокращало такие случаи до минимума).
+
4) ''u'' и ''o'' в одной морфеме встречались лишь в виде исключения (под влиянием одного из малайских языков-субстратов, но влияние другого сокращало такие случаи до минимума).
  
Несмотря на такие твердые правила, система сингармонизма в ДЯЯ начала уже разрушаться: если сопоставить слоги, в которых ''е'' и ''ё'', ''i'' и ''ï, о'' и ''ö'' продолжали дифференцироваться, с теми, в которых разница между ними исчезла, то окажется, что они различались лишь в 40 слогах из 84 возможных [см. систему слогов ДЯЯ; прочерки поставлены в четных (горизонтальных) рядах вместо слогов, уже не отличающихся в памятниках VIII в. от слогов с ''i, е, о'', приводимых в нечетных. рядах].
+
Несмотря на такие твердые правила, система сингармонизма в ДЯЯ начала уже разрушаться: если сопоставить слоги, в которых ''е'' и ''ё'', ''i'' и ''ï'', ''о'' и ''ö'' продолжали дифференцироваться, с теми, в которых разница между ними исчезла, то окажется, что они различались лишь в 40 слогах из 84 возможных [см. систему слогов ДЯЯ; прочерки поставлены в четных (горизонтальных) рядах вместо слогов, уже не отличающихся в памятниках VIII в. от слогов с ''i, е, о'', приводимых в нечетных. рядах].
  
Система слогов ДЯЯ
+
<center>Система слогов ДЯЯ</center>
  
 
{| class="wikitable"
 
{| class="wikitable"
 
|-
 
|-
 
| а
 
| а
| 1
+
| i
 
| u
 
| u
 
| е
 
| е
Строка 414: Строка 414:
 
| ki
 
| ki
 
| ku
 
| ku
| ке
+
| ke
| ко
+
| ko
 
|
 
|
| gl
+
| gi
 
| gu
 
| gu
 
| gе
 
| gе
Строка 423: Строка 423:
 
|-
 
|-
 
|
 
|
| кï
+
|
 
|
 
|
| кё
+
|
| ко
+
| ko
 
|
 
|
 
| gï
 
| gï
 
|
 
|
 
| gё
 
| gё
|
+
|
 
|-
 
|-
 
| sа
 
| sа
Строка 477: Строка 477:
 
| dö
 
| dö
 
|-
 
|-
| па
+
| na
 
| ni
 
| ni
| пu
+
| nu
| пе
+
| ne
| по
+
| no
 
|
 
|
 
|
 
|
Строка 489: Строка 489:
 
|-
 
|-
 
| ра
 
| ра
| Рi
+
| pi
 
| рu
 
| рu
 
| ре
 
| ре
| по ро
+
| ро
 
| ba
 
| ba
| Ы
+
| bi
 
| bu
 
| bu
 
| bе
 
| bе
Строка 500: Строка 500:
 
|-
 
|-
 
|
 
|
| Р’<sup>1</sup>’
+
|
 
|
 
|
 
| рё
 
| рё
Строка 510: Строка 510:
 
| —
 
| —
 
|-
 
|-
| та
+
| ma
 
| mi
 
| mi
| ти
+
| mu
| те
+
| me
| то
+
| mo
 
|
 
|
 
|
 
|
Строка 522: Строка 522:
 
|-
 
|-
 
|
 
|
| тï
+
|
 
|
 
|
| тё
+
|
| то
+
|
 
|
 
|
 
|
 
|
Строка 533: Строка 533:
 
|-
 
|-
 
| jа
 
| jа
| *11
+
| *ji
 
| ]u
 
| ]u
 
| jе
 
| jе
Строка 554: Строка 554:
 
|
 
|
 
|-
 
|-
| га
+
| ra
 
| ri
 
| ri
 
| ru
 
| ru
 
| re
 
| re
| го
+
| ro
 
|
 
|
 
|
 
|
Строка 599: Строка 599:
 
|}
 
|}
  
В нечетных рядах представлены почти все возможные слоги (кроме *''ji'' и *''wu'', в которых согласный элемент был слишком похож на гласный; однако для более древнего состояния, чем VIII в., можно предположить наличие и этих слогов). Гласные ''ï'' и ''ё'' одинаково представлены в четных рядах. Фонемы ''i'' и ''ï'', ''е'' и ''ё, о'' и ''ö'' после звонких согласных дифференцировались так же, как и после соответствующих глухих. Значит, глухость/звонкость предшествующего согласного не могла оказать влияния на их конвергенцию. Гласные ''о'' и ''ö'' дифференцировались почти во всех слогах, кроме слогов без согласного и слогов, начинающихся с губных ''р, b'' и ''w.'' В «Манъēхю:» не различаются слоги ''то'' и ''то'', что можно объяснить утратой к середине VIII в. различия между ''о'' и ''ö'' в позиции после последнего губного, где в начале века ''о'' и ''ö'' еще различались.
+
В нечетных рядах представлены почти все возможные слоги (кроме *''ji'' и *''wu'', в которых согласный элемент был слишком похож на гласный; однако для более древнего состояния, чем VIII в., можно предположить наличие и этих слогов). Гласные ''ï'' и ''ё'' одинаково представлены в четных рядах. Фонемы ''i'' и ''ï'', ''е'' и ''ё'', ''о'' и ''ö'' после звонких согласных дифференцировались так же, как и после соответствующих глухих. Значит, глухость/звонкость предшествующего согласного не могла оказать влияния на их конвергенцию. Гласные ''о'' и ''ö'' дифференцировались почти во всех слогах, кроме слогов без согласного и слогов, начинающихся с губных ''р'', ''b'' и ''w.'' В «Манъё:сю:» не различаются слоги ''mo'' и '''', что можно объяснить утратой к середине VIII в. различия между ''о'' и ''ö'' в позиции после последнего губного, где в начале века ''о'' и ''ö'' еще различались.
  
Всего насчитывалось 88 разных слогов. Однако, исходя из наличия системы из восьми гласных, можно предположить существование в прошлом еще 24 слогов. Так, должны были быть: *''sï, *së, *, *të, *nï, *në'' и т. д. (в четных рядах вместо них поставлены прочерки).
+
Всего насчитывалось 88 разных слогов. Однако, исходя из наличия системы из восьми гласных, можно предположить существование в прошлом еще 24 слогов. Так, должны были быть: *''sï'', *'''', *''tï'', *'''', *'''', *''në'' и т. д. (в четных рядах вместо них поставлены прочерки).
  
В ближайшем прошлом были слоги *''ji'' и *''wu.'' Это доказывается не только фонологически, но и морфологически. Так, хотя стечение гласных в слове, как правило, не допускалось, появились уже такие слова, как ''kui'' ‘раскаиваясь’ (от ''kuj-u'' ‘раскаиваться’), ''оl'' ‘старея’ (от ''оj-u'' ‘стареть’), ''jаsui'' ‘спокойный сон’, ''jоi'' ‘ночной сон’ (ср. ''imё/jumё'' ‘сон’): ''j-'' сохранялся перед ''u'' и исчезал перед ''i.'' В результате выпадения *''-j-'' возникали стечения гласных, в том числе даже не разделяемые морфологической границей (как в глаголах): ''kаi'' ‘весло’ ~ ин-донез. ''kаjuh'', монг. ''qаjа-^ur'' ‘весло’, тюрк. ''qaj-{iq\qaдuq'' ‘лодка’, горноалт. ''kай-'' ‘скользить по поверхности воды’, эвенк. ''гe:-вyн (e: < aйP'') ‘весло’. Следовательно, ДЯ ''kai < *kaji.'' Появление слов со стечением гласных создало условия для восприятия в дальнейшем заимствований с дифтонгом на ''-i.''
+
В ближайшем прошлом были слоги *''ji'' и *''wu.'' Это доказывается не только фонологически, но и морфологически. Так, хотя стечение гласных в слове, как правило, не допускалось, появились уже такие слова, как ''kui'' ‘раскаиваясь’ (от ''kuj-u'' ‘раскаиваться’), ''оi'' ‘старея’ (от ''оj-u'' ‘стареть’), ''jаsui'' ‘спокойный сон’, ''jоi'' ‘ночной сон’ (ср. ''imё/jumё'' ‘сон’): ''j-'' сохранялся перед ''u'' и исчезал перед ''i.'' В результате выпадения *''-j-'' возникали стечения гласных, в том числе даже не разделяемые морфологической границей (как в глаголах): ''kаi'' ‘весло’ ~ индонез. ''kаjuh'', монг. ''qаjа-ɣur'' ‘весло’, тюрк. ''qajɣïq''/''qajɣuq'' ‘лодка’, горноалт. ''кай-'' ‘скользить по поверхности воды’, эвенк. ''гe:-вyн'' (''e:'' < ''aй''?) ‘весло’. Следовательно, ДЯ ''kai'' < *''kaji''. Появление слов со стечением гласных создало условия для восприятия в дальнейшем заимствований с дифтонгом на ''-i''.
  
В прошлом был, вздимо, и слог *''wu.'' Так, срединная форма ''uwе'' ‘сажая (растения)’ должна была входить в одну парадигму с заключительной формой *''uwu'' (в J записана как ''uu). Wi'' в ''wi-ru ( < wï-ru'') ‘быть’ имело и вариант ''u'' (М, 1912; J, 108) '' < *wu'' (ср. рус. ''бу-ду'' и ''би-л''). Форме ''kuwе'' ‘пиная’ должна была соответствовать заключительная форма *''kuw-u'' ‘пинать’.
+
В прошлом был, видимо, и слог *''wu''. Так, срединная форма ''uwе'' ‘сажая (растения)’ должна была входить в одну парадигму с заключительной формой *''uwu'' (в J записана как ''uu''). ''Wi'' в ''wi-ru'' ( < ''wï-ru'') ‘быть’ имело и вариант ''u'' (М, 1912; J, 108) < *''wu'' (ср. рус. ''бу-ду'' и ''бы-л''). Форме ''kuwе'' ‘пиная’ должна была соответствовать заключительная форма *''kuw-u'' ‘пинать’.
  
В текстах памятников встречаются и слова с ''аu: а-urа'' (М, 3006) ‘гадание при помощи ног’ ('' < asi'' ‘нога’''+ura'' ‘гадание’), ''sаukерu'' — название растения, ''tаubаru'' ‘быть похожим’ (о лице, фигуре), ''раsiраkаuburi'' ‘мужской лакированный головной убор’, ''mаusu'' ‘говорить’. При наличии таких слов нетрудно было воспринять и китайские слова с аи, сначала, возможно, те, где между ''а'' и и проходит морфологическая граница: ''mu-kа-u-nö sаtо'' (М, 3851) ‘в селе, где ничего нет’.
+
В текстах памятников встречаются и слова с ''аu'': ''а-urа'' (М, 3006) ‘гадание при помощи ног’ ('' < asi'' ‘нога’''+ura'' ‘гадание’), ''sаukерu'' — название растения, ''tаubаru'' ‘быть похожим’ (о лице, фигуре), ''раsiраkаuburi'' ‘мужской лакированный головной убор’, ''mаusu'' ‘говорить’. При наличии таких слов нетрудно было воспринять и китайские слова с ''au'', сначала, возможно, те, где между ''а'' и ''u'' проходит морфологическая граница: ''mu-kа-u-nö sаtо'' (М, 3851) ‘в селе, где ничего нет’.
  
Таким образом, хотя стечение гласных, не разделяемых морфологической границей, встречалось еще редко, на стыке морфем сложного или производного слова оно встречается чаще. Правда, были и случаи, когда в одном и том же слове устранение зияния (посредством выпадения одного из гласных, оказавшихся рядом) то имело место, то нет: ''рiiduru/рidurи'' ‘превосходить’, ''оturulоtiru'' ‘падать (в яму и т. п.)’. В ряде сложных слов оба гласных, оказавшихся рядом, сохраняются. Это можно доказать путем подсчета слогов в стихах «Манъё:-сю:», где преобладают слоги в пять и семь слогов: ''kато-nö раоtö-nö'' (М, 3090) ‘хлопанья крыльев уток’ [если бы один из гласных (''а'' или ''о'') выпадал, к стиху был бы добавлен еще один слог для сохранения размера]; ''mlаkаш iто-ni'' (М, 2980) ‘с любимой, на которую [я] не могу наглядеться’ (семь слогов). 05 обозначении на письме стечения гласных и выпадении одного из них см. также § 10.
+
Таким образом, хотя стечение гласных, не разделяемых морфологической границей, встречалось еще редко, на стыке морфем сложного или производного слова оно встречается чаще. Правда, были и случаи, когда в одном и том же слове устранение зияния (посредством выпадения одного из гласных, оказавшихся рядом) то имело место, то нет: ''рiiduru''/''рiduru'' ‘превосходить’, ''оtiiru''/''оtiru'' ‘падать (в яму и т. п.)’. В ряде сложных слов оба гласных, оказавшихся рядом, сохраняются. Это можно доказать путем подсчета слогов в стихах «Манъё:сю:», где преобладают слоги в пять и семь слогов: ''kamo-nö раоtö-nö'' (М, 3090) ‘хлопанья крыльев уток’ [если бы один из гласных (''а'' или ''о'') выпадал, к стиху был бы добавлен еще один слог для сохранения размера]; ''miаkаnu imo-ni'' (М, 2980) ‘с любимой, на которую [я] не могу наглядеться’ (семь слогов). Об обозначении на письме стечения гласных и выпадении одного из них см. также § 10.
  
Каким дифференциальным признаком отличались фонемы ''ё'', ï, ''ö'' от ''e<sub>y</sub> i, о'', не вполне ясно. Одни полагают, что степенью раствора рта (широкие/узкие), другие думают, что лабиализо-ванностыо/иелабиализованностью (т. е. работой губ). Принятое в очерке обозначение гласных четного ряда посредством букв с двумя точками над ними является общепринятым условным способом отличения на письме одной фонемы данного ряда от соответствующей фонемы другого ряда. Во всяком случае существенно, что фонологически значимое различие между ними было: ''mё'' ‘глаз’ отличалось от ''mе'' ‘женщина’, ''kö'' ‘этот’— от ''kо'' ‘ребенок’, ''tö'' ‘десять’— от ''tо'' ‘дверь’, ''sö'' ‘тот’— от ''-sо'' ‘десяток’, ''по'' ‘бамбук для стрелы’— от ''по'' ‘поле’, ''mï'' ‘тело’, ‘веялка’, ‘устье’— от ''mï'' ‘три’ и ''тi''— префикса вежливости и т. д.
+
Каким дифференциальным признаком отличались фонемы ''ё'', ï, ''ö'' от ''e'', ''i'', ''о'', не вполне ясно. Одни полагают, что степенью раствора рта (широкие/узкие), другие думают, что лабиализованностью/нелабиализованностью (т. е. работой губ). Принятое в очерке обозначение гласных четного ряда посредством букв с двумя точками над ними является общепринятым условным способом отличения на письме одной фонемы данного ряда от соответствующей фонемы другого ряда. Во всяком случае существенно, что фонологически значимое различие между ними было: ''mё'' ‘глаз’ отличалось от ''mе'' ‘женщина’, ''kö'' ‘этот’ — от ''kо'' ‘ребенок’, ''tö'' ‘десять’ — от ''tо'' ‘дверь’, ''sö'' ‘тот’ — от ''-sо'' ‘десяток’, '''' ‘бамбук для стрелы’ — от ''no'' ‘поле’, ''mï'' ‘тело’, ‘веялка’, ‘устье’ — от ''mï'' ‘три’ и ''mi-''— префикса вежливости и т. д.
  
 
Возможно, слова отличались и по относительной высоте тона: в 30 местах в памятниках стоит иероглиф уменьшенного размера со значением ‘верх’. Может быть, так пытались обозначить высокий регистр, когда произношение с низким регистром изменяло смысл?
 
Возможно, слова отличались и по относительной высоте тона: в 30 местах в памятниках стоит иероглиф уменьшенного размера со значением ‘верх’. Может быть, так пытались обозначить высокий регистр, когда произношение с низким регистром изменяло смысл?
  
Наличие восьмигласия имеет большее значение и для истории японской морфологии. Оказалось, что флексией повелительного наклонения глаголов 1-го спряжения было ''-е'', а «условной основы» —''ё.'' Опираясь на эти грамматические показатели, можно восстановить древние слоги *''rë'' (как в *''arëba'' ‘если есть’, ср. ''аkёbа'' ‘если открывается’) и *''re'' (как в *''are'' ‘будь!’ по аналогии с ''аkе'' ‘открывайся!’) и т. п. Флексией срединной формы глаголов 1-го спряжения было ''-i'', а глаголов 3-го спряжения —''ï.'' Значит, можно восстановить слоги *''tï'' (в *''mitï'' ‘наполняясь’ от ''mitu-ги'') и др. Правило о том, что в одной морфеме не могут встречаться ''о'' и ''ö'', позволяет восстановить слоги *''wö'' (как в *''wötö-ko'' ‘мужчина’), *''ö'' (как в *''ötö'' ‘звук’) и т. д.
+
Наличие восьмигласия имеет большее значение и для истории японской морфологии. Оказалось, что флексией повелительного наклонения глаголов 1-го спряжения было ''-е'', а «условной основы» — ''ё.'' Опираясь на эти грамматические показатели, можно восстановить древние слоги *''rë'' (как в *''arëba'' ‘если есть’, ср. ''аkёbа'' ‘если открывается’) и *''re'' (как в *''are'' ‘будь!’ по аналогии с ''аkе'' ‘открывайся!’) и т. п. Флексией срединной формы глаголов 1-го спряжения было ''-i'', а глаголов 3-го спряжения —''ï''. Значит, можно восстановить слоги *''tï'' (в *''mitï'' ‘наполняясь’ от ''mitu-ru'') и др. Правило о том, что в одной морфеме не могут встречаться ''о'' и ''ö'', позволяет восстановить слоги *''wö'' (как в *''wötö-ko'' ‘мужчина’), *''ö'' (как в *''ötö'' ‘звук’) и т. д.
  
Таким образом, можно утверждать, что за несколько веков до появления памятников на ДЯЯ в нем было НО—112 разных слогов.
+
Таким образом, можно утверждать, что за несколько веков до появления памятников на ДЯЯ в нем было 110—112 разных слогов.
  
===§ 8. Перелом гласных ''i, ï'' первого слога (''/, ī > u, а, ö'')===
+
===§ 8. Перелом гласных ''i'', ''ï'' первого слога (''i'', ''ï'' > ''u'', ''а'', ''ö'')===
  
 
В алтайских языках ''i'' или ''ï'' первого слога может переходить в ''а'' (или другой гласный) под влиянием ''а'' (или другого гласного) второго. Наличие данного явления в ЯЯ не было признано до 1967 г. [см. 12, 122—124; 40, 325—338], так как:
 
В алтайских языках ''i'' или ''ï'' первого слога может переходить в ''а'' (или другой гласный) под влиянием ''а'' (или другого гласного) второго. Наличие данного явления в ЯЯ не было признано до 1967 г. [см. 12, 122—124; 40, 325—338], так как:
  
1) это явление (как, впрочем, и в некоторых алтайских языках) не было всеобъемлющим: осталось немало слов с ''ï'' в первом слоге при наличии а, ''u'' во втором;
+
1) это явление (как, впрочем, и в некоторых алтайских языках) не было всеобъемлющим: осталось немало слов с ''ï'' в первом слоге при наличии ''а'', ''u'' во втором;
  
 
2) такой переход гласных уже в VIII в. не был живым явлением: в новых словах он почти не имел места;
 
2) такой переход гласных уже в VIII в. не был живым явлением: в новых словах он почти не имел места;
  
3) слово с а ('' < i'') нередко приобретает особый оттенок значения, в результате чего создается впечатление, что это совершенно другое слово;
+
3) слово с ''а'' ('' < i'') нередко приобретает особый оттенок значения, в результате чего создается впечатление, что это совершенно другое слово;
  
4) наконец, отсутствие перелома в китайском языке с его односложными морфемами не давало японским лингвистам традиционной школы материала для сравнения; знакомство с индоевропейскими языками тоже ничего не изменило, так как эта разновидность регрессивной ассимиляции гласных не играет в них большой роли (ср., впрочем, слав, ''иго'' с лат. ''jugutn);''
+
4) наконец, отсутствие перелома в китайском языке с его односложными морфемами не давало японским лингвистам традиционной школы материала для сравнения; знакомство с индоевропейскими языками тоже ничего не изменило, так как эта разновидность регрессивной ассимиляции гласных не играет в них большой роли (ср., впрочем, слав, ''иго'' с лат. ''jugum'').
  
 
Лишь сравнение с урало-алтайскими языками дает возможность пролить свет на это явление и в ДЯЯ.
 
Лишь сравнение с урало-алтайскими языками дает возможность пролить свет на это явление и в ДЯЯ.
  
Одним из важных доказательств наличия перелома являются слова одинакового значения, отличающиеся лишь гласным первого слога: ''isаmu/аsаmu'' ‘предостерегать’, ''tigарujtаgарu'' ‘различаться’, ''itukusilutukusi'' ‘милый’ ( > ’красивый’), ''Igирi/ иgирi—''название вида пресноводного карпа, ''ikujjuku'' ‘уходить’, ''ikuраlukuра'' ‘цель’ и т. п. [дополнительные примеры см. 12, 122-124; 40, 325 и сл.; 13, 558 и сл.; 14, ПО и сл.; 15, 60 и сл.]. Такие пары можно считать вариантами одного и того же слова.
+
Одним из важных доказательств наличия перелома являются слова одинакового значения, отличающиеся лишь гласным первого слога: ''isаmu''/''аsаmu'' ‘предостерегать’, ''tigарu''/''tаgарu'' ‘различаться’, ''itukusi''/''utukusi'' ‘милый’ ( > ‘красивый’), ''iguрi''/''uguрi'' — название вида пресноводного карпа, ''iku''/''juku'' ‘уходить’, ''ikuра''/''ukuра'' ‘цель’ и т. п. [дополнительные примеры см. 12, 122-124; 40, 325 и сл.; 13, 558 и сл.; 14, ПО и сл.; 15, 60 и сл.]. Такие пары можно считать вариантами одного и того же слова.
  
Другим доказательством того, что перед нами не слова разного происхождения, а варианты одного и того же слова, является наличие соответствующих параллелей в других языках. При этом в одних из них может сохраняться старое ''i'', в то время как в других появляется а, и и др.: ''tikа-'' ‘близкий’ ~ монг. ''сikе- ( < .*tike-'' ‘ближайший’, ‘кратчайший’, ‘прямой’ [23, 154]), индонез. ''dеkаt'' ‘близкий’, эвенк, ''mагама/дага'' ‘близкий’. Но тюрк. ''ja ~ [-'' ‘приближаться’ ~ ДЯ ''jаgаtе'' ‘вблизи’, ‘воз-це’ ( > Hn ‘вскоре’). Корни ''tikа-'' и ''jаgа-'' в ДЯЯ были уже разными, хотя и родственными корнями (см. § 14).
+
Другим доказательством того, что перед нами не слова разного происхождения, а варианты одного и того же слова, является наличие соответствующих параллелей в других языках. При этом в одних из них может сохраняться старое ''i'', в то время как в других появляется ''a'', ''u'' и др.: ''tikа-'' ‘близкий’ ~ монг. ''čikе-'' ( < *''tike-'' ‘ближайший’, ‘кратчайший’, ‘прямой’ [23, 154]), индонез. ''dеkаt'' ‘близкий’, эвенк. ''тагама/дага'' ‘близкий’. Но тюрк. ''jaγ-'' ‘приближаться’ ~ ДЯ ''jаgаtе'' ‘вблизи’, ‘воз-це’ ( > НЯ ‘вскоре’). Корни ''tikа-'' и ''jаgа-'' в ДЯЯ были уже разными, хотя и родственными корнями (см. § 14).
  
В ДЯЯ один и тот же корень с переломом и без перелома ''i'' может входить в состав разных частей речи: ''kаtа-'' ‘твердый’, ''kitаsilkаtаsiро'' ‘твердая соль’, ''kitаmёjuаmu-ru'' ‘проучить’, ‘наказать’, ''kаtаtn-'' ‘укреплять’ — эвенк, ''каmан'' ‘крепкий’, ‘твердый’, ''каmав-'' ‘закаляться’ (о металле), монг. ''qаtа^u'', маньчж. ''хаmань'', тюрк. ''qаtЦ'' ‘твердый’, но удм. ''кида-'' ‘закаляться’, кор. ''куды-'' ‘твердый’ и т. д. Коми ''кын'', луорав. ''qit/qеt'' ‘мерзлый’ перекидывают мост к значению ''kitа'' ‘север’ ~ монгор. ''кimа'' ‘холодный’, халха ''хойm'' ‘северный’ ( < мoнг. ''kЩitйi''), тагал. ''hilаgā'' ‘север’; ср. и индонез. ''kidаl'', ДЯ ''рidаri'' ‘левый’ (народы, у которых дверь жилища была направлена в сторону восхода солнца, называли север «тевым», например, древние тюрки и якуты [см. 56, 46]; тогда юг должен был называться «правым»; ср. ''minаml'' ‘юг’ с ''migi'' ‘правый’— якут, ''utjа'' ‘правый’, ‘юг’). Левая сторона считалась более почетной (богиня солнца родилась из левого глаза и т. п.) [см. J, 613].
+
В ДЯЯ один и тот же корень с переломом и без перелома ''i'' может входить в состав разных частей речи: ''kаtа-'' ‘твердый’, ''kitаsi''/''kаtаsiро'' ‘твердая соль’, ''kitаmё''/''kitаmu-ru'' ‘проучить’, ‘наказать’, ''kаtаm-'' ‘укреплять’ — эвенк. ''катан'' ‘крепкий’, ‘твердый’, ''катав-'' ‘закаляться’ (о металле), монг. ''qаtаγu'', маньчж. ''хаmань'', тюрк. ''qаtïγ'' ‘твердый’, но удм. ''кыда-'' ‘закаляться’, кор. ''куды-'' ‘твердый’ и т. д. Коми ''кын'', луорав. ''qit''/''qеt'' ‘мерзлый’ перекидывают мост к значению ''kıtа'' ‘север’ ~ монгор. ''кiта'' ‘холодный’, халха ''хойт'' ‘северный’ ( < мoнг. ''küγitün''), тагал. ''hilаgà'' ‘север’; ср. и индонез. ''kidаl'', ДЯ ''рıdаri'' ‘левый’ (народы, у которых дверь жилища была направлена в сторону восхода солнца, называли север «левым», например, древние тюрки и якуты [см. 56, 46]; тогда юг должен был называться «правым»; ср. ''minаmi'' ‘юг’ с ''mıgı'' ‘правый’ — якут. ''иŋа'' ‘правый’, ‘юг’). Левая сторона считалась более почетной (богиня солнца родилась из левого глаза и т. п.) [см. J, 613].
  
Суффикс деепричастия одновременности ''-nаgаrа'' можно сопоставить с глаголом ''nаgаrеjiiаgаru-'' ‘течь’ и с суфрик-сом эвенского деепричастия одновременности ''-ни:кa:нl-ни:кэ:н'' (как и в случае с ''-га'' ~ суффиксом множественности, ДЯЯ из разных вариантов огласовки суффикса, встречающихся в языках с гармонией гласных, избирает огласовку на ''-а-'').
+
Суффикс деепричастия одновременности ''-nаgаrа'' можно сопоставить с глаголом ''nаgаrе''/''nаgаru-ru'' ‘течь’ и с суфриксом эвенского деепричастия одновременности ''-ни:кa:н''/''-ни:кэ:н'' (как и в случае с ''-ra'' суффиксом множественности, ДЯЯ из разных вариантов огласовки суффикса, встречающихся в языках с гармонией гласных, избирает огласовку на ''-а-'').
  
На чисто фонетический характер перелома /. указывают глаголы, в которых этот перелом происходит лишь в формах, где во втором слоге пояriяется ''-а-: nigё/nigи''''-'' ‘бежать’, но ''nögаru-ru'' ‘спасаться бегством’, ‘мочь бежать’ ( ~ эск. ''ны-гуг’ак’а'' ‘отходит’, ‘отъезжает’, тюрк. ''jilgūr-'' ‘бежать’, венг. ''nōgаt'' ‘подгонять’, ‘торопить’; ср. и слав, ''ног-а''). Такой перелом (i > o под влиянием последующего ''-а-'') можно назвать неполным, так как тут имеет место лишь частичное уподобление гласного.
+
На чисто фонетический характер перелома ''i'' указывают глаголы, в которых этот перелом происходит лишь в формах, где во втором слоге пояriяется ''-а-'': ''nigё''/''nigu-ru'' ‘бежать’, но ''nógаru-ru'' ‘спасаться бегством’, ‘мочь бежать’ ( ~ эск. ''ны-гуг’ак’а'' ‘отходит’, ‘отъезжает’, тюрк. ''jügür-'' ‘бежать’, венг. ''nógаt'' ‘подгонять’, ‘торопить’; ср. и слав, ''ног-а''). Такой перелом (''i'' > ''o'' под влиянием последующего ''-а-'') можно назвать неполным, так как тут имеет место лишь частичное уподобление гласного.
  
Под влиянием последующего ''-а-'' звук ''i'' может переходить и в и: *''j’igam- > igam-/jugam-'' ‘искривляться’, ‘изгибаться’ ( ~ тур. ''igil-'' ‘быть согнутым’, ‘гнуться’, эвенк. ''\x]икэн'' ‘грудная клетка’, индонез. ''igа'' ‘ребро’); *''j’ibari > ibari/j’ubari/ju-mаri'' ‘моча’ [ ~ якут. ''iбар-сiбар'' ‘мелкими каплями’, индонез. ''tjеbаr-tjеbur'' ‘плюх!’, ‘бултых!’ (индонез. ''tj-(ч'') и ''dj-(дж'') соответствуют Я у-: ''jаni'' ‘смола’ ~ индонез. ''tjач'' ‘черная смола": ''jаkаrа'' ‘семья’ ~ индонез. ''tjаkаl'' ‘родоначальник’, ‘предки’; ''ikаri'' ‘якорь’ ~ индонез. ''tjаkаr'' ‘лапа с когтями’, ''djаngkаr'' ‘якорь’)]; *''jimë > imëljumë'' ‘сон’ [ ~ тюрк. ''jum-ljйm-'' ‘закрывать’, ‘зажмуривать’, эвенк. ''a:мu'', коми yн[лt-[ ‘сон’, индонез. ''tjёmё'' ‘слепой (с внешне неповрежденными глазами)’].
+
Под влиянием последующего ''-а-'' звук ''i'' может переходить и в ''u'': *''jigam-'' > ''igam-''/''jugam-'' ‘искривляться’, ‘изгибаться’ ( ~ тур. ''iğil-'' ‘быть согнутым’, ‘гнуться’, эвенк. ''[x]икэн'' ‘грудная клетка’, индонез. ''igа'' ‘ребро’); *''jibari'' > ''ibari''/''jubari''/''jumаri'' ‘моча’ [ ~ якут. ''iбар-сiбар'' ‘мелкими каплями’, индонез. ''tjеbаr-tjеbur'' ‘плюх!’, ‘бултых!’ (индонез. ''tj-'' (''ч'') и ''dj-'' (''дж'') соответствуют Я ''j-'': ''jаni'' ‘смола’ ~ индонез. ''tjan'' ‘черная смола": ''jаkаrа'' ‘семья’ ~ индонез. ''tjаkаl'' ‘родоначальник’, ‘предки’; ''ikаri'' ‘якорь’ ~ индонез. ''tjаkаr'' ‘лапа с когтями’, ''djаngkаr'' ‘якорь’)]; *''jimë > ''imë''/''jumë'' ‘сон’ [ ~ тюрк. ''jum-''/''jüm-'' ‘закрывать’, ‘зажмуривать’, эвенк. ''a:ми'', коми ''yн[м-]'' ‘сон’, индонез. ''tjémé'' ‘слепой (с внешне неповрежденными глазами)’].
  
Учитывая, что переход ''i. ï > u, а, о в'' разных языках происходит неодновременно, слова ДЯЯ с ''i'' или ''ï'' в первом слоге мы вправе сопоставлять и со словами тех языков, где перелом уже совершился: ''simа'' ‘остров’ ~ кор. ''сом'' [ < cp.-кop. ''sуёm'' (SМ, 117)] ‘остров’, айну ''suma'' ‘камень’ (в диалектах ''s/шmа''), эск. ''сяма'' ‘там’ (внизу, у воды), нен. ''ceмбe(cь'') ‘держаться на поверхности не проваливаясь’, ‘не тонет’.
+
Учитывая, что переход ''i'', ''ï'' > ''u'', ''a'', ''o'' в разных языках происходит неодновременно, слова ДЯЯ с ''i'' или ''ï'' в первом слоге мы вправе сопоставлять и со словами тех языков, где перелом уже совершился: ''simа'' ‘остров’ ~ кор. ''сом'' [ < cp.-кop. ''sуёm'' (SМ, 117)] ‘остров’, айну ''suma'' ‘камень’ (в диалектах ''shumа''), эск. ''сяма'' ‘там’ (внизу, у воды), нен. ''ceмбe(cь)'' ‘держаться на поверхности не проваливаясь’, ‘не тонет’.
  
''Мïnа ~ венг. mind'', кор. ''мода'' ‘все’, ‘всё’; более поздняя форма ''minnа'' осмысляется как слово с эмфатически удлиненным «:, хотя исторически -.v:- могло появиться в результате ассимиляции *''-nd- (mïnna < *mïnda''). Ю.кное ''топе'' (М, 877) ‘все’ ~ монг. ''mеnе'' ‘множество’.
+
''Мïnа'' ~ венг. ''mind'', кор. ''мода'' ‘все’, ‘всё’; более поздняя форма ''minnа'' осмысляется как слово с эмфатически удлиненным ''n:'', хотя исторически ''-n:-'' могло появиться в результате ассимиляции *''-nd-'' (''mïnna'' < *''mïnda''). Южное ''möne'' (М, 877) ‘все’ ~ монг. ''mеnе'' ‘множество’.
  
''Рit-'' ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’, ''рit-аs-'' ‘погружать (в жидкость)’, ‘пропитывать’, ‘воспитывать’; ''рit-аr-'' ‘расти’ (о ребенке) ~ протоур.iл. ''рitа'' ‘держать’, ‘содержать’, прото-драв. ''рit'' ‘молоко’, ''рit-'' ‘содержать’, эск. ''numак’ук’'' ‘растет’, ‘цветет’, ст.-слав, ''numа'', и.-е. *''pi:-'', но тюрк, ''bаt-'' ‘погружаться’, ‘нырять’, др.-пнд. ''pd:ti'' ‘пьет’ (ср. халка ''биmvY.iеz'' ‘новогоднее угощение"). Подобные слова нередки в ДЯЯ. что подтверждает мнение болгарского лингвиста проф. Ст. Мла-денова о том, что в японском языке имеется не менее ста древних корчей, общих с индоевропейскими языками [см. 53].
+
''Рit-'' ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’, ''рit-аs-'' ‘погружать (в жидкость)’, ‘пропитывать’, ‘воспитывать’; ''рit-аr-'' ‘расти’ (о ребенке) ~ протоурал. ''рitä'' ‘держать’, ‘содержать’, прото-драв. ''рit'' ‘молоко’, ''рit-'' ‘содержать’, эск. ''питак’ук’'' ‘растет’, ‘цветет’, ст.-слав, ''numu'', и.-е. *''pi:-'', но тюрк. ''bаt-'' ‘погружаться’, ‘нырять’, др.-инд. '':ti'' ‘пьет’ (ср. халка ''битүүлег'' ‘новогоднее угощение"). Подобные слова нередки в ДЯЯ, что подтверждает мнение болгарского лингвиста проф. Ст. Младенова о том, что в японском языке имеется не менее ста древних корней, общих с индоевропейскими языками [см. 53].
  
Некоторые сопоставления представляют интерес и для истории материальной кyльт\’pы. Так. .лишь в эпоху бронзы и железа глагол ''sаbï/sаbu-ru'' мог получить значение ‘покрываться ПЯТИНОЙ’, ‘ржаветь’ ( ханты ''sаmу'', эвенк, ''сэмmу'', коми ''сiм.'' монг. ''Jibi'', бур. ''жэбэ'' ‘ржавчина’). Эск. ''сявихma'' ‘кузнец’, ''с яви к'' ‘нож’, по-видимому, являются заимствованными культурными словами. То, что индонез. ''sаbur'' ‘тусклый’, ‘неясный’, эвенк.. ''сэвэр'', кор. ''саnсаn'' ‘шершавый’, монг. ''саbidаr'' ‘игреневый’, нен. ''сямда'' ‘покрыться копотью’ как будто не применяются в отношении металлов, свидетельствует о том, что корень этих слов употреблялся в этих языках и в каменном веке.
+
Некоторые сопоставления представляют интерес и для истории материальной кyльтуpы. Так, лишь в эпоху бронзы и железа глагол ''sаbï''/''sаbu-ru'' мог получить значение ‘покрываться патиной’, ‘ржаветь’ ( ~ ханты ''sаmу'', эвенк. ''сэмту'', коми ''сiм'', монг. ''ĵibi''<!--J with caron-->, бур. ''жэбэ'' ‘ржавчина’). Эск. ''сявихтa'' ‘кузнец’, ''сявик'' ‘нож’, по-видимому, являются заимствованными культурными словами. То, что индонез. ''sаbur'' ‘тусклый’, ‘неясный’, эвенк. ''сэвэр'', кор. ''сапсап'' ‘шершавый’, монг. ''čаbidаr'' ‘игреневый’, нен. ''сямда'' ‘покрыться копотью’ как будто не применяются в отношении металлов, свидетельствует о том, что корень этих слов употреблялся в этих языках и в каменном веке.
  
Приведенные сопоставления не означают, что ДЯ ''а'' первого слога регулярно соответствует бур. ''э'', коми ''i'' и т. д. Наоборот: учет перелома ''i'' (полного и неполного) в первом слоге дает возможность объяснить отсутствие регулярного соответствия там, где его можно было ожидать. Это относится и к фонетически не обусловленному переходу ''i/ï'' > a. ''u'' и т. п.
+
Приведенные сопоставления не означают, что ДЯ ''а'' первого слога регулярно соответствует бур. ''э'', коми ''i'' и т. д. Наоборот: учет перелома ''i'' (полного и неполного) в первом слоге дает возможность объяснить отсутствие регулярного соответствия там, где его можно было ожидать. Это относится и к фонетически не обусловленному переходу ''i''/''ï'' > ''a'', ''u'' и т. п.
  
Хотя переход *''i > a'' и не считается японскими лингвистами правилом, родство ряда сходных корней с г и с а в первом слоге давно замечено. Так, ''sаbu'' ‘ржаветь’ сопоставляют с ''mi-sibu'' ‘ряска на воде’ [J, 339] (ср. НЯ ''sibu-irо'' ‘рыжевато-коричневый цвет’). Если ''sаbu'' произошло от ''sibu'', то такое преобразование нельзя назвать фонетически обусловленным переломом /. Это вид корнеобразования. (Фонетически не обусловленный перелом известен и в монгольских языках.) В до-письменный период (при появлении земледелия) наряду с ''hir-u'' ‘резать’ появилось и ''kаr-u'' ‘косить’ и т. п.
+
Хотя переход *''i'' > ''a'' и не считается японскими лингвистами правилом, родство ряда сходных корней с ''i'' и с ''a'' в первом слоге давно замечено. Так, ''sаbu'' ‘ржаветь’ сопоставляют с ''mi-sibu'' ‘ряска на воде’ [J, 339] (ср. НЯ ''sibu-irо'' ‘рыжевато-коричневый цвет’). Если ''sаbu'' произошло от ''sibu'', то такое преобразование нельзя назвать фонетически обусловленным переломом ''i''. Это вид корнеобразования. (Фонетически не обусловленный перелом известен и в монгольских языках.) В до-письменный период (при появлении земледелия) наряду с ''kir-u'' ‘резать’ появилось и ''kаr-u'' ‘косить’ и т. п.
  
Во многих словах ДЯЯ переход *''i > a'' произошел уже давно, и слова с а в первом слоге не имеют вариантов с ''i.'' Однако сопоставления с языками, сохранившими древнее ''i'', дают возможность восстановить праформу: ''раgl'' ‘нога’, ‘голень’—кор. ''раl'' ‘нога ниже щиколотки’ (ср. тур. ''bасаk'' ‘нога’, ‘голень’), эрзя ''nuльге'' ‘нога’. Праформа *''pilga'' претерпела перелом ''I'' еще в протокорейско-японском состоянии. Избавляясь от стечения согласных, ДЯЯ сохранял начальнослоговое ''-g-'', а древ-некорейский с его тенденцией к превращению двусложного имени в односложное отбрасывал последний слог. ''Nаr-u'' ‘плодоносить’—кор. ''наmха'' ‘рожать’, ‘родиться’, ‘нести яйца’, бур. ''нарай-ха'' ‘рожать’, ''нарай'' ‘новорожденный’, эвенк, ''ни-раu-ла-'' ‘родить’, ''нирэй'' ‘новорожденный’, якут, ''ньuрэй'' ‘новорожденный теленок’, эск. ''на'' ‘мать’. Sаs- (о естественном самопроизвольном действии) ‘падать’ (о лучах), ‘расти’ (о ветках, побегах) (ср. НЯ ‘колоть’, ‘пронзать’)—индонез. ''sаsаr'' ‘нацеливаться’, маньчж. ''сiv.сu-'' ‘совать’, ‘втыкать’, ‘насаживать’, кор. ''ссо-'' ‘падать’ (о лучах), ‘жалить’, тюрк, ''sïs/sïs'' ‘вертел’ и ''sаsur'' ‘нанизывать, чередуя одно с другим’ (ср. кор. ''саль'' ‘жало’, ‘стрела’).
+
Во многих словах ДЯЯ переход *''i'' > ''a'' произошел уже давно, и слова с а в первом слоге не имеют вариантов с ''i''. Однако сопоставления с языками, сохранившими древнее ''i'', дают возможность восстановить праформу: ''раgi'' ‘нога’, ‘голень’ ~ кор. ''раl'' ‘нога ниже щиколотки’ (ср. тур. ''bасаk'' ‘нога’, ‘голень’), эрзя ''пильге'' ‘нога’. Праформа *''pilga'' претерпела перелом ''i'' еще в протокорейско-японском состоянии. Избавляясь от стечения согласных, ДЯЯ сохранял начальнослоговое ''-g-'', а древнекорейский с его тенденцией к превращению двусложного имени в односложное отбрасывал последний слог. ''Nаr-u'' ‘плодоносить’ ~ кор. ''натха'' ‘рожать’, ‘родиться’, ‘нести яйца’, бур. ''нарай-ха'' ‘рожать’, ''нарай'' ‘новорожденный’, эвенк. ''нираи-ла-'' ‘родить’, ''нирэй'' ‘новорожденный’, якут, ''ньuрэй'' ‘новорожденный теленок’, эск. ''на'' ‘мать’. ''Sаs-'' (о естественном самопроизвольном действии) ‘падать’ (о лучах), ‘расти’ (о ветках, побегах) (ср. НЯ ‘колоть’, ‘пронзать’) ~ индонез. ''sаsаr'' ‘нацеливаться’, маньчж. ''си:си-'' ‘совать’, ‘втыкать’, ‘насаживать’, кор. ''ссо-'' ‘падать’ (о лучах), ‘жалить’, тюрк. ''sïs/šïš'' ‘вертел’ и ''sаšur'' ‘нанизывать, чередуя одно с другим’ (ср. кор. ''саль'' ‘жало’, ‘стрела’).
  
Конечно, не всякое ''а'' в первом слоге заменило собой древнее /. В тех словах ДЯЯ и их иноязычных соответствиях, где имеется только ''а'', нет оснований предполагать древнее *''i.''
+
Конечно, не всякое ''а'' в первом слоге заменило собой древнее ''i''. В тех словах ДЯЯ и их иноязычных соответствиях, где имеется только ''а'', нет оснований предполагать древнее *''i''.
  
 
===§ 9. Вопрос о слоrофонеме===
 
===§ 9. Вопрос о слоrофонеме===
  
Время от времени в лингвистической литературе поднимается вопрос о слогофонемах в ДЯЯ. Как правило, сторонниками этой точки зрения оказываются лингвисты, не являющиеся специалистами по ЯЯ. Так, акад. Л. В. Щерба писал: •«...можно себе представить язык, в котором все слоги открытые и состоят из одного какого-либо согласного и гласного а, и в таком языке фонемами будут ''sа, kа, tа'', и т. д., а не. будет отделяться сознанием. В известном отношении к подобному состоянию, по-видимому, приближался древнеяпонский язык, что и отразилось на японском алфавите» [61, 8].
+
Время от времени в лингвистической литературе поднимается вопрос о слогофонемах в ДЯЯ. Как правило, сторонниками этой точки зрения оказываются лингвисты, не являющиеся специалистами по ЯЯ. Так, акад. Л. В. Щерба писал: «...можно себе представить язык, в котором все слоги открытые и состоят из одного какого-либо согласного и гласного ''a'', и в таком языке фонемами будут ''sа'', '''', ''tа'', ''ša'' и т. д., ''а'' не будет отделяться сознанием. В известном отношении к подобному состоянию, по-видимому, приближался древнеяпонский язык, что и отразилось на японском алфавите» [61, 8].
  
Разумеется, если мы имеем дело с языком, в котором есть только один гласный (безразлично какой, раз гласные не различаются), и каждый согласный сопровождается этим гласным, мы должны будем признать наличие в нем слогофонем. Число их будет равняться числу согласных, иначе говоря, — числу слогов, состоящих из согласного плюс гласный. Однако в ДЯЯ было не только ''а'', но и еще семь гласных. Все они дифференцировали значения. Разных слогов насчитывалось 88, а в раннем ДЯЯ еще больше — по крайней мере ПО —число для фонем слишком большое.
+
Разумеется, если мы имеем дело с языком, в котором есть только один гласный (безразлично какой, раз гласные не различаются), и каждый согласный сопровождается этим гласным, мы должны будем признать наличие в нем слогофонем. Число их будет равняться числу согласных, иначе говоря, — числу слогов, состоящих из согласного плюс гласный. Однако в ДЯЯ было не только ''а'', но и еще семь гласных. Все они дифференцировали значения. Разных слогов насчитывалось 88, а в раннем ДЯЯ еще больше — по крайней мере 110 — число для фонем слишком большое.
  
Вместе с тем — и это самое главное — в языке со слогофонемами морфологические границы должны проходить по границам слогов. Морфема может быть равна слогу, быть двусложной, трехсложной или даже четырехсложной, но она не может быть меньше слогофонемы, т. е. не может состоять только из согласного или гласного, не равного слогу. Очевидно, что слова в языке со слогофонемами были бы очень длинны, что крайне неэкономно. Но теоретически нельзя отрицать возможности существования языка со слогофонемами при любом количестве гласных. Ведь вовсе не обязательно считать, что каждый звук должен быть непременно особой фонемой. Фонемой может быть, например, дифтонг, если он не разделяется морфологической границей, стечение согласных, тождественных по месту образования (типа ''рf, mр, mb, nt, nd'').
+
Вместе с тем — и это самое главное — в языке со слогофонемами морфологические границы должны проходить по границам слогов. Морфема может быть равна слогу, быть двусложной, трехсложной или даже четырехсложной, но она не может быть меньше слогофонемы, т. е. не может состоять только из согласного или гласного, не равного слогу. Очевидно, что слова в языке со слогофонемами были бы очень длинны, что крайне неэкономно. Но теоретически нельзя отрицать возможности существования языка со слогофонемами при любом количестве гласных. Ведь вовсе не обязательно считать, что каждый звук должен быть непременно особой фонемой. Фонемой может быть, например, дифтонг, если он не разделяется морфологической границей, стечение согласных, тождественных по месту образования (типа ''рf'', '''', ''mb'', ''nt'', ''nd'').
  
Казалось бы, что условию «морфема не меньше слога» удовлетворяют корни китайского языка и — еще в большей мере — китайские заимствования в японском, поскольку они фонетически упрощены. Однако для суждения о фонеме в таких языках, как китайский и вьетнамский, имеется еще один критерий, отсутствующий в японском, — рифма. Сам акад. ''Л.'' В. Щерба, отмечая, что в китайском рифмуется не целый слог, а лишь его последняя часть (так называемая финаль), говорил, что «наличность понятия рифм в китайском языке свидетельствует все же о каком-то двучленном делении китайских „словозвуков"» [62, 453]. Ясно, что рифмоваться может
+
Казалось бы, что условию «морфема не меньше слога» удовлетворяют корни китайского языка и — еще в большей мере — китайские заимствования в японском, поскольку они фонетически упрощены. Однако для суждения о фонеме в таких языках, как китайский и вьетнамский, имеется еще один критерий, отсутствующий в японском, — рифма. Сам акад. Л. В. Щерба, отмечая, что в китайском рифмуется не целый слог, а лишь его последняя часть (так называемая финаль), говорил, что «наличность понятия рифм в китайском языке свидетельствует все же о каком-то двучленном делении китайских „словозвуков“» [62, 453]. Ясно, что рифмоваться может как минимум фонема, а не ее часть. Во вьетнамском стихосложении слоги с трифтонгами могут рифмоваться со слогами с дифтонгами, т. е. в рифмовке не участвует не только начальный согласный, но и первый элемент трифтонга. Значит, слог не является фонемой и в этих языках.
  
как минимум фонема, а не ее часть. Во вьетнамском стихосложении слоги с трифтонгами могут рифмоваться со слогами с дифтонгами, т. е. в рифмовке не участвует не только начальный согласный, но и первый элемент трифтонга. Значит, слог не является фонемой и в этих языках.
+
Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы в ДЯЯ считается тот несомненный факт, что носители языка, в котором нет закрытых слогов и стечений согласных, не в состоянии произносить согласный без гласного. Можно ли считать фонемой звук, который носитель языка не в состоянии произнести? [см. 60, 3]. На это можно ответить: если фонема не является отдельным словом, произносить ее изолированно нет необходимости. Носители современного русского языка не могут произнести звонких согласных ''б'', ''д'', ''г'' без гласного призвука, так как в исходе слова они уже оглушены. Это значит, что в данной слабой для них позиции они не отличаются от глухих. Но звонкие согласные не перестают быть самостоятельными фонемами потому, что отличаются от соответствующих глухих в сильной позиции — перед гласными и сонантами. Согласные в ДЯЯ существовали только в сильной позиции — перед гласными. В исходе слога они были в ПЯЯ (что видно из сопоставлений с другими языками), но затем выпали или стали относиться к последующему слогу (если при устранении стечения двух согласных между ними вставлялся «паразитический гласный»).
  
Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы в ДЯЯ считается тот несомненный факт, что носители языка, в котором нет закрытых слогов и стечений согласных, не в состоянии произносить согласный без гласного. Можно ли считать фонемой звук, который носитель языка не в состоянии произнести? [см. 60, 3]. На это можно ответить: если фонема не является отдельным словом, произносить ее изолированно нет необходимости. Носители современного русского языка не могут произнести звонких согласных ''б, д, г'' без гласного призвука, так как в исходе слова они уже оглушены. Это значит, что в данной слабой для них позиции они не отличаются от глухих. Но звонкие согласные не перестают быть самостоятельными фонемами потому, что отличаются от соответствующих глухих в сильной позиции — перед гласными и сонантами. Согласные в ДЯЯ существовали только в сильной позиции — перед гласными. В исходе слога они были в ПЯЯ (что видно из сопоставлений с другими языками), но затем выпали или стали относиться к последующему слогу (если при устранении стечения двух согласных между ними вставлялся «паразитический гласный»).
+
Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы можно было бы считать слоговой характер агглютинативных суффиксов, префиксов и частиц. Однако при слиянии двух слов, второе из которых начинается с гласного, в ДЯЯ происходило устранение зияния — один из гласных, чаще первый, выпадал. Так, вместо ''wа-gа imo'' ‘моя милая’ в «Манъё:сю:» часто встречаем ''wаgimo (wа'' ‘я’, ''-gа'' ~ суффикс притяжательного падежа, ''imo'' ‘милая’ — имя существительное). Очевидно, что в ''wа-g-imo'' морфологические границы вычленяют согласный ''-g-'' как формант падежа принадлежности.
  
Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы можно было бы считать слоговой характер агглютинативных суффиксов, префиксов и частиц. Однако при слиянии двух слов, второе из которых начинается с гласного, в ДЯЯ происходило устранение зияния — один из гласных, чаще первый, выпадал. Так, вместо ''-gа iто'' ‘моя милая’ в «Манъё:сю:» часто встречаем ''■wаgiто (wа'' ‘я’, ''-'' ~ суффикс притяжательного падежа, ''iто'' ‘милая’— имя существительное). Очевидно, что в ''-g-iто'' морфологические границы вычленяют согласный ''-g-'' как формант падежа принадлежности.
+
Кроме того, глаголы и прилагательные имеют в ДЯЯ в основном флективное спряжение, при котором морфологическая граница между корнем глагола и окончанием проходит между согласным и гласным: ''tör-u'' ‘беру’, ‘берешь’, ‘берет’ и т. д. — ''tör-i'' ‘беря’ — ''tör-е'' ‘бери!’ и т. д. При таком спряжении конечный гласный имеет определенное грамматическое значение — является служебной морфемой, присоединяемой к корню. Корень глагола не может произноситься и употребляться отдельно, но это не аргумент в пользу теории слогофонемы: ведь и русский корень ''бер-'' так же не применяется отдельно, как и ДЯ ''tör-'', хотя и состоит из звукофонем.
  
Кроме того, глаголы и прилагательные имеют в ДЯЯ в основном флективное спряжение, при котором морфологическая граница между корнем глагола и окончанием проходит между согласным и гласным: ''tör-u'' ‘беру’, ‘берешь’, ‘берет’ и т. д.— ''tör-i'' ‘беря’— ''tör-е'' ‘бери!’ и т. д. При таком спряжении конечный гласный имеет определенное грамматическое значение — является служебной морфемой, присоединяемой к корню. Корень глагола не может произноситься и употребляться отдельно, но это не аргумент в пользу теории слогофонемы: ведь и русский корень ''бер-'' так же не применяется отдельно, как и ДЯ ''tör-'', хотя и состоит из звукофонем.
+
Если мы подвергнем морфологическому анализу неизменяемые, казалось бы, имена и сравним их с соответствующими глаголами и другими именами, близкими по значению и звучанию, то увидим, что и в них нередко можно найти общую с другими словами часть с согласным исходом плюс словообразующий гласный: ''аm-i'' ‘сеть’, ''аm-u'' ‘плести’, ''аma'' ‘рыбак’ (этимологически ‘плетельщик’). Независимо от того, будем ли мы членить ''аma'' на две морфемы или нет, с фонологической точки зрения ''аma'' отличается от ''аmu'' одной гласной фонемой.
 
 
Если мы подвергнем морфологическому анализу неизменяемые, казалось бы, имена и сравним их с соответствующими глаголами и другими именами, близкими по значению и звучанию, то увидим, что и в них нередко можно найти общую:с другими словами часть с согласным исходом плюс словообразующий гласный: ''аm-i'' ‘сеть’, ''аm-u'' ‘плести’, ''аma'' ‘рыбак’ (этимологически ‘плетельщик’). Независимо от того, будем ли мы членить ''аma'' на две морфемы или нет, с фонологической точки зрения ''аma'' отличается от ''аmu'' одной гласной фонемой.
 
  
 
Что касается японского алфавита, сложившегося в IX—XII вв., то он является слоговым потому, что состоит из упрощенных начертаний тех иероглифов, которые в VIII в. применялись в роли слоговых букв. Таким образом, его слоговой характер объясняется экстралингвистическими, историческими причинами.
 
Что касается японского алфавита, сложившегося в IX—XII вв., то он является слоговым потому, что состоит из упрощенных начертаний тех иероглифов, которые в VIII в. применялись в роли слоговых букв. Таким образом, его слоговой характер объясняется экстралингвистическими, историческими причинами.
  
Е. Д. Поливанов писал: «В языке же, где есть ''ku, kо, tu, tо'', конечно, элементы слога могут выделяться и морфологи-зироваться, но раз ''k u t'' отдельно не представимы, на них можно смотреть приблизительно так же, как на кинему палатализованное™ в русском, морфологизованную и передающуюся по аналогии, но невозможную без прочих работ» [54, 42]. Но дифференциальный признак палатализованности — приближение языка к нёбу — является одним из движений органов речи, которые производятся одновременно при произнесении мягких согласных. А ''k'' и ''t'' представляют собой особые фонемы, предшествующие по времени произнесения гласному [подробнее см. 59, 28-32].
+
Е. Д. Поливанов писал: «В языке же, где есть ''ku'', '''', ''tu'', ''tо'', конечно, элементы слога могут выделяться и морфологизироваться, но раз ''k'' и ''t'' отдельно не представимы, на них можно смотреть приблизительно так же, как на кинему палатализованности в русском, морфологизованную и передающуюся по аналогии, но невозможную без прочих работ» [54, 42]. Но дифференциальный признак палатализованности — приближение языка к нёбу — является одним из движений органов речи, которые производятся одновременно при произнесении мягких согласных. А ''k'' и ''t'' представляют собой особые фонемы, предшествующие по времени произнесения гласному [подробнее см. 59, 28-32].
  
 
Теория Н. Я. Марра о диффузных звуках побудила некоторых лингвистов обратиться к ДЯЯ как к языку со слогофонемами, т. е. как к языку, стоящему якобы на более ранней стадии развития, чем языки со звукофонемами: «Во многих типах и группах языков, в том числе и языков культурных народов — языков, самым широким образом распространенных в современном мире, — делимость потока речи не доведена до такого дробного деления, как звукофонема. Полистадиальность здесь обычно сказывается в том, что, вследствие тех или иных условий, несколько звуков выделены уже как звукофонемы, другая же часть их существует в виде еще слогофонем, обычно типа открытого слога, т. е. согласный + гласный. Отношение в этих языках между числом звукофонем и слогофонем оказывается колеблющимся в очень широких пределах. Наиболее архаичными в этом случае будут те языки в которых немногие звукофонемы еще только начинают выделяться из слогофонем и почти еще не выделились (таков, например, японский язык)» [48, 38—39].
 
Теория Н. Я. Марра о диффузных звуках побудила некоторых лингвистов обратиться к ДЯЯ как к языку со слогофонемами, т. е. как к языку, стоящему якобы на более ранней стадии развития, чем языки со звукофонемами: «Во многих типах и группах языков, в том числе и языков культурных народов — языков, самым широким образом распространенных в современном мире, — делимость потока речи не доведена до такого дробного деления, как звукофонема. Полистадиальность здесь обычно сказывается в том, что, вследствие тех или иных условий, несколько звуков выделены уже как звукофонемы, другая же часть их существует в виде еще слогофонем, обычно типа открытого слога, т. е. согласный + гласный. Отношение в этих языках между числом звукофонем и слогофонем оказывается колеблющимся в очень широких пределах. Наиболее архаичными в этом случае будут те языки в которых немногие звукофонемы еще только начинают выделяться из слогофонем и почти еще не выделились (таков, например, японский язык)» [48, 38—39].
Строка 689: Строка 687:
 
Но самостоятельность звукофонем в ДЯЯ подтверждается не только тем, что они могут быть морфемами, но и их ролью при различении родственных корней (см. § 11).
 
Но самостоятельность звукофонем в ДЯЯ подтверждается не только тем, что они могут быть морфемами, но и их ролью при различении родственных корней (см. § 11).
  
Проф. Е. М. Колпакчи, большой знаток истории ДЯЯ, писала: «...в древнеяпонском мы должны предположить предшествующую:стадию, характеризуемую безразличием огласовки» [4, 84].
+
Проф. Е. М. Колпакчи, большой знаток истории ДЯЯ, писала: «...в древнеяпонском мы должны предположить предшествующую стадию, характеризуемую безразличием огласовки» [4, 84].
  
 
Однако сотни соответствий с другими языками, в том числе и по гласным, показывают, что «стадии безразличия огласовки» не было не только в ПЯЯ с его восемью гласными, но и в более древний период контактов с другими языками урало-алтайской семьи. Открытые слоги в ДЯЯ — явление не исконное, а вторичное, связанное со смешением языков, устранением стечений согласных под влиянием субстрата.
 
Однако сотни соответствий с другими языками, в том числе и по гласным, показывают, что «стадии безразличия огласовки» не было не только в ПЯЯ с его восемью гласными, но и в более древний период контактов с другими языками урало-алтайской семьи. Открытые слоги в ДЯЯ — явление не исконное, а вторичное, связанное со смешением языков, устранением стечений согласных под влиянием субстрата.
Строка 734: Строка 732:
 
Правила письма мaнъë:гaнoй можно сформулировать так: а) при стечении гласных в одном слове происходит выпадение одного из них; два соседних слога превращаются в один: ''Маturаgаtа'' (М, 868) ‘волость Сосновой бухты’ (вместо ''Маtu ~ urа-аgаtа);'' б) каждый слог слова (в том числе и последний) записывается отдельным знаком, независимо от того, с какого звука начинается следующее слово того же стиха. Видимо, это делалось для того, чтобы облегчить читателю членение стиха на слова, а не для более точного отражения звучания,, т. е. именно по морфологическому, а не по фонетическому принципу.
 
Правила письма мaнъë:гaнoй можно сформулировать так: а) при стечении гласных в одном слове происходит выпадение одного из них; два соседних слога превращаются в один: ''Маturаgаtа'' (М, 868) ‘волость Сосновой бухты’ (вместо ''Маtu ~ urа-аgаtа);'' б) каждый слог слова (в том числе и последний) записывается отдельным знаком, независимо от того, с какого звука начинается следующее слово того же стиха. Видимо, это делалось для того, чтобы облегчить читателю членение стиха на слова, а не для более точного отражения звучания,, т. е. именно по морфологическому, а не по фонетическому принципу.
  
Многие знаки мaнъë:гaны обозначают слоги, которые в той или иной мере соответствуют звучанию китайских морфем, записываемых этими знаками, причем конечный согласный китайского слога отбрасывался: Я ''mаti'' читалось ''mа, ffi nаm.— nа, u поfj — по'', i? ''kар — kа, * mаt — mа, Щ tоk — tо'', а китайскому дифтонгу соответствовал монофтонг: ''u jао'' применяется для записи японского слога ''jе'', =ē ''mао'' — для записи ''то, * tаl'' ~ для записи ''tа'' и т. п.
+
Многие знаки мaнъë:гaны обозначают слоги, которые в той или иной мере соответствуют звучанию китайских морфем, записываемых этими знаками, причем конечный согласный китайского слога отбрасывался: Я ''mаti'' читалось ''mа, ffi nаm. — nа, u поfj — по'', i? ''kар — kа, * mаt — mа, Щ tоk — tо'', а китайскому дифтонгу соответствовал монофтонг: ''u jао'' применяется для записи японского слога ''jе'', =ē ''mао'' — для записи ''то, * tаl'' ~ для записи ''tа'' и т. п.
  
В IX—X вв. когда количество лексических заимствований из китайского возросло, такого рода знаки стали передавать-звучание канго точнее. То, что в мaнъë:гaнe читалось ''rе'' (''Щ, ''впоследствии передавало слог с дифтонгом — ''rеi;'' ср. также: ''mё'' (''Щ'' — ''bеi, то (€) — mаu, га'' (й.) — ''гаu'' или ''r’аu, jе'' (''Щ—'' ''jеu.''
+
В IX—X вв. когда количество лексических заимствований из китайского возросло, такого рода знаки стали передавать-звучание канго точнее. То, что в мaнъë:гaнe читалось ''rе'' (''Щ, ''впоследствии передавало слог с дифтонгом — ''rеi;'' ср. также: ''mё'' (''Щ'' — ''bеi, то (€) — mаu, га'' (й.) — ''гаu'' или ''r’аu, jе'' (''Щ— jеu.''
  
 
Но употребление таких знаков стало при этом принципиально иным: в мaнъë:гaнe при записи японских слов они играют роль слоговых букв. а, используясь для записи заимствованных слов, обозначают их морфемы как единство звучания иi значения.
 
Но употребление таких знаков стало при этом принципиально иным: в мaнъë:гaнe при записи японских слов они играют роль слоговых букв. а, используясь для записи заимствованных слов, обозначают их морфемы как единство звучания иi значения.
Строка 748: Строка 746:
 
Нельзя сказать, что текст без знаков-букв был вовсе лишен указаний на грамматические форманты. Знак 2- (японизирован-ное чтение sj) обозначал формант родительного падежа ''-по'', ''u'' — частицу ''то'' ‘и’, ‘также’, ffi — формант деепричастия ''-tе'', № — связку ''nаri'' или вообще заключительную форму глагола. Отражены в иероглифическом тексте и некоторые счетные слова. Так, отрывок itfc—föWЗР, вне всякого сомнения, читается ''könö рutараsirа-nö kаmï-то'' (К, 26) ‘и эти двое богов тоже’. Далее Ясумаро пишет просто tt—ft > ‘эти два бога’, опуская счетное слово ''раsirа.''
 
Нельзя сказать, что текст без знаков-букв был вовсе лишен указаний на грамматические форманты. Знак 2- (японизирован-ное чтение sj) обозначал формант родительного падежа ''-по'', ''u'' — частицу ''то'' ‘и’, ‘также’, ffi — формант деепричастия ''-tе'', № — связку ''nаri'' или вообще заключительную форму глагола. Отражены в иероглифическом тексте и некоторые счетные слова. Так, отрывок itfc—föWЗР, вне всякого сомнения, читается ''könö рutараsirа-nö kаmï-то'' (К, 26) ‘и эти двое богов тоже’. Далее Ясумаро пишет просто tt—ft > ‘эти два бога’, опуская счетное слово ''раsirа.''
  
Некоторые китайские предлоги соответствуют японским формантам падежей. Так, -fë ‘в’ обозначает -яг —суффикс да-тельно-местного падежа: Rй, очевидно, читается ''kökö-ni'' ‘и вот’, ‘тогда’, ‘тут’; ''uЁifë'' ''— umi-nö раtе-ni'' (К, 73) букв. ‘в рождений конце’ (т. е. ‘рожая в последний раз’). Знак ''u'' обозначает суффикс выделительного падежа ''-ра:'' ''itu'' ''kö-ра'' (К, 120) ‘это’, ‘он’.
+
Некоторые китайские предлоги соответствуют японским формантам падежей. Так, -fë ‘в’ обозначает -яг —суффикс да-тельно-местного падежа: Rй, очевидно, читается ''kökö-ni'' ‘и вот’, ‘тогда’, ‘тут’; ''uЁifë — umi-nö раtе-ni'' (К, 73) букв. ‘в рождений конце’ (т. е. ‘рожая в последний раз’). Знак ''u'' обозначает суффикс выделительного падежа ''-ра: itu kö-ра'' (К, 120) ‘это’, ‘он’.
  
 
При сличении иероглифического текста памятников с их переводом на ДЯЯ, восстановленном современными филологами, бросается в глаза, что ряду слов перевода в оригинале ничего не соответствует. Так, в переводе чрезвычайно много разных показателей вежливости как в отношении лиц, к которым обращаются, так и в отношении лиц, о которых идет речь. Например: ЯЗС (К, 120) комментатор читает ''sönö mi-ui-ni'' (К, 120) ‘ее почтенному отцу’; ''u'' прочитано ''mаwоsitаmарiki'' (там же) ‘промолвить изволила’ и т. п. Думается, что в эпоху родового строя говорили проще. Авторы подобных реконструкций полагают, что Ясумаро, записавший «Кодзики», просто не передавал, сократил подавляющее большинство вежливых вспомогательных глаголов и аффиксов, потому что, во-первых, для них не нашлось китайских эквивалентов и, во-вторых, их запись по слогам потребовала бы слишком много места и времени. Правильнее, однако, поступают новые комментаторы, читающие эти знаки соответственно ''sönö tlti-ni'' (К III, 139) ‘ее отцу’ и ''iрiki'' ‘сказала’. Ведь для префикса вежливости ''тi-''Ясумаро нашел эквивалент — знак ''u'' (‘высочайший’): ''uïïi mi-mötö'' (К III, 95) ‘[в] почтенное местожительство’ (бога Суса-ново). Значит, в тех местах текста, где этого знака нет, не было, видимо, и префикса ''mi-.''
 
При сличении иероглифического текста памятников с их переводом на ДЯЯ, восстановленном современными филологами, бросается в глаза, что ряду слов перевода в оригинале ничего не соответствует. Так, в переводе чрезвычайно много разных показателей вежливости как в отношении лиц, к которым обращаются, так и в отношении лиц, о которых идет речь. Например: ЯЗС (К, 120) комментатор читает ''sönö mi-ui-ni'' (К, 120) ‘ее почтенному отцу’; ''u'' прочитано ''mаwоsitаmарiki'' (там же) ‘промолвить изволила’ и т. п. Думается, что в эпоху родового строя говорили проще. Авторы подобных реконструкций полагают, что Ясумаро, записавший «Кодзики», просто не передавал, сократил подавляющее большинство вежливых вспомогательных глаголов и аффиксов, потому что, во-первых, для них не нашлось китайских эквивалентов и, во-вторых, их запись по слогам потребовала бы слишком много места и времени. Правильнее, однако, поступают новые комментаторы, читающие эти знаки соответственно ''sönö tlti-ni'' (К III, 139) ‘ее отцу’ и ''iрiki'' ‘сказала’. Ведь для префикса вежливости ''тi-''Ясумаро нашел эквивалент — знак ''u'' (‘высочайший’): ''uïïi mi-mötö'' (К III, 95) ‘[в] почтенное местожительство’ (бога Суса-ново). Значит, в тех местах текста, где этого знака нет, не было, видимо, и префикса ''mi-.''
  
Знаками-буквами пишутся имена собственные, а также названия предметов, имеющих магическое значение: JlШ (К III, 96) ''рirе'' ‘платок’ ( < ’плавник’). Им надо взмахнуть три раза, чтобы избавиться от змей или ос. Знаками-буквами передаются сказуемые в заклинаниях: ''ft^ШШ''''''''&ftuШЗimЗï-'' (К III, 96) ''Uti-ра роrароrа, tо-ра subusuЬи'' ‘Внутри [пусть будет] свободно-свободно, а снаружи — тесным-тесно’.
+
Знаками-буквами пишутся имена собственные, а также названия предметов, имеющих магическое значение: JlШ (К III, 96) ''рirе'' ‘платок’ ( < ’плавник’). Им надо взмахнуть три раза, чтобы избавиться от змей или ос. Знаками-буквами передаются сказуемые в заклинаниях: ''ft^ШШ&Ш&ftuШЗimЗï-'' (К III, 96) ''Uti-ра роrароrа, tо-ра subusuЬи'' ‘Внутри [пусть будет] свободно-свободно, а снаружи — тесным-тесно’.
  
 
То, что для некоторых грамматических морфем ДЯЯ нашлись соответствующие знаки, не значит, что они применялись везде, где этого требовала грамматика ДЯЯ. Частота их употребления определялась грамматикой китайского языка (вэнь-яня).
 
То, что для некоторых грамматических морфем ДЯЯ нашлись соответствующие знаки, не значит, что они применялись везде, где этого требовала грамматика ДЯЯ. Частота их употребления определялась грамматикой китайского языка (вэнь-яня).
Строка 760: Строка 758:
 
Таким образом, выходит, что слоговое письмо применялось там, где было важно донести до читателя не только смысл, но и звучание, где замена данного слова синонимом была бы нежелательной.
 
Таким образом, выходит, что слоговое письмо применялось там, где было важно донести до читателя не только смысл, но и звучание, где замена данного слова синонимом была бы нежелательной.
  
К древнейшим надписям, использующим мaнъë:гaнy, относится зафиксированное примерно в VI в. название храма ''Ш''''^rу'' ''u’ā'' ''Osisaka[-nö\ mljа'' и др. В подобных записях собственных имен один знак независимо от своего значения передавал только один слог японского слова. Однако позже, в эпоху Нара. одним иероглифом стали писать японские слова (в том числе и многосложные), синонимичные тем китайским словам, которые записывались данным иероглифом. Китайское чтение иероглифа тут уже не принималось во внимание. Так, знак ? мог обозначать или слог ''si'' (любого слова с этим слогом) или слово ''kо'' ‘ребенок’, синонимичное китайскому слову ''цзы'', обозначаемому этим же знаком. Сложность такой системы письма усугублялась тем, что знак, например ''& kаnе'' ‘металл’, мог быть употреблен для обозначения любой морфемы, звучащей ''kаnе'', независимо от ее значения: йИ ''kаnе-turu'' (в ''wаsurе-kаnе-turu'' ‘трудно было забыть’ значение иероглифов ‘металлический журавль’ никак не учитывалось); И ''ikаri'' ‘якорь’ (значение иероглифа ‘гнев’); лрйЗй ''jama\a\to'' ‘страна Ямато’ (значения знаков ‘восьми пядей след’). Есть и случаи, когда два знака
+
К древнейшим надписям, использующим мaнъë:гaнy, относится зафиксированное примерно в VI в. название храма Ш^rу u’ā ''Osisaka[-nö\ mljа'' и др. В подобных записях собственных имен один знак независимо от своего значения передавал только один слог японского слова. Однако позже, в эпоху Нара. одним иероглифом стали писать японские слова (в том числе и многосложные), синонимичные тем китайским словам, которые записывались данным иероглифом. Китайское чтение иероглифа тут уже не принималось во внимание. Так, знак ? мог обозначать или слог ''si'' (любого слова с этим слогом) или слово ''kо'' ‘ребенок’, синонимичное китайскому слову ''цзы'', обозначаемому этим же знаком. Сложность такой системы письма усугублялась тем, что знак, например ''& kаnе'' ‘металл’, мог быть употреблен для обозначения любой морфемы, звучащей ''kаnе'', независимо от ее значения: йИ ''kаnе-turu'' (в ''wаsurе-kаnе-turu'' ‘трудно было забыть’ значение иероглифов ‘металлический журавль’ никак не учитывалось); И ''ikаri'' ‘якорь’ (значение иероглифа ‘гнев’); лрйЗй ''jama\a\to'' ‘страна Ямато’ (значения знаков ‘восьми пядей след’). Есть и случаи, когда два знака обозначают односложное японское слово: tëf ''а'' (междометие), ''uu mё'' ‘морские водоросли’. Два знака могли обозначать и одну двусложную морфему: ''’Рu nuru-'' ‘тепловатый’. Впрочем, в подобных случаях мы скорее всего имеем дело с идеограммами, так как по иероглифам можно судить о значении слова, даже не зная его японского звучания. Были и написания шуточного характера: л-f— (‘81’) обозначало слоги ''kuku'' (независимо от значения слова, в которое они входили, поскольку ''kuku'' могло значить ‘9[X]9’).
 
 
обозначают односложное японское слово: tëf ''а'' (междометие), ''uu mё'' ‘морские водоросли’. Два знака могли обозначать и одну двусложную морфему: ''’Рu nuru-'' ‘тепловатый’. Впрочем, в подобных случаях мы скорее всего имеем дело с идеограммами, так как по иероглифам можно судить о значении слова, даже не зная его японского звучания. Были и написания шуточного характера: л-f— (‘81’) обозначало слоги ''kuku'' (независимо от значения слова, в которое они входили, поскольку ''kuku'' могло значить ‘9[X]9’).
 
  
 
Однако чаще один слог записывался одним китайским знаком. Сначала для обозначения какого-либо слога употреблялось ограниченное количество знаков, затем — по мере усвоения все большего числа иероглифов — их число росло. Так, для передачи слога ''kа'' в посмертных документах императрицы Суйко (VII в.) употреблялось три знака, в «Нихонги» — около двадцати, в «Maнъë:cю:» — свыше десяти, но к концу VIII в. широко употреблялись только три знака, наиболее легких для написания. Такой отбор и создал условия для появления в IX в. двух азбук — катакана и хирагана, которые возникли не непосредственно из иероглифов, а именно из знаков мaнъë:гaны [катакана — путем упрощения уставного написания (л ''kа uз'' №), хирагана — из скорописного начертания иероглифов (* > ''kа)].''
 
Однако чаще один слог записывался одним китайским знаком. Сначала для обозначения какого-либо слога употреблялось ограниченное количество знаков, затем — по мере усвоения все большего числа иероглифов — их число росло. Так, для передачи слога ''kа'' в посмертных документах императрицы Суйко (VII в.) употреблялось три знака, в «Нихонги» — около двадцати, в «Maнъë:cю:» — свыше десяти, но к концу VIII в. широко употреблялись только три знака, наиболее легких для написания. Такой отбор и создал условия для появления в IX в. двух азбук — катакана и хирагана, которые возникли не непосредственно из иероглифов, а именно из знаков мaнъë:гaны [катакана — путем упрощения уставного написания (л ''kа uз'' №), хирагана — из скорописного начертания иероглифов (* > ''kа)].''
Строка 798: Строка 794:
 
Слово, обозначающее удвоенное число, образуется путем замены ''i'' на ''u, ö'' на ''а.''
 
Слово, обозначающее удвоенное число, образуется путем замены ''i'' на ''u, ö'' на ''а.''
  
Общеизвестна пара ''ачi'' ‘старший брат’— ''аnе'' ‘старшая сестра’.
+
Общеизвестна пара ''ачi'' ‘старший брат’ — ''аnе'' ‘старшая сестра’.
  
Использование разных гласных для различения двух близких слов присуще маньчжурскому языку: ''аma'' ‘отец’— ''еmе'' ‘мать’ ( ~ ДЯ ''ото'' ‘мать’); ''hаhа'' ‘мужчина’— ''hеhе'' ‘женщина’ ( ~ Я ''kаkа'' ‘баба’) и т. п. Использование приема перегласовки как средства словообразования в алтайских языках отличается регулярностью и распространяется также и на часть заимствованной лексики.
+
Использование разных гласных для различения двух близких слов присуще маньчжурскому языку: ''аma'' ‘отец’ — ''еmе'' ‘мать’ ( ~ ДЯ ''ото'' ‘мать’); ''hаhа'' ‘мужчина’ — ''hеhе'' ‘женщина’ ( ~ Я ''kаkа'' ‘баба’) и т. п. Использование приема перегласовки как средства словообразования в алтайских языках отличается регулярностью и распространяется также и на часть заимствованной лексики.
  
 
Но в ЯЯ такой регулярности нет. Один и тот же способ различения крайне редко повторяется дважды, и то только в том случае, если семантические различия в обеих парах слов совершенно аналогичны (как в числительных). Отсутствие регулярности, объясняемое индивидуальным, не повторяющимся более смысловым различием между корнями, не позволяет считать звук, один или два раза различающий корни, словообразующим формантом. Так, ''mi'' ‘три’ и ''mu'' ‘шесть’ мы не можем расчленить на корень *''m-'' и форманты ''-i'' и ''-u.'' Перед нами два родственных корня (''mi'' и ''mu''), т. е. нечленимые морфологически морфемы, близкие по звучанию и значению, но не восходящие к общему предку. Иначе говоря, у нас нет оснований предполагать, что в идентичных фонетических позициях из общего корня могли бы развиться два чем-то различающихся корня. Значит, в таких случаях мы имеем дело не с суффиксацией, а с корнеобразованием. Даже в ''mё'' и ''mi'' нельзя обнаружить внутреннюю флексию.
 
Но в ЯЯ такой регулярности нет. Один и тот же способ различения крайне редко повторяется дважды, и то только в том случае, если семантические различия в обеих парах слов совершенно аналогичны (как в числительных). Отсутствие регулярности, объясняемое индивидуальным, не повторяющимся более смысловым различием между корнями, не позволяет считать звук, один или два раза различающий корни, словообразующим формантом. Так, ''mi'' ‘три’ и ''mu'' ‘шесть’ мы не можем расчленить на корень *''m-'' и форманты ''-i'' и ''-u.'' Перед нами два родственных корня (''mi'' и ''mu''), т. е. нечленимые морфологически морфемы, близкие по звучанию и значению, но не восходящие к общему предку. Иначе говоря, у нас нет оснований предполагать, что в идентичных фонетических позициях из общего корня могли бы развиться два чем-то различающихся корня. Значит, в таких случаях мы имеем дело не с суффиксацией, а с корнеобразованием. Даже в ''mё'' и ''mi'' нельзя обнаружить внутреннюю флексию.
Строка 814: Строка 810:
 
* ''mëgur-u'' ‘обходить кругом’ : ''mag-e’/mag-u-ru'' ‘сгибать’;
 
* ''mëgur-u'' ‘обходить кругом’ : ''mag-e’/mag-u-ru'' ‘сгибать’;
 
* ''nap-u'' ‘вить’ : ''napa'' ‘веревка’ : ''nape’'' ‘росток’, ‘рассада’;
 
* ''nap-u'' ‘вить’ : ''napa'' ‘веревка’ : ''nape’'' ‘росток’, ‘рассада’;
* ''tir-u'' ‘осыпаться’ (о листьях), ‘падать’ (о снеге) ( — кор. ''mmэр-эдu-'' ‘опадать’, ‘осыпаться’, эвенк, ''торока-'' ‘пылить’), ''tiri'' ‘пыль (крупная)’ ( ~ индонез. ''tjirit'' ‘навоз’, ‘грязь’, ‘мусор’, коми ''чup[й-\'' ‘крупяной снег’) : ''tur-u'' ‘вешать’, ‘подвешивать’, ‘удить’ (- ~ индонез. ''turun'' ‘спускаться’, ‘падать’), ''turi'' ‘удочка’ (—монг. ''tuiu'' ‘столб’), ''turugi'' ‘меч’ [—маньчж, ''m''у''p''у ‘ремень, на который подвешивается меч’, горно-алт. ''m''у-''лунг'' ‘коса’ (волосы), индонез. ''tuli-tuli'' ‘шнур (для привязывания ножен криса к поясу)’, эвенк, ''mуmэ-кэн'' ‘меч’ : ''tare/tar-u-ru'' ‘свешиваться’, ‘капать’ [ — кор. ''tai-'' ‘вешать’ < cр.-кор. ''tэl-(''SМ, 97), тюрк, ''tara-'' ‘расчесывать’, ‘рассеивать’, ''tarï-'' ‘сеять’]. Общий семантический компонент у всех глаголов типа ''t''V''r-''«падать (свешиваться) сверху вниз».
+
* ''tir-u'' ‘осыпаться’ (о листьях), ‘падать’ (о снеге) ( — кор. ''mmэр-эдu-'' ‘опадать’, ‘осыпаться’, эвенк. ''торока-'' ‘пылить’), ''tiri'' ‘пыль (крупная)’ ( ~ индонез. ''tjirit'' ‘навоз’, ‘грязь’, ‘мусор’, коми ''чup[й-\'' ‘крупяной снег’) : ''tur-u'' ‘вешать’, ‘подвешивать’, ‘удить’ (- ~ индонез. ''turun'' ‘спускаться’, ‘падать’), ''turi'' ‘удочка’ (—монг. ''tuiu'' ‘столб’), ''turugi'' ‘меч’ [—маньчж, ''m''у''p''у ‘ремень, на который подвешивается меч’, горно-алт. ''m''у-''лунг'' ‘коса’ (волосы), индонез. ''tuli-tuli'' ‘шнур (для привязывания ножен криса к поясу)’, эвенк. ''mуmэ-кэн'' ‘меч’ : ''tare/tar-u-ru'' ‘свешиваться’, ‘капать’ [ — кор. ''tai-'' ‘вешать’ < cр.-кор. ''tэl-(''SМ, 97), тюрк. ''tara-'' ‘расчесывать’, ‘рассеивать’, ''tarï-'' ‘сеять’]. Общий семантический компонент у всех глаголов типа ''t''V''r-''«падать (свешиваться) сверху вниз».
  
 
РК образовались путем замены не только гласных, но и согласных:
 
РК образовались путем замены не только гласных, но и согласных:
Строка 850: Строка 846:
 
''kugi'' ‘гвоздь’, ‘костыль’'':kuguse'' ‘горбун’'':kukur-и'' ‘нырять’ ( —удм. ''кук'' ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, ''кокырес'' ‘согнутый’, чув. ''кукāр-какар'' ‘искривленный’).
 
''kugi'' ‘гвоздь’, ‘костыль’'':kuguse'' ‘горбун’'':kukur-и'' ‘нырять’ ( —удм. ''кук'' ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, ''кокырес'' ‘согнутый’, чув. ''кукāр-какар'' ‘искривленный’).
  
Если признать семантическую близость приведенных слов, то и внутренняя форма слов ''ktikïjkuku-'' ‘стебель’ (—индонез. ''kuku'' ‘ноготь’, ‘коготь’, ‘копыто’) и ''kukuрi'' ‘лебедь’ ( — тюрк. ''qivлi'') также окажется обладающей семантическим компонентом сгибаемости. И в этих близких корнях мы наблюдаем обмен семантическими дифференциальными признаками, различающими их: фонетически слово ДЯЯ может быть ближе к одному, а семантически — к другому слову. Так, ''kökörö'' ‘сердце’—тюрк. ''kökйz'' ‘грудь’ (ног. ''коькирек'') и ''köffйl'' ‘сердце’, ‘желание’, ‘чувство’.
+
Если признать семантическую близость приведенных слов, то и внутренняя форма слов ''ktikïjkuku-'' ‘стебель’ (—индонез. ''kuku'' ‘ноготь’, ‘коготь’, ‘копыто’) и ''kukuрi'' ‘лебедь’ ( — тюрк. ''qivлi'') также окажется обладающей семантическим компонентом сгибаемости. И в этих близких корнях мы наблюдаем обмен семантическими дифференциальными признаками, различающими их: фонетически слово ДЯЯ может быть ближе к одному, а семантически — к другому слову. Так, ''kökörö'' ‘сердце’ —тюрк. ''kökйz'' ‘грудь’ (ног. ''коькирек'') и ''köffйl'' ‘сердце’, ‘желание’, ‘чувство’.
  
 
Разные группы РК не разобщены между собой, а связаны (частью фонем и одним-двумя компонентами значения). Так, значение слова ''kubi'' ‘шея’ может быть разложено на следующие семантические компоненты: 1) цилиндрический [полый] предмет, 2) нечто, сужающееся к середине, 3) нечто, могущее сгибаться (ср. тип ''kVgЧ): tе-kubi'' ‘запястье’, ''аsi-kubi'' ‘лодыжка’, ''kubisu/kibisu'' ‘пятка’, ''kubir-u'' ‘сжимать, перехватывая посередине’ (—тур. ''kubur'' ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, индонез. ''kеbuk'' ‘полая деревянная или бамбуковая трубка’, коми ''гум'' ‘полый стебель растения’, ‘все, похожее на полый цилиндр’). Ср. в осетинском:
 
Разные группы РК не разобщены между собой, а связаны (частью фонем и одним-двумя компонентами значения). Так, значение слова ''kubi'' ‘шея’ может быть разложено на следующие семантические компоненты: 1) цилиндрический [полый] предмет, 2) нечто, сужающееся к середине, 3) нечто, могущее сгибаться (ср. тип ''kVgЧ): tе-kubi'' ‘запястье’, ''аsi-kubi'' ‘лодыжка’, ''kubisu/kibisu'' ‘пятка’, ''kubir-u'' ‘сжимать, перехватывая посередине’ (—тур. ''kubur'' ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, индонез. ''kеbuk'' ‘полая деревянная или бамбуковая трубка’, коми ''гум'' ‘полый стебель растения’, ‘все, похожее на полый цилиндр’). Ср. в осетинском:
Строка 858: Строка 854:
 
Слово ''kubi'' имеет ''РК — kudа'' ‘трубка’ [ ~ кор. ''кульmmуtс'' ‘(дымовая) труба’, маньчж. ''гулдурu'' ‘труба’ (закрытый желоб), тюрк. ''qudu-{'' ‘колодец (цилиндрический)’, коми ''куд'' ‘лукошко’, удз ''kulа'' ‘труба’, индонез. ''kuduk'' ‘затылок’, яв. ''gundаn'' ‘горло’]. Праформой ''kudа'' была *''gulda'' (в языке удэ сохраняется -/-, а в ДЯЯ - ''-d-'').
 
Слово ''kubi'' имеет ''РК — kudа'' ‘трубка’ [ ~ кор. ''кульmmуtс'' ‘(дымовая) труба’, маньчж. ''гулдурu'' ‘труба’ (закрытый желоб), тюрк. ''qudu-{'' ‘колодец (цилиндрический)’, коми ''куд'' ‘лукошко’, удз ''kulа'' ‘труба’, индонез. ''kuduk'' ‘затылок’, яв. ''gundаn'' ‘горло’]. Праформой ''kudа'' была *''gulda'' (в языке удэ сохраняется -/-, а в ДЯЯ - ''-d-'').
  
И ''kudа'' имеет общий с ''kubi'' семантический компонент — «цилиндрический предмет». Но есть и новый оттенок — «направление вниз» (см. тюрк, ''qudщ'' ‘колодец’), о чем свидетельствуют РК ''kudа-r-u'' ‘опускаться вниз’, ''kudirа'' ‘кит’, ''kudtt'' ‘отбросы’, ‘отходы’, ''kudаk-u'' ‘толочь’, ‘измельчать’ [ ~ тув. ''кудурук'' ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна), удм ~ ''кыд'' ‘отруби’, ‘шелуха’, индонез. ''kudung'' ‘об(от)резанный\ ‘искалеченный’ (ср. слав, ''куц-ый'', осет. ''k’udur(on'') ‘чурбан’. ''k’udi'' ‘хвост’)].
+
И ''kudа'' имеет общий с ''kubi'' семантический компонент — «цилиндрический предмет». Но есть и новый оттенок — «направление вниз» (см. тюрк. ''qudщ'' ‘колодец’), о чем свидетельствуют РК ''kudа-r-u'' ‘опускаться вниз’, ''kudirа'' ‘кит’, ''kudtt'' ‘отбросы’, ‘отходы’, ''kudаk-u'' ‘толочь’, ‘измельчать’ [ ~ тув. ''кудурук'' ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна), удм ~ ''кыд'' ‘отруби’, ‘шелуха’, индонез. ''kudung'' ‘об(от)резанный\ ‘искалеченный’ (ср. слав, ''куц-ый'', осет. ''k’udur(on'') ‘чурбан’. ''k’udi'' ‘хвост’)].
  
 
На сродство корней ДЯЯ впервые обратил внимание проф. Андо: Масацугу, который считал близкими корни слов ''tото'' ‘вместе’, ''tотu'' ‘богатеть’, ''tomu(ru'') ‘останавливать’, ''tamu(ru'') ‘собирать’, ‘копить’, ''tumu'' ‘складывать’. Подобных групп он привел четыре, отметив при этом, что в ЯЯ их можно подобрать очень много [см. 29, 226]. Но Андо: вовсе не считал» будто каждая группа приведенных им слов имеет один общий корень [ср. 35, 440], состоящий из одних согласных. Для приведенных выше слов он дал формулу ''«t +'' гласный + ''m»'' [29. 226], т.е. включал гласный в корень. Это формула звукового типа (по терминологии В. И. Абаева), наделенного рядом общих семантических компонентов.
 
На сродство корней ДЯЯ впервые обратил внимание проф. Андо: Масацугу, который считал близкими корни слов ''tото'' ‘вместе’, ''tотu'' ‘богатеть’, ''tomu(ru'') ‘останавливать’, ''tamu(ru'') ‘собирать’, ‘копить’, ''tumu'' ‘складывать’. Подобных групп он привел четыре, отметив при этом, что в ЯЯ их можно подобрать очень много [см. 29, 226]. Но Андо: вовсе не считал» будто каждая группа приведенных им слов имеет один общий корень [ср. 35, 440], состоящий из одних согласных. Для приведенных выше слов он дал формулу ''«t +'' гласный + ''m»'' [29. 226], т.е. включал гласный в корень. Это формула звукового типа (по терминологии В. И. Абаева), наделенного рядом общих семантических компонентов.
Строка 882: Строка 878:
 
4) в сложном слове уже не действуют правила сингармонизма. В отличие от неодносложного простого слова, где не могли употребляться ''о'' и ''ö'', ''е'' и ''ë\ е'' и ''е, ё'' и ''ё'', в сложных словах такие «несовместимые» гласные встречались беспрепятственно даже в соседних слогах: ''wоtö-kо'' ‘мужчина’, ''nöbо-по'' ‘верхнее поле’, ''nikо-jökа-ni'' ‘улыбаясь’ и т. п. Это дает возможность отличить в ряде случаев простое слово от производного и сложного. Такие слова, как ''kökörö, tökörö.'' огла-сованы одинаково, как простые, что не подтверждает гипотезы о наличии в этих словах древнего непродуктивного суффикса ''-rö.'' Форма ''mёd-е'' ‘любя’ указывает на наличие морфологической границы между корнем с исходом на согласный и флексией ''-е ( < *-ë''). Разная огласовка компонентов многих сложных слов свидетельствует о сравнительно позднем (лишь в ДЯЯ) их образовании;
 
4) в сложном слове уже не действуют правила сингармонизма. В отличие от неодносложного простого слова, где не могли употребляться ''о'' и ''ö'', ''е'' и ''ë\ е'' и ''е, ё'' и ''ё'', в сложных словах такие «несовместимые» гласные встречались беспрепятственно даже в соседних слогах: ''wоtö-kо'' ‘мужчина’, ''nöbо-по'' ‘верхнее поле’, ''nikо-jökа-ni'' ‘улыбаясь’ и т. п. Это дает возможность отличить в ряде случаев простое слово от производного и сложного. Такие слова, как ''kökörö, tökörö.'' огла-сованы одинаково, как простые, что не подтверждает гипотезы о наличии в этих словах древнего непродуктивного суффикса ''-rö.'' Форма ''mёd-е'' ‘любя’ указывает на наличие морфологической границы между корнем с исходом на согласный и флексией ''-е ( < *-ë''). Разная огласовка компонентов многих сложных слов свидетельствует о сравнительно позднем (лишь в ДЯЯ) их образовании;
  
5) если первый компонент сложного слова заканчивался, а второй начинался на гласный, один из этих двух гласных выпадал: ''kаnuti'' ('' < C''''.kane'' ‘металл’ ''+ uti'' ‘битье’) ‘кузнец’, ''tökiра'' (М, 805) ‘вечные cкaлы’ > ’вeчный’ ''«tökö'' ‘вечный’+ ‘скалы’), ''kunuti'' (М, 797) ‘внутри страны’ (''Кkшii'' ‘страна’ ''+ uti'' ‘внутри’), ''раjаmаdukарl'' (К, 306) ‘гонец’ ('' < paja-'' ‘быстрый’+ ''uma'' ‘лошадь’ ''Л''''-tukарï'' ‘посланец’), ''kаrерi'' (К, 335) ‘подсушенный вареный рис’ ('' < kare'' ‘засыхая’4-''iрi'' ‘вареный рис’), ''tаkаma'' (К, 182) ‘высокое небо’ ''«tаkа'' ‘высокий’4-''аma'' ‘небо’), ''könurе'' (М, 827) ‘вершина дерева’ ('' < kö-nö-ure), utаgё'' (J, 117) ‘попойка’ ('' < uti-agë'' ‘рукоплескания [во время попойки]’) и др. Таким путем образовались и некоторые служебные слова: ''nаri'' (связ-кa) < -я/ (суффикс дательного пaдeжa) + ari (‘быть’);
+
5) если первый компонент сложного слова заканчивался, а второй начинался на гласный, один из этих двух гласных выпадал: ''kаnuti'' ('' < C.kane'' ‘металл’ ''+ uti'' ‘битье’) ‘кузнец’, ''tökiра'' (М, 805) ‘вечные cкaлы’ > ’вeчный’ ''«tökö'' ‘вечный’+ ‘скалы’), ''kunuti'' (М, 797) ‘внутри страны’ (''Кkшii'' ‘страна’ ''+ uti'' ‘внутри’), ''раjаmаdukарl'' (К, 306) ‘гонец’ ('' < paja-'' ‘быстрый’+ ''uma'' ‘лошадь’ ''Л-tukарï'' ‘посланец’), ''kаrерi'' (К, 335) ‘подсушенный вареный рис’ ('' < kare'' ‘засыхая’4-''iрi'' ‘вареный рис’), ''tаkаma'' (К, 182) ‘высокое небо’ ''«tаkа'' ‘высокий’4-''аma'' ‘небо’), ''könurе'' (М, 827) ‘вершина дерева’ ('' < kö-nö-ure), utаgё'' (J, 117) ‘попойка’ ('' < uti-agë'' ‘рукоплескания [во время попойки]’) и др. Таким путем образовались и некоторые служебные слова: ''nаri'' (связ-кa) < -я/ (суффикс дательного пaдeжa) + ari (‘быть’);
  
 
6) компоненты сложного слова не могли быть разделены даже минимальной паузой. Это подтверждается на материале поэтических произведений, где неоформленная часть сложного слова не может составлять отдельного стиха, слово не может начинаться в одном стихе и заканчиваться в следующем.
 
6) компоненты сложного слова не могли быть разделены даже минимальной паузой. Это подтверждается на материале поэтических произведений, где неоформленная часть сложного слова не может составлять отдельного стиха, слово не может начинаться в одном стихе и заканчиваться в следующем.
Строка 908: Строка 904:
 
Не во всех сложных словах происходит выпадение одного из гласных, оказавшихся рядом. В прозаических текстах, даже записанных силлабически, мы не можем установить, происходило ли устранение зияния или нет: ''mе-usi'' ‘корова’ (''mе'' ‘сам-ка’), ''тоtе-аsоbi-mönö'' ‘игрушка’ (''аsоbi'' ‘игра’), ''kаzаriuma'' ‘украшенная лошадь’, ''kараоtö'' ‘шум реки’, ''ороиml-ni'' (М, 1089 и 2741) ‘в огромном море’ (стих из пяти слогов — значит, оба находящихся рядом гласных могли сохраняться).
 
Не во всех сложных словах происходит выпадение одного из гласных, оказавшихся рядом. В прозаических текстах, даже записанных силлабически, мы не можем установить, происходило ли устранение зияния или нет: ''mе-usi'' ‘корова’ (''mе'' ‘сам-ка’), ''тоtе-аsоbi-mönö'' ‘игрушка’ (''аsоbi'' ‘игра’), ''kаzаriuma'' ‘украшенная лошадь’, ''kараоtö'' ‘шум реки’, ''ороиml-ni'' (М, 1089 и 2741) ‘в огромном море’ (стих из пяти слогов — значит, оба находящихся рядом гласных могли сохраняться).
  
05 образовании слов путем редупликации (полной или частичной) см. § 14.
+
Об образовании слов путем редупликации (полной или частичной) см. § 14.
  
 
В ДЯЯ встречаются сложные глаголы следующего состава:
 
В ДЯЯ встречаются сложные глаголы следующего состава:
Строка 936: Строка 932:
 
Доказательством того, что приведенные слова являются подставными, а не обычными названиями промысловых животных, является и то, что они записаны в тексте «Кодзики» по слогам, что неукоснительно делается во всех случаях, когда речь идет о каких-либо магических действиях. Вера в магическую:силу слова была очень сильна в древней Японии. В мифах животные наделены даром речи.
 
Доказательством того, что приведенные слова являются подставными, а не обычными названиями промысловых животных, является и то, что они записаны в тексте «Кодзики» по слогам, что неукоснительно делается во всех случаях, когда речь идет о каких-либо магических действиях. Вера в магическую:силу слова была очень сильна в древней Японии. В мифах животные наделены даром речи.
  
Животных семейства кошачьих в древней Японии не было. С тиграми японцы были знакомы только по рисункам и по рассказам очевидцев, побывавших в Корее. Но шкуры тигров уже ввозились, и слово ''tоrа'' (М, 199 и 3833) было заимствовано: ''Каrаkuni-nö tоrа tö iрu kаmï-wо...'' (М, 3885) ‘Бога, называемого тигром страны Кореи...’ [ср. тюрк, ''tо ~ trа-'' ‘резать (рвать?) на куски’]. О кошках ''nе-kо'' упоминаний мало. Возможно, ''nе'' ('' < C''''.nia?'') — звукоподражательный корень.
+
Животных семейства кошачьих в древней Японии не было. С тиграми японцы были знакомы только по рисункам и по рассказам очевидцев, побывавших в Корее. Но шкуры тигров уже ввозились, и слово ''tоrа'' (М, 199 и 3833) было заимствовано: ''Каrаkuni-nö tоrа tö iрu kаmï-wо...'' (М, 3885) ‘Бога, называемого тигром страны Кореи...’ [ср. тюрк. ''tо ~ trа-'' ‘резать (рвать?) на куски’]. О кошках ''nе-kо'' упоминаний мало. Возможно, ''nе'' ('' < C.nia?'') — звукоподражательный корень.
  
 
Японский медведь — ''kuma'' — черный с белым пятном на шее (РК — ''kurа-'' ‘темный’, ''kuто'' ‘туча’). ''Kumа ~ кор. ком'', эвенк. ''ломоты.'' Тем не менее ''kuma'' могло быть подставным словом. В сложных словах на первом месте ''kumа-'' означал ‘огромный’: ''jарirö kumаwачi'' ‘огромный крокодил в восемь саженей’, ''ku-mаkаsi'' ‘огромный дуб’.
 
Японский медведь — ''kuma'' — черный с белым пятном на шее (РК — ''kurа-'' ‘темный’, ''kuто'' ‘туча’). ''Kumа ~ кор. ком'', эвенк. ''ломоты.'' Тем не менее ''kuma'' могло быть подставным словом. В сложных словах на первом месте ''kumа-'' означал ‘огромный’: ''jарirö kumаwачi'' ‘огромный крокодил в восемь саженей’, ''ku-mаkаsi'' ‘огромный дуб’.
Строка 956: Строка 952:
 
Такие запреты относятся к возникшим позже охотничьих дорожным табу. Недаром само ''mi-ti'' ‘дорога’ включило в себя префикс вежливости ''mi-'' (в ''ti-mata'' ‘дорог развилка’ он отсутствует).
 
Такие запреты относятся к возникшим позже охотничьих дорожным табу. Недаром само ''mi-ti'' ‘дорога’ включило в себя префикс вежливости ''mi-'' (в ''ti-mata'' ‘дорог развилка’ он отсутствует).
  
Е. М. Колпакчи обратила внимание на то, что многочисленные имена богов в «Кодзики» по сути не являются собственными именами, а говорят о том, что делают эти боги. В имя богини солнца само ''pi'' ‘солнце’ не входит: ''Ama-terasu'' букв. ‘Небоосвещающая’ ( ~ индонез. ''awang'' ‘небо’, ''terang'' ‘дневной свет’, эвенк, ''mыргал-'' ‘светать’). Если же ''ter-as-u'' есть вежливая форма от ''ter-u'' ‘освещать’, то ''Amaterasu'' будет значить ‘[B]небе<sup>L</sup>cияющая’.
+
Е. М. Колпакчи обратила внимание на то, что многочисленные имена богов в «Кодзики» по сути не являются собственными именами, а говорят о том, что делают эти боги. В имя богини солнца само ''pi'' ‘солнце’ не входит: ''Ama-terasu'' букв. ‘Небоосвещающая’ ( ~ индонез. ''awang'' ‘небо’, ''terang'' ‘дневной свет’, эвенк. ''mыргал-'' ‘светать’). Если же ''ter-as-u'' есть вежливая форма от ''ter-u'' ‘освещать’, то ''Amaterasu'' будет значить ‘[B]небе<sup>L</sup>cияющая’.
  
 
Само название запрета в ДЯЯ ''imi'' соответствует якутскому запретному слову ''iмimар'' ‘выминать шкуру’ [см. 49. 130].
 
Само название запрета в ДЯЯ ''imi'' соответствует якутскому запретному слову ''iмimар'' ‘выминать шкуру’ [см. 49. 130].
Строка 985: Строка 981:
 
Довольно поздно в языках появляется абстрактное слово «число». В первой части «Кодзики» его еще нет: ''А-tö imаsi-tö tömögаrа-nö'' ороki-sukuпаki-wо ''kurаbёtеmu'' (К, 114) ‘Давай сравним, чьих сородичей больше: моич или твоих’ (букв. ‘Я-и ты-и сородичей много-мало сравним-ка’). Вместо абстрактного слова ''kаzu'' ‘число’ употреблено сложное слово, состоящее из антонимичных прилагательных. Сам процесс счета в мифах не находит отражения. Это дает нам право предположить, что на ранних этапах развития ДЯЯ счет был запретным делом (ср. в русском ''Цыnлят по осени счumаюm'' — по суеверным представлениям, подсчет только что вылупившихся цыплят до добра не доведет).
 
Довольно поздно в языках появляется абстрактное слово «число». В первой части «Кодзики» его еще нет: ''А-tö imаsi-tö tömögаrа-nö'' ороki-sukuпаki-wо ''kurаbёtеmu'' (К, 114) ‘Давай сравним, чьих сородичей больше: моич или твоих’ (букв. ‘Я-и ты-и сородичей много-мало сравним-ка’). Вместо абстрактного слова ''kаzu'' ‘число’ употреблено сложное слово, состоящее из антонимичных прилагательных. Сам процесс счета в мифах не находит отражения. Это дает нам право предположить, что на ранних этапах развития ДЯЯ счет был запретным делом (ср. в русском ''Цыnлят по осени счumаюm'' — по суеверным представлениям, подсчет только что вылупившихся цыплят до добра не доведет).
  
«Нечистым» (''kеgаrе'' ‘скверна’) считалось все связанное с пролитием крови (отсюда ''kеgа'' ‘рана’), в том числе менструации, роды и смерть. Роженица строила себе клетушку, обмазанную глиной (''ubu-jа'' ‘родильный дом’ ~ тюрк, ''ubut'' ‘стыд’, ''uщu'' ‘рожать’— РК), верх которой украшался перьями баклана < и), птицы, которая легко ловит рыбу и легко ее отрыгивает. Это должно было способствовать легким родам. Видимо, древние японцы чувствовали связь между словами ''u'' ‘баклан’ и и ‘получать’, ‘мочь’ ( ~ тюрк. ''u'' ‘мочь’), ''um-ti'' ‘рожать’.
+
«Нечистым» (''kеgаrе'' ‘скверна’) считалось все связанное с пролитием крови (отсюда ''kеgа'' ‘рана’), в том числе менструации, роды и смерть. Роженица строила себе клетушку, обмазанную глиной (''ubu-jа'' ‘родильный дом’ ~ тюрк. ''ubut'' ‘стыд’, ''uщu'' ‘рожать’ — РК), верх которой украшался перьями баклана < и), птицы, которая легко ловит рыбу и легко ее отрыгивает. Это должно было способствовать легким родам. Видимо, древние японцы чувствовали связь между словами ''u'' ‘баклан’ и и ‘получать’, ‘мочь’ ( ~ тюрк. ''u'' ‘мочь’), ''um-ti'' ‘рожать’.
  
 
Для покойника строили ''то-jа'' ‘похоронный дом’. Подставными словами для ''sinu-ru'' ‘умирать’ было ''usu-ru'' ‘исчезать’, ''kаmuаgаr-u'' (К, 213) букв. ‘боговозноситься’ (применялось только в речи о вождях). Впоследствии такого рода подставные слова начинают считаться более вежливыми.
 
Для покойника строили ''то-jа'' ‘похоронный дом’. Подставными словами для ''sinu-ru'' ‘умирать’ было ''usu-ru'' ‘исчезать’, ''kаmuаgаr-u'' (К, 213) букв. ‘боговозноситься’ (применялось только в речи о вождях). Впоследствии такого рода подставные слова начинают считаться более вежливыми.
Строка 991: Строка 987:
 
Эхо называлось ''jаmа-Ыkо'' (М, 3680) букв. ‘горный принц’, а впоследствии ''kо-dаmа'' букв. ‘дух дерева’.
 
Эхо называлось ''jаmа-Ыkо'' (М, 3680) букв. ‘горный принц’, а впоследствии ''kо-dаmа'' букв. ‘дух дерева’.
  
При указании на число богов употреблялось счетное слово ''раsirа'' букв. ‘столб’, что также связано с поклонением силам природы, в частности лесу. Однако, как отмечает Зеленин, первобытному человеку было чуждо представление о едином духе-хозяине всех гор, всех рек и т. п. [см. 49, 119]. Каждая гора, река, каждое озеро имеют своего духа-хозяина (см. рус. ''Медной горu хозяйка''). Вот чем объясняется такое богатство японского пантеона. Земной бог ''Орэkuninиsi-nö kаmï(''‘Бог великий хозяин страны’), вынужденный уступить свою власть представителю «небесных богов», удаляется в потусторонний мир, завещая поклоняться ему на определенной горе (ср. бур. ''лус'' ‘хозяин вод, рек и озер’, рус. ''русалка). Nusi'' ‘хозяин’ употреблялось и при вежливом обращении к людям: ''А''''-gа'' ''пиsi''''-nö'' ''mi-tаmа tаmарitе...'' (М, 882) ‘Получив почтенную душу моего хозяина...’ > ’Пoлyчив от Взс любезную помощь...’. Ср. СЯ ''jаmа-по kаtni'' прост, ‘мегера’, ‘моя жена’ ( < ’горный бог’).
+
При указании на число богов употреблялось счетное слово ''раsirа'' букв. ‘столб’, что также связано с поклонением силам природы, в частности лесу. Однако, как отмечает Зеленин, первобытному человеку было чуждо представление о едином духе-хозяине всех гор, всех рек и т. п. [см. 49, 119]. Каждая гора, река, каждое озеро имеют своего духа-хозяина (см. рус. ''Медной горu хозяйка''). Вот чем объясняется такое богатство японского пантеона. Земной бог ''Орэkuninиsi-nö kаmï(''‘Бог великий хозяин страны’), вынужденный уступить свою власть представителю «небесных богов», удаляется в потусторонний мир, завещая поклоняться ему на определенной горе (ср. бур. ''лус'' ‘хозяин вод, рек и озер’, рус. ''русалка). Nusi'' ‘хозяин’ употреблялось и при вежливом обращении к людям: ''А-gа пиsi-nö mi-tаmа tаmарitе...'' (М, 882) ‘Получив почтенную душу моего хозяина...’ > ’Пoлyчив от Взс любезную помощь...’. Ср. СЯ ''jаmа-по kаtni'' прост, ‘мегера’, ‘моя жена’ ( < ’горный бог’).
  
Часто табуируются, как известно, и названия вождей и жрецов (как сопричастных к пролитию крови или обладающих таноственной силой). Такое слово, как ''ml''''-kаdо'' (сначала ‘ворота дворца’, потом ‘дворец’, ‘государственное учреждение’, ‘государство’ [см. М, 4245]). превращается в описательное название императора; ''mi-jа'' (М. 29 и 315) ‘дворец’ (букв, ‘почтенное жилище’) после VIII в. приобретает значение ‘принц’. В «Кодзики» вождь называется еще ''kimi'', что словари X в. объясняли как «название верховного», т. е. как РК к слову ''kаmi'' ‘верх’. Уже в «Vlанъёхю:» ''kimi'' ‘употребляется и в роли местоимения 2-го лица. ''Kаmi'' ‘верх’— РК ''kаmï'' ‘бог’ ( ~ тюрк. ''qаm'' ‘шаман’). Возможно, что и ''sаmа'' — именной суффикс со значением вежливости в НЯЯ восходит к тунгусо-маньчжурскому ''сама'' ‘шаман’ (ср. постпозитивное употребление ''nusi'', о котором пишут комментаторы «Манъё:сю:»). Главный жрец храма назывался ''kаmu-nusi'', что скорее значит ‘шаман-хозяин’, чем ‘хозяин богов’: ведь жрецы выше богов не ставились, хотя им тоже приписывалось небесное происхождение.
+
Часто табуируются, как известно, и названия вождей и жрецов (как сопричастных к пролитию крови или обладающих таноственной силой). Такое слово, как ''ml-kаdо'' (сначала ‘ворота дворца’, потом ‘дворец’, ‘государственное учреждение’, ‘государство’ [см. М, 4245]). превращается в описательное название императора; ''mi-jа'' (М. 29 и 315) ‘дворец’ (букв, ‘почтенное жилище’) после VIII в. приобретает значение ‘принц’. В «Кодзики» вождь называется еще ''kimi'', что словари X в. объясняли как «название верховного», т. е. как РК к слову ''kаmi'' ‘верх’. Уже в «Vlанъёхю:» ''kimi'' ‘употребляется и в роли местоимения 2-го лица. ''Kаmi'' ‘верх’ — РК ''kаmï'' ‘бог’ ( ~ тюрк. ''qаm'' ‘шаман’). Возможно, что и ''sаmа'' — именной суффикс со значением вежливости в НЯЯ восходит к тунгусо-маньчжурскому ''сама'' ‘шаман’ (ср. постпозитивное употребление ''nusi'', о котором пишут комментаторы «Манъё:сю:»). Главный жрец храма назывался ''kаmu-nusi'', что скорее значит ‘шаман-хозяин’, чем ‘хозяин богов’: ведь жрецы выше богов не ставились, хотя им тоже приписывалось небесное происхождение.
  
 
Обрядами, связанными с табу и очищением от скверны, ведал особый род ''imi-bе.'' Очищение заключалось прежде всего в омовении в проточной воде. Глагол ''раrар-u'' ‘очищаться’ сохранился и в НЯЯ в значении ‘вытирать’, ‘чистить’ ( ~ фин. ''реrаtа''). Думаю, что такого же происхождения и ''раrар-u'' ‘прогнать (злые чары)’ и ''раrар-u'' ‘платить (очищаясь от долгов)’.
 
Обрядами, связанными с табу и очищением от скверны, ведал особый род ''imi-bе.'' Очищение заключалось прежде всего в омовении в проточной воде. Глагол ''раrар-u'' ‘очищаться’ сохранился и в НЯЯ в значении ‘вытирать’, ‘чистить’ ( ~ фин. ''реrаtа''). Думаю, что такого же происхождения и ''раrар-u'' ‘прогнать (злые чары)’ и ''раrар-u'' ‘платить (очищаясь от долгов)’.
Строка 1019: Строка 1015:
 
Редупликация — полная и частичная — сыграла большую роль в японском словообразовании (чисто грамматическая роль ее в ДЯЯ невелика). В основном путем полной редупликации усиливается лексическое значение повторяющегося корня: ''tömödömö'' (К, 147) ‘все вместе’, ''kötögötö-ni'' (К, 144) ‘всё’, ''kunuti kötögötö'' (М, 796) ‘все в провинции’, ''раrоbаго-ni ото-роjuru kаmö'' (М, 866) ‘представляется очень далекой’.
 
Редупликация — полная и частичная — сыграла большую роль в японском словообразовании (чисто грамматическая роль ее в ДЯЯ невелика). В основном путем полной редупликации усиливается лексическое значение повторяющегося корня: ''tömödömö'' (К, 147) ‘все вместе’, ''kötögötö-ni'' (К, 144) ‘всё’, ''kunuti kötögötö'' (М, 796) ‘все в провинции’, ''раrоbаго-ni ото-роjuru kаmö'' (М, 866) ‘представляется очень далекой’.
  
Редуплицированное слово чаще всего является наречием: ''ijöjö mаsumаsu'' (М, 793) ‘все более и более’ (''mаsumаsu'' ~ редупликация глагола ''mаsu'' ‘увеличиваться]’), ''siчubisiшbi'' (К, 168) ‘тайком’ (редупликация срединной формы глагола ''si-nub-u'' ‘таиться’), ''nаропарэ-ni'' (М, 800) ‘послушно’, ‘без возражений’ (повторяется корень наречия), ''nаkачаkачi'' (М, 3033) ‘очень’, ‘никак’ (''nаkа'' ‘середина’).
+
Редуплицированное слово чаще всего является наречием: ''ijöjö mаsumаsu'' (М, 793) ‘все более и более’ (''mаsumаsu'' ~ редупликация глагола ''mаsu'' ‘увеличиваться]’), ''sinubisinubi'' (К, 168) ‘тайком’ (редупликация срединной формы глагола ''si-nub-u'' ‘таиться’), ''nаропарэ-ni'' (М, 800) ‘послушно’, ‘без возражений’ (повторяется корень наречия), ''nаkачаkачi'' (М, 3033) ‘очень’, ‘никак’ (''nаkа'' ‘середина’).
  
 
Удвоенный корень мог получать оформление прилаrательного: ''Aga mi-kökörö sugasugasi'' (К, 107) ‘Мое настроение хорошее’, ''pinepinesi'' (М, 3848) ‘состарившийся’, ‘лежалый’ (о зерне), ''potöpotösiku-ni'' (М, 1403) ‘еще немного’, ''më роnö-pono’si'' (J, 659) ‘глаза подслеповаты’.
 
Удвоенный корень мог получать оформление прилаrательного: ''Aga mi-kökörö sugasugasi'' (К, 107) ‘Мое настроение хорошее’, ''pinepinesi'' (М, 3848) ‘состарившийся’, ‘лежалый’ (о зерне), ''potöpotösiku-ni'' (М, 1403) ‘еще немного’, ''më роnö-pono’si'' (J, 659) ‘глаза подслеповаты’.
Строка 1031: Строка 1027:
 
Редупликация одного слога в именах использовалась в основном для наименования многочисленных по своей сущности предметов: ''sasa'' ‘низкорослый бамбук’, ''kuku'' ‘стебли’, ''sisi'' ‘звери’ > ’мяcо’ (чаще оленя и вепря), ''susu'' ‘копоть’, ‘сажа’, ''suzu'' ‘колокольчики’ (звукоподражание?), ''seze'' ‘стремнины’ (удвоение ''se'' ‘стремнина’), ''tutu'' ‘трубка’, ‘вид птиц’, ''tödö'' ‘морской лев".
 
Редупликация одного слога в именах использовалась в основном для наименования многочисленных по своей сущности предметов: ''sasa'' ‘низкорослый бамбук’, ''kuku'' ‘стебли’, ''sisi'' ‘звери’ > ’мяcо’ (чаще оленя и вепря), ''susu'' ‘копоть’, ‘сажа’, ''suzu'' ‘колокольчики’ (звукоподражание?), ''seze'' ‘стремнины’ (удвоение ''se'' ‘стремнина’), ''tutu'' ‘трубка’, ‘вид птиц’, ''tödö'' ‘морской лев".
  
''Nаnа'' ‘7’ и ''тото'' ‘100’— редупликации, выражающие множество вообще (а не четность).
+
''Nаnа'' ‘7’ и ''тото'' ‘100’ — редупликации, выражающие множество вообще (а не четность).
  
 
''Маma'' ‘обрывы’, ‘крутизна’ (сохраняется в диалектах Гумма, Ниигата, Нагано).
 
''Маma'' ‘обрывы’, ‘крутизна’ (сохраняется в диалектах Гумма, Ниигата, Нагано).
Строка 1053: Строка 1049:
 
Процесс озвончения глухого второго слога в слове с частичной редупликацией имеет место и в последующие эпохи: ДЯ ''tutuk- > tuduk-'' ‘продолжаться’,. ДЯ ''sasanam''i > Hn ''saza-nami'' ‘рябь’ и т. д. Озвончение начального глухого второго компонента характерно для сложных слов на всем протяжении истории ЯЯ. Тем самым редуплицированные слова приравниваются к сложным.
 
Процесс озвончения глухого второго слога в слове с частичной редупликацией имеет место и в последующие эпохи: ДЯ ''tutuk- > tuduk-'' ‘продолжаться’,. ДЯ ''sasanam''i > Hn ''saza-nami'' ‘рябь’ и т. д. Озвончение начального глухого второго компонента характерно для сложных слов на всем протяжении истории ЯЯ. Тем самым редуплицированные слова приравниваются к сложным.
  
В словах, где редуплицируется второй (последний) слог, в результате чего слово получает трехсложную основу, также прослеживается связь с двусложными корнями: ''siрорэ-ni'' ‘в слезах’, ‘мокро от слез’ (от ''sipo'' ‘морское течение’, ‘соль’), ''turara-ni'' (М, 3627) ‘рядышком’, ‘в одну линию’ [от ''tura'' ‘выстраивание в ряд’, ''tura/turu'' ‘тетива’, ср. СЯ ''turага'' ‘сосулька’], ''umаma'' ‘название дерева’ (ср. ''tumë'' ‘ногти’, ''tum-u/tu-mаm-u'' ‘срывать’); ''Арimiш-ра рlsаsа-nlто...'' (М, 665) ‘Как бы долго [мы] не видетись...’; ''рisа-si'' ‘долгий’); ''kоbwiе ра-rага-ni'' (М, 4369) ‘лодочки разбросаны’.
+
В словах, где редуплицируется второй (последний) слог, в результате чего слово получает трехсложную основу, также прослеживается связь с двусложными корнями: ''siрорэ-ni'' ‘в слезах’, ‘мокро от слез’ (от ''sipo'' ‘морское течение’, ‘соль’), ''turara-ni'' (М, 3627) ‘рядышком’, ‘в одну линию’ [от ''tura'' ‘выстраивание в ряд’, ''tura/turu'' ‘тетива’, ср. СЯ ''turага'' ‘сосулька’], ''umаma'' ‘название дерева’ (ср. ''tumë'' ‘ногти’, ''tum-u/tu-mаm-u'' ‘срывать’); ''Арiminu-ра рlsаsа-nimo...'' (М, 665) ‘Как бы долго [мы] не видетись...’; ''рisа-si'' ‘долгий’); ''kоbwiе ра-rага-ni'' (М, 4369) ‘лодочки разбросаны’.
  
 
Полагают, что по крайней мере часть таких слов является сокращением полной редупликации (ср. СЯ ''bаrаbаrа-nï'').
 
Полагают, что по крайней мере часть таких слов является сокращением полной редупликации (ср. СЯ ''bаrаbаrа-nï'').
Строка 1085: Строка 1081:
 
В третьем и четвертом случаях нужно, установив смысловую:связь сопоставляемых корней, определить, являются ли они РК или нет. Как это сделать? При семантическом подходе в отличие от чисто этимологического не обязательно прибегать к материально близким параллелям из других языков. Поскольку в логике наименования много общечеловеческого, достаточно найти одно слово (а еще лучше несколько), имеющее оба значения, присущие фонетически близким словам ДЯЯ. Наличие такого слова в другом языке считается лучшим доказательством того, что две лексемы сравниваемого языка (в данном случае ДЯЯ) обладают не случайным, а закономерным сходством [см. 57, 104]. Близость двух корней ДЯЯ убедительно доказывается и наличием в другом языке соответствующих двух слов, образованных от одного корня путем аффиксации, почти не используемой при именном словообразовании в ДЯЯ. Наконец, доказательством смысловой связи между двумя словами ДЯЯ может служить наличие двух РК с теми же значениями в другом языке. При анализе смысла слова каждое его значение надо представлять себе как набор семантических компонентов. Тогда окажется, что большая часть этого набора совпадает. Приведем ряд примеров:
 
В третьем и четвертом случаях нужно, установив смысловую:связь сопоставляемых корней, определить, являются ли они РК или нет. Как это сделать? При семантическом подходе в отличие от чисто этимологического не обязательно прибегать к материально близким параллелям из других языков. Поскольку в логике наименования много общечеловеческого, достаточно найти одно слово (а еще лучше несколько), имеющее оба значения, присущие фонетически близким словам ДЯЯ. Наличие такого слова в другом языке считается лучшим доказательством того, что две лексемы сравниваемого языка (в данном случае ДЯЯ) обладают не случайным, а закономерным сходством [см. 57, 104]. Близость двух корней ДЯЯ убедительно доказывается и наличием в другом языке соответствующих двух слов, образованных от одного корня путем аффиксации, почти не используемой при именном словообразовании в ДЯЯ. Наконец, доказательством смысловой связи между двумя словами ДЯЯ может служить наличие двух РК с теми же значениями в другом языке. При анализе смысла слова каждое его значение надо представлять себе как набор семантических компонентов. Тогда окажется, что большая часть этого набора совпадает. Приведем ряд примеров:
  
1. ''Pune'' ‘судно’ : ‘сосуд’—рус. ''судно : судно'' ~ др.-нем. ''skif'' ‘лодка’ : ‘сосуд’. По форме оба предмета сходны. Оба они используются как вместилище, имеют общий дифференциальный признак «отношение к воде». Но лодка плавает по воде, а сосуд вмещает в себе воду. Вывод: это два значения одного слова, а не случайные омонимы.
+
1. ''Pune'' ‘судно’ : ‘сосуд’ —рус. ''судно : судно'' ~ др.-нем. ''skif'' ‘лодка’ : ‘сосуд’. По форме оба предмета сходны. Оба они используются как вместилище, имеют общий дифференциальный признак «отношение к воде». Но лодка плавает по воде, а сосуд вмещает в себе воду. Вывод: это два значения одного слова, а не случайные омонимы.
  
2. ''Mune'' ‘грудная клетка’ : ‘конек крыши’— рус. ''грудь :'' слав, ''гряда'' ‘балка’— удм. ''мурес'' ‘грудь’ : ‘брусок, которым закладывается отверстие улья-колоды’. В ДЯЯ ''mune'' (первоначально только ‘грудная клетка’) приобретает и значение ‘продольный брус каркаса крыши’ (отходящие от этого бруса стропила напоминают ребра).
+
2. ''Mune'' ‘грудная клетка’ : ‘конек крыши’ — рус. ''грудь :'' слав, ''гряда'' ‘балка’ — удм. ''мурес'' ‘грудь’ : ‘брусок, которым закладывается отверстие улья-колоды’. В ДЯЯ ''mune'' (первоначально только ‘грудная клетка’) приобретает и значение ‘продольный брус каркаса крыши’ (отходящие от этого бруса стропила напоминают ребра).
  
3. ''Катё<sup>2</sup>'' ‘кувшин’<sup>5</sup> : ''kam < ?-'' ‘черепаха’—рус. ''череn-ок : череn. : череn-аха'' —тагал. ''ka/a[ng]'' ‘панцирь черелахи’ : ''ka-lаlаng'' ‘глиняный кувшин’ (индонез. ''kambar'' ‘вид крупной черепахи’). Эти слова малайских языков близки к японским и материально.
+
3. ''Катё<sup>2</sup>'' ‘кувшин’<sup>5</sup> : ''kam < ?-'' ‘черепаха’ —рус. ''череn-ок : череn. : череn-аха'' —тагал. ''ka/a[ng]'' ‘панцирь черелахи’ : ''ka-lаlаng'' ‘глиняный кувшин’ (индонез. ''kambar'' ‘вид крупной черепахи’). Эти слова малайских языков близки к японским и материально.
  
4. ''Катё<sup>2</sup>'' ‘кувшин’ : ''kama<sup>0</sup>'' ‘котел’ : ''kam''а''[do]°'' ‘очаг’ — тагал. ''kаlаlаig'' ‘кувшин’: ''kаlаi'' ‘очаг’ (из глины) : ''kawa'' ‘котел’. В древней Японии котел составлял с очагом одно целое. После перехода к изготовлению металлической посуды название кувшина по функции могло перейти и на котел (с некоторым фонетическим изменением для дифференциации). Вместе с тем очевидна связь этих культурных слов с кор. ''кама'', эвенк, ''калан'' ‘котел’, тюрк, ''qаmïс'' ‘ковш’. Близки к ним и эзенк. ''канаm'' ‘берестяный короб для мяса и рыбы’, индонез. ''kеmbаl'' ‘мешочек’ (по семантическому компоненту «вместилище»).
+
4. ''Катё<sup>2</sup>'' ‘кувшин’ : ''kama<sup>0</sup>'' ‘котел’ : ''kam''а''[do]°'' ‘очаг’ — тагал. ''kаlаlаig'' ‘кувшин’: ''kаlаi'' ‘очаг’ (из глины) : ''kawa'' ‘котел’. В древней Японии котел составлял с очагом одно целое. После перехода к изготовлению металлической посуды название кувшина по функции могло перейти и на котел (с некоторым фонетическим изменением для дифференциации). Вместе с тем очевидна связь этих культурных слов с кор. ''кама'', эвенк. ''калан'' ‘котел’, тюрк. ''qаmïс'' ‘ковш’. Близки к ним и эзенк. ''канаm'' ‘берестяный короб для мяса и рыбы’, индонез. ''kеmbаl'' ‘мешочек’ (по семантическому компоненту «вместилище»).
  
 
<sup>5</sup> Надстрочные цифры указывают, каким по порядку язлязтся ударгн-ный слог в данном слове в СЯЯ Знак <sup>0</sup> обозначает, что сгюзо и.iеет ровный тип ударения, т. е. не имеет слогов высокого регистра.
 
<sup>5</sup> Надстрочные цифры указывают, каким по порядку язлязтся ударгн-ный слог в данном слове в СЯЯ Знак <sup>0</sup> обозначает, что сгюзо и.iеет ровный тип ударения, т. е. не имеет слогов высокого регистра.
  
5. ''Ката<sup>0</sup>'' ‘котел’ : ''kаmа<sup>1</sup>'' ‘серп’ ( — тюрк, ''qаm-'' ‘сваливать на землю, тур. ''каma'' ‘клинок’, тагал. ''каmрilаn'' длинная сабля’). Оба предмета металлические, имеют закругленную форму.
+
5. ''Ката<sup>0</sup>'' ‘котел’ : ''kаmа<sup>1</sup>'' ‘серп’ ( — тюрк. ''qаm-'' ‘сваливать на землю, тур. ''каma'' ‘клинок’, тагал. ''каmрilаn'' длинная сабля’). Оба предмета металлические, имеют закругленную форму.
  
6. ''Kura-<sup>0</sup>'' ‘темный’ : ''kura<sup>2</sup>'' ‘кладовая’— башк. ''кара'' ‘черный’ : ''кура'' ‘хлев’, тюрк, ''qигаt-'' ‘накоплять’— индонез. ''gurаm'' ‘темный’ : ''kurшig'' ‘сарай’, ‘хлев’ (ср. рус. ''mемный : mемница'' ‘помещение без окон’).
+
6. ''Kura-<sup>0</sup>'' ‘темный’ : ''kura<sup>2</sup>'' ‘кладовая’ — башк. ''кара'' ‘черный’ : ''кура'' ‘хлев’, тюрк. ''qигаt-'' ‘накоплять’ — индонез. ''gurаm'' ‘темный’ : ''kurшig'' ‘сарай’, ‘хлев’ (ср. рус. ''mемный : mемница'' ‘помещение без окон’).
  
 
7. ''Sum-i<sup>1</sup>'' ‘угол’ (чаще внутренний) : ''sumi<sup>2</sup>'' ‘уголь’ (при ''sum-u'' ‘жить’) —рус. ''угол : уголь'' (близость по цвету: в углу темно и уголь темный). ''Sumire'' ‘фиалка''’- < sumi + ire'' ‘баночка для туши’.
 
7. ''Sum-i<sup>1</sup>'' ‘угол’ (чаще внутренний) : ''sumi<sup>2</sup>'' ‘уголь’ (при ''sum-u'' ‘жить’) —рус. ''угол : уголь'' (близость по цвету: в углу темно и уголь темный). ''Sumire'' ‘фиалка''’- < sumi + ire'' ‘баночка для туши’.
Строка 1103: Строка 1099:
 
8. ''Таkа-<sup>2</sup>'' ‘высокий’ : ''takë<sup>2</sup>'' ‘гора’ [-—тюрк. ''ta\'' ‘гора’, кор. ''mхок'' ‘бугорок’ (SМ, 146), халха ''ma''г ‘плато’] : ''takë-'' ‘бамбук’ ( ~ эск. ''mакылг’u'' ‘длинный’, кор. ''m''э'' < jna''й ‘бамбук’, таг. ''tan-gka''у ‘ствол’).
 
8. ''Таkа-<sup>2</sup>'' ‘высокий’ : ''takë<sup>2</sup>'' ‘гора’ [-—тюрк. ''ta\'' ‘гора’, кор. ''mхок'' ‘бугорок’ (SМ, 146), халха ''ma''г ‘плато’] : ''takë-'' ‘бамбук’ ( ~ эск. ''mакылг’u'' ‘длинный’, кор. ''m''э'' < jna''й ‘бамбук’, таг. ''tan-gka''у ‘ствол’).
  
9. ''Umi<sup>1</sup>'' ‘море’ : ''umi<sup>2</sup>'' ‘гной’— эск. ''uма-к'' ‘море’ : ‘гной’ — маньчж. ''омо'' ‘озеро’, ‘пруд’ : бур. ''умха'' ‘гниль’. Общие семантические компоненты: «жидкость», «непроточность», «непригодность для питья». Ср. эвенк. ''yмu:в-'' ‘собираться’, ‘скапливаться’ : ‘напоить’, тюрк, ''imйr-'' ‘стекать’.
+
9. ''Umi<sup>1</sup>'' ‘море’ : ''umi<sup>2</sup>'' ‘гной’ — эск. ''uма-к'' ‘море’ : ‘гной’ — маньчж. ''омо'' ‘озеро’, ‘пруд’ : бур. ''умха'' ‘гниль’. Общие семантические компоненты: «жидкость», «непроточность», «непригодность для питья». Ср. эвенк. ''yмu:в-'' ‘собираться’, ‘скапливаться’ : ‘напоить’, тюрк. ''imйr-'' ‘стекать’.
  
10. ''Кита<sup>2</sup>'' ‘медведь’ ( ~ кор. ''ком'', эвенк, ''хумэй'' ‘медведь’, ''кума'' ‘нерпа’) : ‘угол’, ‘изгиб (дороги)’, ‘место, где плохо видно’ [см. J, 269]. Ср. пп. 7 и 79.
+
10. ''Кита<sup>2</sup>'' ‘медведь’ ( ~ кор. ''ком'', эвенк. ''хумэй'' ‘медведь’, ''кума'' ‘нерпа’) : ‘угол’, ‘изгиб (дороги)’, ‘место, где плохо видно’ [см. J, 269]. Ср. пп. 7 и 79.
  
11. 7''"abi'' ‘путешествие’ (--таг. ''tapak'' ‘шаг’, тюрк, ''taba'' ‘по направлению к’ (послелог)] : ‘раз’ ( ~ -монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’).
+
11. 7''"abi'' ‘путешествие’ (--таг. ''tapak'' ‘шаг’, тюрк. ''taba'' ‘по направлению к’ (послелог)] : ‘раз’ ( ~ -монг. ''dаb-qur'' ‘раз’, ‘слой’, индонез. ''tubitubi'' ‘неоднократно’).
  
 
12. ''Kara'' ‘стебель’,’ствол’ : ‘кровное родство’,’род’(только в сложных словах) : ‘ручка (орудия)’. Ср. СЯ ''kara'' ‘кора’, ‘раковина’ : ‘пустой’.
 
12. ''Kara'' ‘стебель’,’ствол’ : ‘кровное родство’,’род’(только в сложных словах) : ‘ручка (орудия)’. Ср. СЯ ''kara'' ‘кора’, ‘раковина’ : ‘пустой’.
Строка 1123: Строка 1119:
 
Выше было приведено несколько сопоставлений слов, морфологически близких, но принадлежащих к разным частям речи (см. пп. 8, 13). Разумеется, есть немало слов, чья принадлежность к глаголам обусловливает наличие у них особых словообразовательных морфем. Тем самым их сопоставление с именами усложняется.
 
Выше было приведено несколько сопоставлений слов, морфологически близких, но принадлежащих к разным частям речи (см. пп. 8, 13). Разумеется, есть немало слов, чья принадлежность к глаголам обусловливает наличие у них особых словообразовательных морфем. Тем самым их сопоставление с именами усложняется.
  
16. ''Ko'' ‘ребенок’ ('' > ko-'' ‘маленький’, ''ko'' мука’) : ''корï'' ‘любовь’— рус. ''малый : мuлый'' [см. 57, 108].
+
16. ''Ko'' ‘ребенок’ ('' > ko-'' ‘маленький’, ''ko'' мука’) : ''корï'' ‘любовь’ — рус. ''малый : мuлый'' [см. 57, 108].
  
 
Широко распространен в разных языках изосемантнческnii ряд МОЛОТЬ : НАЗВАНИЕ ЗЛАКА или МУКА (тюрк, ''tög-''’толочь’, ‘молотить’ : ''tögi'' ‘пшено’) [другие примеры см. 57. 104—105]. Аналогичные ряды в ДЯЯ см. пп. 17—19.
 
Широко распространен в разных языках изосемантнческnii ряд МОЛОТЬ : НАЗВАНИЕ ЗЛАКА или МУКА (тюрк, ''tög-''’толочь’, ‘молотить’ : ''tögi'' ‘пшено’) [другие примеры см. 57. 104—105]. Аналогичные ряды в ДЯЯ см. пп. 17—19.
Строка 1133: Строка 1129:
 
19. ''Mom-u'' ‘мять’ : ''momi'' ‘неочищенный рис’ (--кор. ''мо-мuль'' ‘гречиха’); ср. ''mаmё'' ‘бобовые’.
 
19. ''Mom-u'' ‘мять’ : ''momi'' ‘неочищенный рис’ (--кор. ''мо-мuль'' ‘гречиха’); ср. ''mаmё'' ‘бобовые’.
  
20. ''Puru-'' ‘ветхий’ : ''purup-'' ‘встряхивать’, ‘веять’, ‘просеивать’—рус. ''веmхuй : веять'' — горно-алт. ''зеки'' ‘ittяffi’ : ''эс-кин'' ‘веялка’— тюрк, ''burun'' ‘прежде’ : ''bur-'' ‘пахнуть’— индонез. ''purba'' ‘старинный’ : ''рuruk'' ‘проваливаться (в яму)" (эст. ''puru'' ‘крошка’). См. п. 42.
+
20. ''Puru-'' ‘ветхий’ : ''purup-'' ‘встряхивать’, ‘веять’, ‘просеивать’ —рус. ''веmхuй : веять'' — горно-алт. ''зеки'' ‘ittяffi’ : ''эс-кин'' ‘веялка’ — тюрк. ''burun'' ‘прежде’ : ''bur-'' ‘пахнуть’ — индонез. ''purba'' ‘старинный’ : ''рuruk'' ‘проваливаться (в яму)" (эст. ''puru'' ‘крошка’). См. п. 42.
  
21. ''Риги-'' ‘ветхий’ (с которого «лесок сыплется») : ''рur-u'' ‘идти’ (о дожде, снеге) [ ~ -кор. ''nnурu-'' ‘поливать’, ‘лить’ (о дожде), бур. ''бурга-'' ‘падать’ (о снеге), рус. ''nурга].'' Р. Э. Миллер сопоставляет ''puru-'' с тюрк, ''uzun'' ‘долгий’, но ''puru-'' не относится к людям и семантического компонента, «долгоживущий» не имеет [ср. 22, 172].
+
21. ''Риги-'' ‘ветхий’ (с которого «лесок сыплется») : ''рur-u'' ‘идти’ (о дожде, снеге) [ ~ -кор. ''nnурu-'' ‘поливать’, ‘лить’ (о дожде), бур. ''бурга-'' ‘падать’ (о снеге), рус. ''nурга].'' Р. Э. Миллер сопоставляет ''puru-'' с тюрк. ''uzun'' ‘долгий’, но ''puru-'' не относится к людям и семантического компонента, «долгоживущий» не имеет [ср. 22, 172].
  
22.'' ''''Asa'' ‘утро’ (антоним—''jupu'' ‘вечер’): ''asita'' ‘утро’ ( антоним — ''jupupe) : asu'' ‘завтра’—рус. ''уmро:зауmра.'' Считают, что ''asa'' и ''asu'' имеют общий корень, но в gействитель ности это РК, так как словообразовательных формантов нет [ср. J, •21]. Коми ''асыв'' ‘утро’ : ''аски'' ‘завтра’ (''асъя'' ‘утренний’) — индонез. ''asar'' ‘время’, ‘момент’ : ''ësok'' ‘завтра’ (ср. таг. ''aga'' ‘утро’, ? др.-инд. ''asita'' ‘темный’).
+
22. ''Asa'' ‘утро’ (антоним—''jupu'' ‘вечер’): ''asita'' ‘утро’ ( антоним — ''jupupe) : asu'' ‘завтра’ —рус. ''уmро:зауmра.'' Считают, что ''asa'' и ''asu'' имеют общий корень, но в gействитель ности это РК, так как словообразовательных формантов нет [ср. J, •21]. Коми ''асыв'' ‘утро’ : ''аски'' ‘завтра’ (''асъя'' ‘утренний’) — индонез. ''asar'' ‘время’, ‘момент’ : ''ësok'' ‘завтра’ (ср. таг. ''aga'' ‘утро’, ? др.-инд. ''asita'' ‘темный’).
  
 
23. ''Pë'' ‘очаг''’:pë'' (счетное слово для домов) : ''pë'' ‘посуда’ (обожженная в очаге). СЯ ''/nettsui'' ‘очаг''’ < pë-tu-pï'' ‘очага огонь’. РК — ''pï'' ‘огонь’.
 
23. ''Pë'' ‘очаг''’:pë'' (счетное слово для домов) : ''pë'' ‘посуда’ (обожженная в очаге). СЯ ''/nettsui'' ‘очаг''’ < pë-tu-pï'' ‘очага огонь’. РК — ''pï'' ‘огонь’.
  
24. ''ТаkijРtаgi'' ‘бурное течение’: ''tаglt-u'' ‘струиться’ (в СЯЯ ''taki'' ‘водопад’: ''tagir-u'' ‘бурлить’, ‘кипеть’)—халха ''даргил'' ‘бурное течение’, и.-е. *''tek"-'' ‘течь’: ‘бежать’, таг. ''takas'' ‘беглец’.
+
24. ''ТаkijРtаgi'' ‘бурное течение’: ''tаgit-u'' ‘струиться’ (в СЯЯ ''taki'' ‘водопад’: ''tagir-u'' ‘бурлить’, ‘кипеть’)—халха ''даргил'' ‘бурное течение’, и.-е. *''tek"-'' ‘течь’: ‘бежать’, таг. ''takas'' ‘беглец’.
  
 
25. Г''aru'' ‘капать’: ''tarumi'' ‘водопад’ (''mi'' ‘вода’) —таг. ''ta-lоп'' ‘водопад’ : ''tаluktök'' ‘вершина’. См. пп. 24, 27.
 
25. Г''aru'' ‘капать’: ''tarumi'' ‘водопад’ (''mi'' ‘вода’) —таг. ''ta-lоп'' ‘водопад’ : ''tаluktök'' ‘вершина’. См. пп. 24, 27.
  
26. ''Pira'' ‘ровное место’: ''para'' ‘поле’, ‘степь’— индонез. ''pa-rаs'' ‘ровный’: ''parak'' ‘сад’, ‘плантация’— кор. ''сон-nnадак'' ‘ладонь’: ''пол'' ‘равнина’ [—ами (на Тайване) ''nара'', нивх, ''nu-рuф'' ‘равнина’, но таг. ''раrаng'' ‘лес’, ‘гористая местность’, мокша ''nopa'' ‘роща’, коми ''nарма'' ‘девственный лес’, ‘возвышенность’]. ''Те-nö pira'' ‘ладонь’,
+
26. ''Pira'' ‘ровное место’: ''para'' ‘поле’, ‘степь’ — индонез. ''pa-rаs'' ‘ровный’: ''parak'' ‘сад’, ‘плантация’ — кор. ''сон-nnадак'' ‘ладонь’: ''пол'' ‘равнина’ [—ами (на Тайване) ''nара'', нивх, ''nu-рuф'' ‘равнина’, но таг. ''раrаng'' ‘лес’, ‘гористая местность’, мокша ''nopa'' ‘роща’, коми ''nарма'' ‘девственный лес’, ‘возвышенность’]. ''Те-nö pira'' ‘ладонь’,
  
 
27. ''Таmа'' ‘шар’:’капля’ : ‘драгоценный камень’: ''tаmа-ni'' ‘редко’: ''tаmар-u'' ‘жаловать’, ‘дарить’ — якут, ''mамма'' ‘капля’, татар, ''mам-чы'' ‘капля’ (тюрк, ''tam-'' ‘капать’): таг. ''tambok'' ‘выпуклость’ : ''tamo'' ‘выигрывание’: кор. ''mыму-'' ‘редкий’: эвенк., удэ ''mама-'' ‘платить’.
 
27. ''Таmа'' ‘шар’:’капля’ : ‘драгоценный камень’: ''tаmа-ni'' ‘редко’: ''tаmар-u'' ‘жаловать’, ‘дарить’ — якут, ''mамма'' ‘капля’, татар, ''mам-чы'' ‘капля’ (тюрк, ''tam-'' ‘капать’): таг. ''tambok'' ‘выпуклость’ : ''tamo'' ‘выигрывание’: кор. ''mыму-'' ‘редкий’: эвенк., удэ ''mама-'' ‘платить’.
Строка 1151: Строка 1147:
 
28. ''Та'' ‘кто’: ''na'' ‘что’ (—тюрк, ''n''е ‘что?’, таг. ''na'' ‘что’, ‘который’).
 
28. ''Та'' ‘кто’: ''na'' ‘что’ (—тюрк, ''n''е ‘что?’, таг. ''na'' ‘что’, ‘который’).
  
29. ''Таmi'' ‘народ’: ''tamï/tamu-ru'' ‘объезжать’, ‘кружить’(см. п. 27) : ''tam-ar-u'' ‘скапливаться’ (о воде) (РК ''tömö'' ‘вместе’: ''tu-mа'' ‘супруги’) — тюрк, ''tamïr'' ‘кровеносный сосуд’:’канал’-— татар, ''mамыр'' ‘корень’: ‘род’, ‘племя’— якут, ''mымыр'' ‘кровеносный сосуд’: ''muмырбар'' ‘кровные родственники’— таг. ''dаmō'' ‘трава’'':dami'' ‘большое количество’—халха ''mамчр'' ‘кровеносный сосуд’: бур. диал. ''mабин'' ‘род’ (ср. и араб, ''даяун'' ‘кровь’, эск. ''mамах’ак'' ‘всё’). Логика развития значений: от первоначального сравнения (по аналогии) разветвляющихся вен и артерий с корнями растений к более позднему и более абстрактному сравнению:с разветвляющимся племенем.
+
29. ''Таmi'' ‘народ’: ''tamï/tamu-ru'' ‘объезжать’, ‘кружить’(см. п. 27) : ''tam-ar-u'' ‘скапливаться’ (о воде) (РК ''tömö'' ‘вместе’: ''tu-mа'' ‘супруги’) — тюрк. ''tamïr'' ‘кровеносный сосуд’:’канал’-— татар, ''mамыр'' ‘корень’: ‘род’, ‘племя’ — якут, ''mымыр'' ‘кровеносный сосуд’: ''muмырбар'' ‘кровные родственники’ — таг. ''dаmō'' ‘трава’'':dami'' ‘большое количество’ —халха ''mамчр'' ‘кровеносный сосуд’: бур. диал. ''mабин'' ‘род’ (ср. и араб, ''даяун'' ‘кровь’, эск. ''mамах’ак'' ‘всё’). Логика развития значений: от первоначального сравнения (по аналогии) разветвляющихся вен и артерий с корнями растений к более позднему и более абстрактному сравнению:с разветвляющимся племенем.
  
30. ''Аjаbиm-и'' ‘опасаться’: ''аjарu-'' (с X в.) ‘опасный’ : ''aja-ni'' ‘странно’, ‘очень’— тюрк, ''aja-'' ‘беречь’, ‘жалеть’ '':ajl'' ‘очень’ — халха ''аюул'' ‘опасность’: эвенк, ''аяву-н'' ‘любовь’. Логика развития значений: опасаться вообще (чего-то странного, необыч-ного) > опасаться за кого-либо, что-либо (беречь) > опасаться за любимого > любить.
+
30. ''Аjаbиm-и'' ‘опасаться’: ''аjарu-'' (с X в.) ‘опасный’ : ''aja-ni'' ‘странно’, ‘очень’ — тюрк. ''aja-'' ‘беречь’, ‘жалеть’ '':ajl'' ‘очень’ — халха ''аюул'' ‘опасность’: эвенк. ''аяву-н'' ‘любовь’. Логика развития значений: опасаться вообще (чего-то странного, необыч-ного) > опасаться за кого-либо, что-либо (беречь) > опасаться за любимого > любить.
  
31. ''Kusa'' ‘трава’: ''kusu'' ‘камфарное дерево’: ''kusuri'' ‘лекарство’—фин. ''kаsvi'' ‘растение’: ''kuusi'' ‘ель’—монг. ''kuSi'' ‘карликовый кедр’: индонез. ''kusa, kuskus'' — виды трав, чув. ''курйк'' ‘трава’: ‘растение’.
+
31. ''Kusa'' ‘трава’: ''kusu'' ‘камфарное дерево’: ''kusuri'' ‘лекарство’ —фин. ''kаsvi'' ‘растение’: ''kuusi'' ‘ель’ —монг. ''kuSi'' ‘карликовый кедр’: индонез. ''kusa, kuskus'' — виды трав, чув. ''курйк'' ‘трава’: ‘растение’.
  
32. ''Kapa'' ‘кожа’: ''kabi'' ‘колос’: ''kabï'' ‘всходы’, ‘плесень’ — тюрк. < 7''ap'' ‘оболочка плодного пузыря’, ‘бурдюк’: ''qараq'' ‘плева’:’веко’:’покрышка’—индонез. ''kapa/'' ‘огрубевшая кожа’, ‘мозоль’: ''kapang'' ‘плесень’ (первобытные люди считали плесень какой-то коркой, которой могут обрастать предметы).
+
32. ''Kapa'' ‘кожа’: ''kabi'' ‘колос’: ''kabï'' ‘всходы’, ‘плесень’ — тюрк. < 7''ap'' ‘оболочка плодного пузыря’, ‘бурдюк’: ''qараq'' ‘плева’:’веко’:’покрышка’ —индонез. ''kapa/'' ‘огрубевшая кожа’, ‘мозоль’: ''kapang'' ‘плесень’ (первобытные люди считали плесень какой-то коркой, которой могут обрастать предметы).
  
33. ''Kapa'' ‘кoжа''’:kapi'' ‘ракушка’—индонез. ''kapa/:kераft'' ‘двустворчатая раковина’, ‘моллюск’— татар, ''кабык'' ‘кора’, ‘скорлупа’, ‘кожа’, ‘шкура’ : ''кабыр-чык'' ‘ракушка (в татарском; языке глухие оз’вончаются между гласными).
+
33. ''Kapa'' ‘кoжа''’:kapi'' ‘ракушка’ —индонез. ''kapa/:kераft'' ‘двустворчатая раковина’, ‘моллюск’ — татар, ''кабык'' ‘кора’, ‘скорлупа’, ‘кожа’, ‘шкура’ : ''кабыр-чык'' ‘ракушка (в татарском; языке глухие оз’вончаются между гласными).
  
 
34. ''Кара'' ‘кожа’, ‘шкура’, ‘то, что покрывает предмет, обертывая его’: ''kara'' ‘кости’, ‘скорлупа’, ‘шелуха’, ‘сброшенная кожа (змеи)’, ‘раковина’: индонез. ''kараl'' ‘мозоль’: ''kаrаh'' кора’: ''k''е''rang'' ‘двустворчатая раковина’.
 
34. ''Кара'' ‘кожа’, ‘шкура’, ‘то, что покрывает предмет, обертывая его’: ''kara'' ‘кости’, ‘скорлупа’, ‘шелуха’, ‘сброшенная кожа (змеи)’, ‘раковина’: индонез. ''kараl'' ‘мозоль’: ''kаrаh'' кора’: ''k''е''rang'' ‘двустворчатая раковина’.
  
35. ''Kabï'' ‘плесень’: ''sabï'' ‘ржавчина’— индонез. ''kapang'' ‘плесень’: ''karat'' ‘ржавчина’. Между тем урало-алтайские языки имеют общее с ДЯЯ название ржавчины: эвенк, ''сэмmу'', коми ''сiм'', ханты ''sam''у, халха ''зэв.'' Это говорит о том, что в эпоху перехода к железному веку данные языки не были полностью разобщены. Но в индонезийском языке, несмотря на наличие того же корня, ржавчина была названа иначе —по сходству с ''kаrаh'' ‘пятно’, ‘нарост’, ‘корка’.
+
35. ''Kabï'' ‘плесень’: ''sabï'' ‘ржавчина’ — индонез. ''kapang'' ‘плесень’: ''karat'' ‘ржавчина’. Между тем урало-алтайские языки имеют общее с ДЯЯ название ржавчины: эвенк. ''сэмmу'', коми ''сiм'', ханты ''sam''у, халха ''зэв.'' Это говорит о том, что в эпоху перехода к железному веку данные языки не были полностью разобщены. Но в индонезийском языке, несмотря на наличие того же корня, ржавчина была названа иначе —по сходству с ''kаrаh'' ‘пятно’, ‘нарост’, ‘корка’.
  
 
В ДЯЯ широко представлены и случаи, когда одно слово или родственные слова обозначают прямо противоположные понятия: свет и тьму, тепло и холод, начало и конец, чистоту и грязь, хвалу и брань (своего рода единство противоположностей). Это явление свойственно многим, особенно древним, языкам [ср. рус. ''uсходный'' ‘начальный’: ''uсход'' (дела) ‘конец’].
 
В ДЯЯ широко представлены и случаи, когда одно слово или родственные слова обозначают прямо противоположные понятия: свет и тьму, тепло и холод, начало и конец, чистоту и грязь, хвалу и брань (своего рода единство противоположностей). Это явление свойственно многим, особенно древним, языкам [ср. рус. ''uсходный'' ‘начальный’: ''uсход'' (дела) ‘конец’].
Строка 1178: Строка 1174:
 
|}
 
|}
  
37. У''amï'' ‘тьма’ (РК ''jömï/jömö'' ‘преисподняя’): ''jak-u'' ‘гореть’— маньчж. ''ямч.жu'' ‘вечер’, тюрк, ''jam'' ‘сор’, ''jama'' ( < cанcкр.) ‘бог-царь загробного мира’, чув. ''ям'' ‘курение дегтя’ (изготовление на огне черного дегтя): эвенк, ''яктан'' ‘старая гарь’, тюрк, ''jaa-tur'' ‘зажигать’, маньчж. ''яка'' ‘жар от vгольев’. См. пп. 38 и 39.
+
37. У''amï'' ‘тьма’ (РК ''jömï/jömö'' ‘преисподняя’): ''jak-u'' ‘гореть’ — маньчж. ''ямч.жu'' ‘вечер’, тюрк. ''jam'' ‘сор’, ''jama'' ( < cанcкр.) ‘бог-царь загробного мира’, чув. ''ям'' ‘курение дегтя’ (изготовление на огне черного дегтя): эвенк. ''яктан'' ‘старая гарь’, тюрк. ''jaa-tur'' ‘зажигать’, маньчж. ''яка'' ‘жар от vгольев’. См. пп. 38 и 39.
  
38. ''damï'' ‘тьма’: ''jani'' ‘смола’ ( — маньчж. ''янгa[нь]'' ‘факел из лучин смолистых деревьев’, тюрк, ''jan-'' ‘гореть’, халха ''ян-öa''«[г] ‘дымоходная труба’) — тагал. ''gаbi'' ‘ночь’, ‘вечер’: ''gаЫ'' ‘смола’, ‘деготь’, индонез. ''t/an'' ‘черная смола’.
+
38. ''damï'' ‘тьма’: ''jani'' ‘смола’ ( — маньчж. ''янгa[нь]'' ‘факел из лучин смолистых деревьев’, тюрк. ''jan-'' ‘гореть’, халха ''ян-öa''«[г] ‘дымоходная труба’) — тагал. ''gаbi'' ‘ночь’, ‘вечер’: ''gаЫ'' ‘смола’, ‘деготь’, индонез. ''t/an'' ‘черная смола’.
  
 
39.'' ''У''amï'' ‘тьма’: ''jama'' ‘гора’, ‘лес’ [ — эвенк. ''ja:fj'' ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк, ''янгъянгай'' ‘гора’, тур. ''уаmад'' ‘склон (горы)’, коми ''ямас'' ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’].
 
39.'' ''У''amï'' ‘тьма’: ''jama'' ‘гора’, ‘лес’ [ — эвенк. ''ja:fj'' ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк, ''янгъянгай'' ‘гора’, тур. ''уаmад'' ‘склон (горы)’, коми ''ямас'' ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’].
  
40. ''Aka-'' ‘красный’: ''akari'' ‘свет’, ‘покраснение’, ''akiraka'' ‘светлый’, ‘ясный’: ''aki'' ‘осень’ (в Японии обычно осенью:стоит хорошая погода) — тюрк, ''аq'' ‘белый’: ''a''.т ‘бурый’, ‘рыжий’, ‘красноватый’. Во многих языках понятия «красный» и «белый», «светлый» выражаются сходным образом.
+
40. ''Aka-'' ‘красный’: ''akari'' ‘свет’, ‘покраснение’, ''akiraka'' ‘светлый’, ‘ясный’: ''aki'' ‘осень’ (в Японии обычно осенью:стоит хорошая погода) — тюрк. ''аq'' ‘белый’: ''a''.т ‘бурый’, ‘рыжий’, ‘красноватый’. Во многих языках понятия «красный» и «белый», «светлый» выражаются сходным образом.
  
 
41. ''Aka-'' ‘красный’: ''aka'' ‘грязь (на теле)’, ''аkutа'' ‘сор’ ( — бур. ''аг'' ‘грязь’, ‘налет’, ‘осадок’, таг. ''agiw'' ‘грязь’, ‘копоть’).
 
41. ''Aka-'' ‘красный’: ''aka'' ‘грязь (на теле)’, ''аkutа'' ‘сор’ ( — бур. ''аг'' ‘грязь’, ‘налет’, ‘осадок’, таг. ''agiw'' ‘грязь’, ‘копоть’).
  
42. ''Puk-u'' ‘дуть’ (РК ''pukupukusi'' ‘легкие’): ''puku'' ‘вытирать’, ‘стирать’—др.-инд. ''pu'' < 7 ‘дуть’: ''pu'' ‘чистить’, ‘очищать’: ''puj'' ‘вонять’ [ср. НЯ ''pun-to'' — наречие (о вони)]. Этот корень ономатопоэтический, встречается во многих языках: айну ''’uku'' ‘дуть’ (ртом), ульч., нан. ''nуксu"'', НЯ ''pubuki'' (неполная редупликация) ‘пурга’, кор. ''nуль-'' ‘дуть’.
+
42. ''Puk-u'' ‘дуть’ (РК ''pukupukusi'' ‘легкие’): ''puku'' ‘вытирать’, ‘стирать’ —др.-инд. ''pu'' < 7 ‘дуть’: ''pu'' ‘чистить’, ‘очищать’: ''puj'' ‘вонять’ [ср. НЯ ''pun-to'' — наречие (о вони)]. Этот корень ономатопоэтический, встречается во многих языках: айну ''’uku'' ‘дуть’ (ртом), ульч., нан. ''nуксu"'', НЯ ''pubuki'' (неполная редупликация) ‘пурга’, кор. ''nуль-'' ‘дуть’.
  
 
43. ''Kizu'' ‘зарубка’: ''kazu'' ‘число’, ''kazop-ë'' ‘считать’ (—тюрк. ''aaz''т''an-'' ‘приобретать’, ''qаz-nаq'' ‘казна’).
 
43. ''Kizu'' ‘зарубка’: ''kazu'' ‘число’, ''kazop-ë'' ‘считать’ (—тюрк. ''aaz''т''an-'' ‘приобретать’, ''qаz-nаq'' ‘казна’).
Строка 1196: Строка 1192:
 
Хотя небесные светила и нельзя рассматривать как прямые противоположности, но все же названия солнца и луны в ряде языков не случайно имеют большое сходство: монг. ''нара'' ‘солнце’: ''eapa'' ‘луна’.
 
Хотя небесные светила и нельзя рассматривать как прямые противоположности, но все же названия солнца и луны в ряде языков не случайно имеют большое сходство: монг. ''нара'' ‘солнце’: ''eapa'' ‘луна’.
  
45. ''Pi'' ‘солнце’: ''posi'' ‘звезда’— ороч, ''хосu-кта'', нан. ''хо-се-ктa'' ‘звезда’: нан. ''посtiн'' ‘искра’. См. п. 46.
+
45. ''Pi'' ‘солнце’: ''posi'' ‘звезда’ — ороч, ''хосu-кта'', нан. ''хо-се-ктa'' ‘звезда’: нан. ''посtiн'' ‘искра’. См. п. 46.
  
46. ''Pï'' ‘огонь’: ''potaru'' ‘светлячок’— рус. ‘свет’: ‘светлячок’.
+
46. ''Pï'' ‘огонь’: ''potaru'' ‘светлячок’ — рус. ‘свет’: ‘светлячок’.
  
•47. ''Тöki'' ‘время’: ‘час’ (шестая часть дня или ночи независимо от их фактической длины, т. е. летом дневные часы обозначали более длинный отрезок времени, чем ночные) — укр. ''час'' ‘время’: рус. ''час'' ‘60 минут’; рус. ''год'' : укр. ''година'' ‘60 минут’. Раз в одном и том же языке (как и в близкородственных) значения слов, обозначающих время и его отрезки, могут сильно варьировать, соответствия в более дальних языках, естественно, могут несколько различаться по своей семантике: эвенк, ''mыкин'' ‘теперь’: фин. ''tuoki''о ‘миг’, ‘мгновение’: тюрк. ''tï''о''ïn'' ‘время’, ‘момент’: кор. ''чок'' ‘в случае когда’: осет. ''du.’g/ dоgае'' ‘время’: коми ''duk'' ‘момент’: арм. ''t’ok’'' ‘длительность’: тюрк, ''öаq'' ‘пора’, ‘время’, халха ''t''i''a''г ‘время’. См. п. 48.
+
•47. ''Тöki'' ‘время’: ‘час’ (шестая часть дня или ночи независимо от их фактической длины, т. е. летом дневные часы обозначали более длинный отрезок времени, чем ночные) — укр. ''час'' ‘время’: рус. ''час'' ‘60 минут’; рус. ''год'' : укр. ''година'' ‘60 минут’. Раз в одном и том же языке (как и в близкородственных) значения слов, обозначающих время и его отрезки, могут сильно варьировать, соответствия в более дальних языках, естественно, могут несколько различаться по своей семантике: эвенк. ''mыкин'' ‘теперь’: фин. ''tuoki''о ‘миг’, ‘мгновение’: тюрк. ''tï''о''ïn'' ‘время’, ‘момент’: кор. ''чок'' ‘в случае когда’: осет. ''du.’g/ dоgае'' ‘время’: коми ''duk'' ‘момент’: арм. ''t’ok’'' ‘длительность’: тюрк. ''öаq'' ‘пора’, ‘время’, халха ''t''i''a''г ‘время’. См. п. 48.
  
48. 7''oki'' ‘время’: ''tökö'' ‘вечно’: ''tukï'' ‘луна’: ‘месяц’ (по лунному календарю) — тюрк, ''tщïl'' ‘источающий блеск’: ''tu''с''ï'' ‘всегда’—тюрк, ''tï''о''ïn'' ‘время’: ''tï:'' ‘всегда’. В слове ''tukï'' находим семантические компоненты: «сияющий» (РК ''tuja'' ‘блеск’), «круглый» (халха ''дугуй'' ‘круг’), «изменяющийся по фазам» (РК ''tukï'' ‘истощаться’, ‘исчерпываться’, ‘иссякать’ — тюрк, ''tйkй-'' то же).
+
48. 7''oki'' ‘время’: ''tökö'' ‘вечно’: ''tukï'' ‘луна’: ‘месяц’ (по лунному календарю) — тюрк. ''tщïl'' ‘источающий блеск’: ''tu''с''ï'' ‘всегда’ —тюрк, ''tï''о''ïn'' ‘время’: ''tï:'' ‘всегда’. В слове ''tukï'' находим семантические компоненты: «сияющий» (РК ''tuja'' ‘блеск’), «круглый» (халха ''дугуй'' ‘круг’), «изменяющийся по фазам» (РК ''tukï'' ‘истощаться’, ‘исчерпываться’, ‘иссякать’ — тюрк. ''tйkй-'' то же).
  
 
49. ''Тi'' ‘кровь’ [—монг. с''i-sun ( < *ti-sutn'') ‘кровь’]: ‘молоко’: ‘грудь’ (женская), НЯ ''titi'' ‘молоко’, ‘грудь’, индонез. ''tёtёk'' ‘грудь’, рус. ''mumьки'', индонез. ''tetes'' ‘капля’ (т. е. то, что течет).
 
49. ''Тi'' ‘кровь’ [—монг. с''i-sun ( < *ti-sutn'') ‘кровь’]: ‘молоко’: ‘грудь’ (женская), НЯ ''titi'' ‘молоко’, ‘грудь’, индонез. ''tёtёk'' ‘грудь’, рус. ''mumьки'', индонез. ''tetes'' ‘капля’ (т. е. то, что течет).
Строка 1216: Строка 1212:
 
54. ''Kura-'' ‘темный’: ''kirаkirа-si'' ‘ослепительно красивый’ — индонез. ''guram'' ‘темный’: ''ki/ap'' ‘блеск’, ‘сверкание’, ‘мелькающий (мерцающий) свет’ (чередование света и тьмы),
 
54. ''Kura-'' ‘темный’: ''kirаkirа-si'' ‘ослепительно красивый’ — индонез. ''guram'' ‘темный’: ''ki/ap'' ‘блеск’, ‘сверкание’, ‘мелькающий (мерцающий) свет’ (чередование света и тьмы),
  
55. ''Кirа-'' ‘сверкающий’: ''kïr-as-u'' ‘затуманиться’, ''kïri'' ‘туман’—тюрк, ''qïrащ'' ‘иней’: < 7''ïr'' ‘караковый’.
+
55. ''Кirа-'' ‘сверкающий’: ''kïr-as-u'' ‘затуманиться’, ''kïri'' ‘туман’ —тюрк, ''qïrащ'' ‘иней’: < 7''ïr'' ‘караковый’.
  
56. ''Kör-u, kögör-u'' ‘замерзать’, ''köi/kōju-ru'' ‘мерзнуть’: ''ko-gare/kogaru-ru'' ‘подгорать’, ‘обугливаться’, ‘сгорать от любви’—НЯ ''k''о''ge-ru'' ‘подгорать’: ''kogoe-ru'' ‘коченеть’—эвенк. ''конгоро-'' ‘почернеть’, тюрк. < 7''o-,’ur'' ‘жарить’: индонез. ''kаngеtt'' ‘страстно желать’.
+
56. ''Kör-u, kögör-u'' ‘замерзать’, ''köi/kōju-ru'' ‘мерзнуть’: ''ko-gare/kogaru-ru'' ‘подгорать’, ‘обугливаться’, ‘сгорать от любви’ —НЯ ''k''о''ge-ru'' ‘подгорать’: ''kogoe-ru'' ‘коченеть’ —эвенк. ''конгоро-'' ‘почернеть’, тюрк. < 7''o-,’ur'' ‘жарить’: индонез. ''kаngеtt'' ‘страстно желать’.
  
57.'' ''''Kopï/kopu-ru'' ‘любить’: ''köpor-u'' ‘замерзать’ (противоположные значения).
+
57. ''Kopï/kopu-ru'' ‘любить’: ''köpor-u'' ‘замерзать’ (противоположные значения).
  
 
Одной из особенностей многих древних языков, отличающих, их от современных, является недостаточное количество названий для разных цветов. В ДЯЯ для обозначения цветов употреблялись: прилагательные на ''-ki'', особые морфемы (типа ''ki-f kö-/ku-'' ‘желтый’), применявшиеся в качестве первых компонентов сложных слов, а также сложные имена в родительном; падеже, восходящие к названиям растений, из которых добывалась та или иная краска. Прилагательные могли употребляться и в составе сложных слов (в качестве первого компонента; без форманта ''-ki''),
 
Одной из особенностей многих древних языков, отличающих, их от современных, является недостаточное количество названий для разных цветов. В ДЯЯ для обозначения цветов употреблялись: прилагательные на ''-ki'', особые морфемы (типа ''ki-f kö-/ku-'' ‘желтый’), применявшиеся в качестве первых компонентов сложных слов, а также сложные имена в родительном; падеже, восходящие к названиям растений, из которых добывалась та или иная краска. Прилагательные могли употребляться и в составе сложных слов (в качестве первого компонента; без форманта ''-ki''),
  
58. ''Awo-'' ‘зеленый’, ‘синий’, ‘голубой’ (единое нерасчленен-ное значение): ''awi'' ‘индиго’ (см. J, 61). О значении ''awo-'' в составе словосочетания или сложного слова можно судить неопределяемому или по второму компоненту сложного слова: ''awojama'' ‘зеленая гора’ (покрытая лесом), ''awounabara'' ‘синяя гладь моря’, ''awogoma/ awouma'' ‘вороная лошадь с синим отливом’, ''awogumo'' ‘голубое небо’ (''awi''— тюрк, ''аvïlqu'' ~ дерево* дающее красные плоды. Сок из плодов этого дерева используется и как краситель).
+
58. ''Awo-'' ‘зеленый’, ‘синий’, ‘голубой’ (единое нерасчленен-ное значение): ''awi'' ‘индиго’ (см. J, 61). О значении ''awo-'' в составе словосочетания или сложного слова можно судить неопределяемому или по второму компоненту сложного слова: ''awojama'' ‘зеленая гора’ (покрытая лесом), ''awounabara'' ‘синяя гладь моря’, ''awogoma/ awouma'' ‘вороная лошадь с синим отливом’, ''awogumo'' ‘голубое небо’ (''awi''— тюрк. ''аvïlqu'' ~ дерево* дающее красные плоды. Сок из плодов этого дерева используется и как краситель).
  
 
59. ''Kurenawi'' ‘алый’ ('' < Kure'' ‘Южный Китай’''+nö + awi'' ‘индиго’): ''kurenawi'' ‘ложный шафран’ (многолетнее растение, из которого добывалась красная краска; в СЯЯ называется ''bеnibаtiа'').
 
59. ''Kurenawi'' ‘алый’ ('' < Kure'' ‘Южный Китай’''+nö + awi'' ‘индиго’): ''kurenawi'' ‘ложный шафран’ (многолетнее растение, из которого добывалась красная краска; в СЯЯ называется ''bеnibаtiа'').
Строка 1232: Строка 1228:
 
61. ''Миrаsаki'' ‘фиолетовый’: ‘воробейник аптечный’ (из корней которого изготовлялась фиолетовая краска) '' < mura-saki'' ‘кучно-цветущий’.
 
61. ''Миrаsаki'' ‘фиолетовый’: ‘воробейник аптечный’ (из корней которого изготовлялась фиолетовая краска) '' < mura-saki'' ‘кучно-цветущий’.
  
62. ''Pa'' ‘лист’: ''pana'' ‘цветок’: ''paje'' ‘расти’, ''paj-as-u'' ‘выращивать’ : ''pajasi'' ‘лес’— монг. ''poj'', нивх, ''nал'' ‘лес’, индонез. ''раjа'' ‘заросшее болото’—нем. ''Вlаtt'' ‘лист’: ''Вlйtе'' ‘цветок’: рус. ''nлод.''
+
62. ''Pa'' ‘лист’: ''pana'' ‘цветок’: ''paje'' ‘расти’, ''paj-as-u'' ‘выращивать’ : ''pajasi'' ‘лес’ — монг. ''poj'', нивх, ''nал'' ‘лес’, индонез. ''раjа'' ‘заросшее болото’ —нем. ''Вlаtt'' ‘лист’: ''Вlйtе'' ‘цветок’: рус. ''nлод.''
  
 
63. ''Рапа<sup>2</sup>'' ‘цветок’ ( ~ индонез. ''bunga'', мокша ''nанчф'' ‘цветок’): ''panat-u<sup>2</sup>'' ‘испускать’ (о лучах, запахе): ''pana<sup>0</sup>'' ‘нос’ ( ~ уйг. ''раnаq'' ‘плосконосый’, монг. ''hunаr'' ‘запах’). Семантические компоненты: «испускающий запах» (цветок), «воспринимающий запах» (нос), «кончик предмета».
 
63. ''Рапа<sup>2</sup>'' ‘цветок’ ( ~ индонез. ''bunga'', мокша ''nанчф'' ‘цветок’): ''panat-u<sup>2</sup>'' ‘испускать’ (о лучах, запахе): ''pana<sup>0</sup>'' ‘нос’ ( ~ уйг. ''раnаq'' ‘плосконосый’, монг. ''hunаr'' ‘запах’). Семантические компоненты: «испускающий запах» (цветок), «воспринимающий запах» (нос), «кончик предмета».
Строка 1244: Строка 1240:
 
67. ''Pasi/pazi'' ‘конец’, ‘край’: ‘начало’ (''pazimë'' ‘начинать’, ''раzim-аr-u'' ‘начинаться’) — хак. ''nас'', тюрк. ''bаS'' ‘голова’: ‘начало’.
 
67. ''Pasi/pazi'' ‘конец’, ‘край’: ‘начало’ (''pazimë'' ‘начинать’, ''раzim-аr-u'' ‘начинаться’) — хак. ''nас'', тюрк. ''bаS'' ‘голова’: ‘начало’.
  
68. ''Тlрisа-'' ‘маленький’: эвенк, ''чunuса'' ‘пташка’— венг. ''iei-рiсi'' ‘малюсенький’, ‘крохотный’: рус. ''чибис'' ‘небольшой кулик’.
+
68. ''Тlрisа-'' ‘маленький’: эвенк. ''чunuса'' ‘пташка’ — венг. ''iei-рiсi'' ‘малюсенький’, ‘крохотный’: рус. ''чибис'' ‘небольшой кулик’.
  
69. У''ak-u'' ‘жечь’: ''kaga-jak-u'' ‘сиять’: ''juki'' ‘снег’—тюрк. ''jаq-'' ‘гореть’: коми ''югыд'' ‘свет’, ‘блеск’, эвенк, ''дюке'' ‘речной лед’ (РК коми ''юж'' ‘плотный снег’).
+
69. У''ak-u'' ‘жечь’: ''kaga-jak-u'' ‘сиять’: ''juki'' ‘снег’ —тюрк. ''jаq-'' ‘гореть’: коми ''югыд'' ‘свет’, ‘блеск’, эвенк. ''дюке'' ‘речной лед’ (РК коми ''юж'' ‘плотный снег’).
  
 
70. ''Siro-'' ‘белый’: ''simo<sup>2</sup>'' ‘иней’: ''simo<sup>2</sup>'' ‘низ’, ‘низовье реки’: ''simi'' ‘проникать’, ‘просачиваться’ (вниз). Наиболее конкретное значение ‘иней’ состоит из большего числа семантических компонентов («оелый», «падающий вниз», «влажный», «колодный»), чем адъективный корень, который имеет самое абстрактное значение (один компонент — «белый»). См. пп. 71, 72.
 
70. ''Siro-'' ‘белый’: ''simo<sup>2</sup>'' ‘иней’: ''simo<sup>2</sup>'' ‘низ’, ‘низовье реки’: ''simi'' ‘проникать’, ‘просачиваться’ (вниз). Наиболее конкретное значение ‘иней’ состоит из большего числа семантических компонентов («оелый», «падающий вниз», «влажный», «колодный»), чем адъективный корень, который имеет самое абстрактное значение (один компонент — «белый»). См. пп. 71, 72.
  
71. ''K''и''ro-'' ‘черный’: ''kumo<sup>1</sup>'' ‘туча’ (ср. 70''):kami’'' ‘вepx\ ‘верховье (реки)’. ''Kuто'' содержит следующие семантические компоненты: «черный» ( ~ кор. ''ком-'' ‘черный’, тюрк, ''kömūr'' ‘уголь’), «находящийся вверху», «пасмурный» ( ~ коми ''кымöр'' ‘туча’, ''кунöр'' ‘облако’, индонез. ''kаbit'' ‘туман’, ‘пасмурный’, ''kabis'' ‘туманный’, ‘облачный’).
+
71. ''K''и''ro-'' ‘черный’: ''kumo<sup>1</sup>'' ‘туча’ (ср. 70''):kami’'' ‘вepx\ ‘верховье (реки)’. ''Kuто'' содержит следующие семантические компоненты: «черный» ( ~ кор. ''ком-'' ‘черный’, тюрк. ''kömūr'' ‘уголь’), «находящийся вверху», «пасмурный» ( ~ коми ''кымöр'' ‘туча’, ''кунöр'' ‘облако’, индонез. ''kаbit'' ‘туман’, ‘пасмурный’, ''kabis'' ‘туманный’, ‘облачный’).
  
 
72. ''Кито'' ‘облако’, ‘туча’: ''kumori'' ‘облачность’, ‘потускнение’ : ''kёmuri'' ‘дым’ ( ~ индонез. ''kеbul'' ‘густой дым’). ''Kuто'' не только соотносимо с индонезийским словом и РК ''kumori'', но имеет связь с ДЯ ''kë'' ‘воздух’ и халха ''бурхuра-'' ‘дымиться’, ‘клубиться’ [ср. и рус. ''клубы'' (дыма)].
 
72. ''Кито'' ‘облако’, ‘туча’: ''kumori'' ‘облачность’, ‘потускнение’ : ''kёmuri'' ‘дым’ ( ~ индонез. ''kеbul'' ‘густой дым’). ''Kuто'' не только соотносимо с индонезийским словом и РК ''kumori'', но имеет связь с ДЯ ''kë'' ‘воздух’ и халха ''бурхuра-'' ‘дымиться’, ‘клубиться’ [ср. и рус. ''клубы'' (дыма)].
Строка 1256: Строка 1252:
 
73. ''Simë-'' ‘отсыревать’: ‘окрашивать’: ''so''rn''ë'' (неполный пере-лом ''i'') ‘окрашивать’ [ ~ тюрк. ''simlā-'' ‘растирать (краску)’, хак. ''сом'' ‘рисунок’].
 
73. ''Simë-'' ‘отсыревать’: ‘окрашивать’: ''so''rn''ë'' (неполный пере-лом ''i'') ‘окрашивать’ [ ~ тюрк. ''simlā-'' ‘растирать (краску)’, хак. ''сом'' ‘рисунок’].
  
74. ''Nиrе'' ‘увлажняться’, ‘намокать’, ''nur-аs-u'' ‘мочить’, ‘окатывать водой’:''nur-u'' ‘красить’, ‘намазывать’— эвенк, ''нурэ'' ‘грязь’, коми ''нюр'' ‘болото’, халх. ''норо-х'' ‘мокнуть’: маньчж. и''up''у- ‘рисовать’, ‘писать кресками’, нан. ''ниру-'', сунда ''nulis.'' ‘писать’.
+
74. ''Nиrе'' ‘увлажняться’, ‘намокать’, ''nur-аs-u'' ‘мочить’, ‘окатывать водой’:''nur-u'' ‘красить’, ‘намазывать’ — эвенк. ''нурэ'' ‘грязь’, коми ''нюр'' ‘болото’, халх. ''норо-х'' ‘мокнуть’: маньчж. и''up''у- ‘рисовать’, ‘писать кресками’, нан. ''ниру-'', сунда ''nulis.'' ‘писать’.
  
75. ''Кито'' ‘туча’: ''kumo'' ‘паук’ ( ~ эвенк, ''кумu-кэн'' ‘насекомое’, кор. ''комu'' ‘паук’, эским. ''кумак'' ‘вошь’, индонез. ''kawa-kawa'' ‘паук’). Общие семантические компоненты: «черный»., «имеющий округлую форму», «находящийся вверху». Ср. и тюрк.. ''kūmi-ёй'' ‘комар’, тур. ''kunda'' ‘вид ядовитых пауков’.
+
75. ''Кито'' ‘туча’: ''kumo'' ‘паук’ ( ~ эвенк. ''кумu-кэн'' ‘насекомое’, кор. ''комu'' ‘паук’, эским. ''кумак'' ‘вошь’, индонез. ''kawa-kawa'' ‘паук’). Общие семантические компоненты: «черный»., «имеющий округлую форму», «находящийся вверху». Ср. и тюрк.. ''kūmi-ёй'' ‘комар’, тур. ''kunda'' ‘вид ядовитых пауков’.
  
76. ''Siro-'' ‘белый’: ''sir-u'' ‘знать’, ‘понимать’ ( < ’yяcнять себе’), ''sir-as-u'' ‘известить’, ‘дать знать’ ( ~ кор. ''сыльги'' ‘ум’, эвенк, ''ca\-'' ‘знать’, ''ca:pu:'' ‘знающий’): ''sirusi'' ‘знак’, ''sirus-u'' ‘записы-вать’ (изосемантический ряд — ЗНАТЬ : ЗНАК).
+
76. ''Siro-'' ‘белый’: ''sir-u'' ‘знать’, ‘понимать’ ( < ’yяcнять себе’), ''sir-as-u'' ‘известить’, ‘дать знать’ ( ~ кор. ''сыльги'' ‘ум’, эвенк. ''ca\-'' ‘знать’, ''ca:pu:'' ‘знающий’): ''sirusi'' ‘знак’, ''sirus-u'' ‘записы-вать’ (изосемантический ряд — ЗНАТЬ : ЗНАК).
  
 
Таким образом, слово в ДЯЯ обладает значением, состоящим из значительно меньшего числа семантических компонентов, чем имеется признаков у предмета, который он обозначает.. По набору семантических компонентов РК несколько отличаются друг от друга. Корни, которые не обладают общими семантическими компонентами, не являются родственными. Те же корни, которые относятся к одному звуковому типу, обладают и общим — минимально одним — семантическим компонентом.
 
Таким образом, слово в ДЯЯ обладает значением, состоящим из значительно меньшего числа семантических компонентов, чем имеется признаков у предмета, который он обозначает.. По набору семантических компонентов РК несколько отличаются друг от друга. Корни, которые не обладают общими семантическими компонентами, не являются родственными. Те же корни, которые относятся к одному звуковому типу, обладают и общим — минимально одним — семантическим компонентом.
Строка 1324: Строка 1320:
 
===§ 17. Числительные===
 
===§ 17. Числительные===
  
Числительные количественные представляют собой систему, в которой одинарное число противопоставляется удвоенному: ''pitö'' Т— ''puta'' ‘2’; ''mi'' ‘3’— ''mu'' ‘6’ (ср. мари ''кум'' ‘3’—- ''куд'' ‘6’); ''jö'' ‘4’— ''ja'' ‘8’ (ср. монг. ''dö-'' ‘4’).
+
Числительные количественные представляют собой систему, в которой одинарное число противопоставляется удвоенному: ''pitö'' Т— ''puta'' ‘2’; ''mi'' ‘3’ — ''mu'' ‘6’ (ср. мари ''кум'' ‘3’ —- ''куд'' ‘6’); ''jö'' ‘4’ — ''ja'' ‘8’ (ср. монг. ''dö-'' ‘4’).
  
 
В памятниках ДЯЯ ''ja'' чаще всего означало ‘несколько’. Числа ''itu'' ‘5’ и ''nana'' ‘7’ не имеют удвоенных соответствий (''nana ~ -''эвенк, диал. ''надна''). Число 7, как и 8, считалось счастливым.
 
В памятниках ДЯЯ ''ja'' чаще всего означало ‘несколько’. Числа ''itu'' ‘5’ и ''nana'' ‘7’ не имеют удвоенных соответствий (''nana ~ -''эвенк, диал. ''надна''). Число 7, как и 8, считалось счастливым.
Строка 1332: Строка 1328:
 
Нечетное числительное ''kököiö'' ‘9’ встречалось редко. Ср. ''kōködа'' ‘много’ (где ''kökö'' — редупликация ''kö'' ‘это’, ср. ''sököba'' ‘много’).
 
Нечетное числительное ''kököiö'' ‘9’ встречалось редко. Ср. ''kōködа'' ‘много’ (где ''kökö'' — редупликация ''kö'' ‘это’, ср. ''sököba'' ‘много’).
  
Числительные от 11 до 19 образовывались путем присоединения к ''töwo'' ‘10’ морфемы ''[a]mari'' ‘лишек’ (в смысле ‘плюс’) и соответствующего числительного от 1 до 9: ''töwomarijö-раsirа-nö kаmï'' (К, 71) ‘14 богов’; ''töwотаrinаnа-jö-nö kаmï'' (К, 142) ‘17 поколений богов’ (''pasira'' ‘столб’— счетное слово для богов).
+
Числительные от 11 до 19 образовывались путем присоединения к ''töwo'' ‘10’ морфемы ''[a]mari'' ‘лишек’ (в смысле ‘плюс’) и соответствующего числительного от 1 до 9: ''töwomarijö-раsirа-nö kаmï'' (К, 71) ‘14 богов’; ''töwотаrinаnа-jö-nö kаmï'' (К, 142) ‘17 поколений богов’ (''pasira'' ‘столб’ — счетное слово для богов).
  
 
Особых порядковых числительных в ДЯЯ не было (суффикс ''-me'', при помощи которого порядковые числительные образовывались позже, словарями ДЯЯ не фиксируется). Значение ‘первый’ выражалось посредством корня ''patu-'' (РК ''pitö'' ‘Г) в сложном слове на первом месте: ''patupo'' ‘первые колосья’, ''pa-tujuki'' ‘первый снег’. Но первая и вторая жены назывались разными лексемами: ''ko.nami (K'', 223) и ''upanari.''
 
Особых порядковых числительных в ДЯЯ не было (суффикс ''-me'', при помощи которого порядковые числительные образовывались позже, словарями ДЯЯ не фиксируется). Значение ‘первый’ выражалось посредством корня ''patu-'' (РК ''pitö'' ‘Г) в сложном слове на первом месте: ''patupo'' ‘первые колосья’, ''pa-tujuki'' ‘первый снег’. Но первая и вторая жены назывались разными лексемами: ''ko.nami (K'', 223) и ''upanari.''
Строка 1375: Строка 1371:
 
* причинное деепричастие: ''siromi'' ‘так как бел’, ''аtаrаsimi'' ‘так как нов’;
 
* причинное деепричастие: ''siromi'' ‘так как бел’, ''аtаrаsimi'' ‘так как нов’;
 
* уступительное деепричастие: ''sirokedö/sirokeredö'' ‘хотя и бел’, ''аtаrаsikеdö/аtаrаsikеrеdö'' ‘хотя и нов’;
 
* уступительное деепричастие: ''sirokedö/sirokeredö'' ‘хотя и бел’, ''аtаrаsikеdö/аtаrаsikеrеdö'' ‘хотя и нов’;
* условно-временно-причинное деепричастие: ''sirоkеbаjsirоkе-rеbа'' ‘если (когда, так как) бел’, ''аtаrаslkеbа/аtаrаsikеrеbа'' ‘если (когда, так как) нов’;
+
* условно-временно-причинное деепричастие: ''sirоkеbаjsirоkе-rеbа'' ‘если (когда, так как) бел’, ''аtаrаsikеbа/аtаrаsikеrеbа'' ‘если (когда, так как) нов’;
 
* вероятное наклонение: ''sirokemu'' ‘вероятно, будет белым’, ''аtаrаsikеmu'' ‘вероятно, будет новым’.
 
* вероятное наклонение: ''sirokemu'' ‘вероятно, будет белым’, ''аtаrаsikеmu'' ‘вероятно, будет новым’.
  
Строка 1410: Строка 1406:
 
Глаголы 1-го и 2-го спряжений имеют конечную форму на ''-u'', которая (как и у всех глаголов в СЯЯ) выступает и в определительной и в заключительной позиции.
 
Глаголы 1-го и 2-го спряжений имеют конечную форму на ''-u'', которая (как и у всех глаголов в СЯЯ) выступает и в определительной и в заключительной позиции.
  
В отличие от них глаголы 3-го и 4-го спряжений имели особую определительную форму на ''-r-u: kop-u'' (заключительная форма) ‘люблю’— ''kop-u-r-u'' ‘любящий’. Срединная форма у глаголов 3-го спряжения оканчивалась на ''-ï: kopï'' ‘любя’, ‘любовь’, у глаголов 4-го спряжения—на ''-ë: tök-u'' ‘развязывается’ — ''tök-u-r-u'' ‘развязывающийся’— ''tökë'' ‘развязываясь’.
+
В отличие от них глаголы 3-го и 4-го спряжений имели особую определительную форму на ''-r-u: kop-u'' (заключительная форма) ‘люблю’ — ''kop-u-r-u'' ‘любящий’. Срединная форма у глаголов 3-го спряжения оканчивалась на ''-ï: kopï'' ‘любя’, ‘любовь’, у глаголов 4-го спряжения—на ''-ë: tök-u'' ‘развязывается’ — ''tök-u-r-u'' ‘развязывающийся’ — ''tökë'' ‘развязываясь’.
  
 
Немногочисленные неправильные глаголы типа ''ar-i'' ‘быть’, ‘иметься’ (в НЯЯ герешедшие в 1-е спряжение) имели заключительную форму, совпадающую:со срединной (''ar-i'' ‘находиться’, ‘находясь’), и определительную форму (''ar-u'' ‘имеющийся’, ‘находящийся’). В остальном они были сходны с глаголами 1-го спряжения. Сливаясь с суффиксом дательно-местного падежа ''-ni'', когда он входил в состав именной части сказуемого, ''ari'' теряло значение местонахождения и превращалось в связку ''-nari: Тi jbrödu-nö ikusа-nаri tömö...'' (М, 972) ‘Если даже врагов будет тьма-тьмущая...’ (букв. ‘Если даже является многотысячным войском...’); ''Umë-nö pana ima sakari-nari'' (М, 850) ‘Сейчас цветы сливы в полном цвету’. В предложении связка ''-nari'' могла выступать в любой форме. Однако она обычно отсутствовала перед ''tö ipu'' ‘так говорят’, ''tö оторu'' ‘так думают’. Если за ''-ni'' следовала какая-либо частица, слияния ''-ni'' с последующим ''ari'' не происходило, и конечное ''-i'' в ''-ni'', естественно, не выпадало. Как показывает подсчет слогов в стихах, иногда выпадения ''-i'' не происходило и при отсутствии частицы [см. § 27, п. «г > ].
 
Немногочисленные неправильные глаголы типа ''ar-i'' ‘быть’, ‘иметься’ (в НЯЯ герешедшие в 1-е спряжение) имели заключительную форму, совпадающую:со срединной (''ar-i'' ‘находиться’, ‘находясь’), и определительную форму (''ar-u'' ‘имеющийся’, ‘находящийся’). В остальном они были сходны с глаголами 1-го спряжения. Сливаясь с суффиксом дательно-местного падежа ''-ni'', когда он входил в состав именной части сказуемого, ''ari'' теряло значение местонахождения и превращалось в связку ''-nari: Тi jbrödu-nö ikusа-nаri tömö...'' (М, 972) ‘Если даже врагов будет тьма-тьмущая...’ (букв. ‘Если даже является многотысячным войском...’); ''Umë-nö pana ima sakari-nari'' (М, 850) ‘Сейчас цветы сливы в полном цвету’. В предложении связка ''-nari'' могла выступать в любой форме. Однако она обычно отсутствовала перед ''tö ipu'' ‘так говорят’, ''tö оторu'' ‘так думают’. Если за ''-ni'' следовала какая-либо частица, слияния ''-ni'' с последующим ''ari'' не происходило, и конечное ''-i'' в ''-ni'', естественно, не выпадало. Как показывает подсчет слогов в стихах, иногда выпадения ''-i'' не происходило и при отсутствии частицы [см. § 27, п. «г > ].
  
Прочих неправильных глаголов было всего четыре: ''sin''-и ‘умирать’, ''in-u'' ‘уходить’, ''su'' ‘делать’, ''ku'' ‘приходить’. ''Sin''-и и ''in-u'' имели определительные формы — ''sin-u-r-u'' ‘умирающий’ и ''in-ur-u'' ‘уходящий’. В остальном они спрягались по 1-му спряжению: ''sin-i'' ‘умирая’, ''sin-а-zu'' ‘не умирая’, ‘не умираю’ и т. д. ''Su'' и ''ku'' также имели определительные формы: ''su-r-it'' ‘делающий’ и ''ku-r-u'' ‘приходящий’, но при образовании большинства других форм меняли коренной гласный: ''si'' ‘делая’, ''ki'' ‘приходя’(—монг. ''kйг-'' ‘доходить’, jюрк. ''kil-lkеl-'' ‘приходить’); ''se-zu'' ‘не делая’, ‘не делаю’, ''kö-zu'' ‘не приходя’, ‘не прихожу’.
+
Прочих неправильных глаголов было всего четыре: ''sin''-и ‘умирать’, ''in-u'' ‘уходить’, ''su'' ‘делать’, ''ku'' ‘приходить’. ''Sin''-и и ''in-u'' имели определительные формы — ''sin-u-r-u'' ‘умирающий’ и ''in-ur-u'' ‘уходящий’. В остальном они спрягались по 1-му спряжению: ''sin-i'' ‘умирая’, ''sin-а-zu'' ‘не умирая’, ‘не умираю’ и т. д. ''Su'' и ''ku'' также имели определительные формы: ''su-r-it'' ‘делающий’ и ''ku-r-u'' ‘приходящий’, но при образовании большинства других форм меняли коренной гласный: ''si'' ‘делая’, ''ki'' ‘приходя’(—монг. ''kйг-'' ‘доходить’, jюрк. ''kil-ikеl-'' ‘приходить’); ''se-zu'' ‘не делая’, ‘не делаю’, ''kö-zu'' ‘не приходя’, ‘не прихожу’.
  
 
Условно-временнö-причинное деепричастие от всех глаголов состоит из основы [такой же, как и у определительной (или конечной) формы], флексии ''-ë-'' и суффикса ''-ba: aruk-ë-ba, mi-r-e-ba, su-r-e-ba.''
 
Условно-временнö-причинное деепричастие от всех глаголов состоит из основы [такой же, как и у определительной (или конечной) формы], флексии ''-ë-'' и суффикса ''-ba: aruk-ë-ba, mi-r-e-ba, su-r-e-ba.''
  
Около двух десятков глаголов 1-го спряжения имеют корень с исходом на ''-ir-.'' Поскольку ''-ï-'' было показателем принадлежности к 3-му спряжению и непременно чередовалось с ''-u-'', среди глаголов 1-го спряжения не было ни одного такого, который имел бы неизменяемый корень с исходом на ''-ïr-.'' Вот почему тюрк, ''кыр'' ‘резать’ соответствует в ДЯ глаголу 1-го спряжения ''kir-u'' (а не ''kïr-u''), а кор. ''ыгырu-'' — ДЯ ''nigir-u'' ‘сжимать’ и др. ''Kubir-u'' ‘душить’ считают производным от ''kubi'' ‘шея’ ('' < *kubir?'').
+
Около двух десятков глаголов 1-го спряжения имеют корень с исходом на ''-ir-.'' Поскольку ''-ï-'' было показателем принадлежности к 3-му спряжению и непременно чередовалось с ''-u-'', среди глаголов 1-го спряжения не было ни одного такого, который имел бы неизменяемый корень с исходом на ''-ïr-.'' Вот почему тюрк. ''кыр'' ‘резать’ соответствует в ДЯ глаголу 1-го спряжения ''kir-u'' (а не ''kïr-u''), а кор. ''ыгырu-'' — ДЯ ''nigir-u'' ‘сжимать’ и др. ''Kubir-u'' ‘душить’ считают производным от ''kubi'' ‘шея’ ('' < *kubir?'').
  
 
Были глаголы 1-го спряжения и с корнем, имеющим исход на ''-er-: ter-u'' ‘светить’ (о солнце), ''për-u'' ‘скромничать’, ''ner-u'' ‘крепко держать’, ‘закалять’.
 
Были глаголы 1-го спряжения и с корнем, имеющим исход на ''-er-: ter-u'' ‘светить’ (о солнце), ''për-u'' ‘скромничать’, ''ner-u'' ‘крепко держать’, ‘закалять’.
Строка 1424: Строка 1420:
 
Если от одного корня образуются глаголы разных спряжений, один из них обычно является переходным, другой — непереходным:
 
Если от одного корня образуются глаголы разных спряжений, один из них обычно является переходным, другой — непереходным:
  
* ''tat-u'' (1-е спряжение) ‘стоять’— ''tat-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘ставить’:
+
* ''tat-u'' (1-е спряжение) ‘стоять’ — ''tat-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘ставить’:
* ''jаk-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘пылать’— ''jak-u'' (1-е спряжение) ‘зажигать’.
+
* ''jаk-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘пылать’ — ''jak-u'' (1-е спряжение) ‘зажигать’.
  
 
Принадлежность к тому или иному спряжению еще не предопределяет переходности или непереходности, морфологически четко различаемых в ДЯЯ.
 
Принадлежность к тому или иному спряжению еще не предопределяет переходности или непереходности, морфологически четко различаемых в ДЯЯ.
Строка 1431: Строка 1427:
 
В большинстве случаев непереходные глаголы (подобно страдательному залогу) имеют суффикс ''-ar-/-ör-/-ur-'' (гласный суффикса зависит от гласного корня, т. е. он подвержен сингармонизму, что свидетельствует о древности этого форманта). Соответствующие им переходные либо являются глаголами 1-го или 4-го спряжения, либо обладают суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'', который совпадает с формантом побудительного залога:
 
В большинстве случаев непереходные глаголы (подобно страдательному залогу) имеют суффикс ''-ar-/-ör-/-ur-'' (гласный суффикса зависит от гласного корня, т. е. он подвержен сингармонизму, что свидетельствует о древности этого форманта). Соответствующие им переходные либо являются глаголами 1-го или 4-го спряжения, либо обладают суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'', который совпадает с формантом побудительного залога:
  
* ''tum-or-u'' ‘быть наложенным’—''tum-u'' ‘накладывать’, ‘рвать’;
+
* ''tum-or-u'' ‘быть наложенным’ —''tum-u'' ‘накладывать’, ‘рвать’;
* ''töm-ar-u'' ‘останавливаться’— ''töm-u-r-u'' (4-е спр.) ‘останавливать’;
+
* ''töm-ar-u'' ‘останавливаться’ — ''töm-u-r-u'' (4-е спр.) ‘останавливать’;
* ''wаt-аг-u'' ‘переправляться’— ''wat-as-u'' ‘переправлять’; ''nök-ör-u'' ‘оставаться’— ''nök-ös-u'' ‘оставлять’; о''t-u-r''-и (3-е спр.) ‘падать’— ''оt-bs-u'' ‘ронять’; ''iuk-u-r-u'' (3-е спр.) ‘исчерпываться’— ''tuk-us-u'' ‘исчерпать’; ''nör-u'' ‘садиться’ (''ni'' ‘груз’) — ''nö-s-u-r-u'' (4-е спр.) ‘сажать’, ‘грузить’.
+
* ''wаt-аг-u'' ‘переправляться’ — ''wat-as-u'' ‘переправлять’; ''nök-ör-u'' ‘оставаться’ — ''nök-ös-u'' ‘оставлять’; о''t-u-r''-и (3-е спр.) ‘падать’ — ''оt-bs-u'' ‘ронять’; ''iuk-u-r-u'' (3-е спр.) ‘исчерпываться’ — ''tuk-us-u'' ‘исчерпать’; ''nör-u'' ‘садиться’ (''ni'' ‘груз’) — ''nö-s-u-r-u'' (4-е спр.) ‘сажать’, ‘грузить’.
  
 
Переходному глаголу с суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'' может соответствовать непереходный (с суффиксом ''-ar-/-ur-'' или без него) любого спряжения:
 
Переходному глаголу с суффиксом ''-as-/-ös-/-us-'' может соответствовать непереходный (с суффиксом ''-ar-/-ur-'' или без него) любого спряжения:
  
* ''nag-ar-u-r-u'' ‘течь’— ''nag-as-u'' ‘пускать по течению’;
+
* ''nag-ar-u-r-u'' ‘течь’ — ''nag-as-u'' ‘пускать по течению’;
 
* ''tub-ur-u-r-u'' ‘быть раздавленным’ (''tubu'' ‘зерно’) — ''tub-us-u'' ‘раздавить’;
 
* ''tub-ur-u-r-u'' ‘быть раздавленным’ (''tubu'' ‘зерно’) — ''tub-us-u'' ‘раздавить’;
* ''ter-u'' ‘сиять’— ''ter-as-u'' ‘освещать’ (о солнце);
+
* ''ter-u'' ‘сиять’ — ''ter-as-u'' ‘освещать’ (о солнце);
* ''ar-u-r-u'' (4-е спр.) ‘быть бурным’— ''ar-a''s''-u'' ‘разрушать’;
+
* ''ar-u-r-u'' (4-е спр.) ‘быть бурным’ — ''ar-a''s''-u'' ‘разрушать’;
* ''pu-r-u'' (3-е спр.) ‘сохнуть’— ''ро-s-u'' ‘сушить’;
+
* ''pu-r-u'' (3-е спр.) ‘сохнуть’ — ''ро-s-u'' ‘сушить’;
* ''sug-u-r-u'' (3-е спр.) ‘проходить’— ''sug-us-u'' ‘проводить’.
+
* ''sug-u-r-u'' (3-е спр.) ‘проходить’ — ''sug-us-u'' ‘проводить’.
  
 
При помощи суффикса ''-as-'' образовывалась также в ежливая форма (в основном от глаголов 1-го спряжения): ''Na'' tшпаsu ''ko'' (М, 1) ‘Девушка, рвущая зелень!’; ''Аmё-nö ukiраsi-ni'' tа-tаsitе... (К, 153) ‘Став на зыбком небесном мосту...’; ''Sönö ja-wo'' törаsltе... (К, 157) ‘Взяв эту стрелу...’; ''Kujebiko-wo mеsitе'' tбwаsu ''töki-ni... (K'', 144) ‘Когда [он] вызвал Куебико и спросил [его]...’.
 
При помощи суффикса ''-as-'' образовывалась также в ежливая форма (в основном от глаголов 1-го спряжения): ''Na'' tшпаsu ''ko'' (М, 1) ‘Девушка, рвущая зелень!’; ''Аmё-nö ukiраsi-ni'' tа-tаsitе... (К, 153) ‘Став на зыбком небесном мосту...’; ''Sönö ja-wo'' törаsltе... (К, 157) ‘Взяв эту стрелу...’; ''Kujebiko-wo mеsitе'' tбwаsu ''töki-ni... (K'', 144) ‘Когда [он] вызвал Куебико и спросил [его]...’.
Строка 1448: Строка 1444:
 
Непереходный глагол, выражающий ощущения (vеrbа sеп-tiеndi), может совпадать с пассивной формой, переходный глагол от того же корня может принадлежать к 1-му или 2-му спряжению, вежливая форма от переходного глагола образуется посредством суффикса ''-аs-j-ös-:''
 
Непереходный глагол, выражающий ощущения (vеrbа sеп-tiеndi), может совпадать с пассивной формой, переходный глагол от того же корня может принадлежать к 1-му или 2-му спряжению, вежливая форма от переходного глагола образуется посредством суффикса ''-аs-j-ös-:''
  
* ''mi-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘виднеться’— ''mi-r-u'' ‘видеть’ — ''mе-s-u'' ‘изволить видеть’ [форма ''mesu'' по аналогии с ''nasu'' ‘изволить спать’ ('' < n''е + ''as+u'') образовалась из ''mi + as + u'' (под влиянием палатализованного ''m'', гласный ''-а-'' сделался более передним — перешел в е)];
+
* ''mi-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘виднеться’ — ''mi-r-u'' ‘видеть’ — ''mе-s-u'' ‘изволить видеть’ [форма ''mesu'' по аналогии с ''nasu'' ‘изволить спать’ ('' < n''е + ''as+u'') образовалась из ''mi + as + u'' (под влиянием палатализованного ''m'', гласный ''-а-'' сделался более передним — перешел в е)];
* ''kikö-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘слышаться’— ''kik-u'' ‘слышать’— ''kik-ös-u'' ‘изволить слышать’;
+
* ''kikö-j-u-r-u'' (4-е спряжение) ‘слышаться’ — ''kik-u'' ‘слышать’ — ''kik-ös-u'' ‘изволить слышать’;
* ''отöр-о-j-u-r-u'' ‘думаться’—''omöp-u'' ‘думать’— ''отöр-оs-u'' ‘изволить думать’.
+
* ''отöр-о-j-u-r-u'' ‘думаться’ —''omöp-u'' ‘думать’ — ''отöр-оs-u'' ‘изволить думать’.
  
Но в следующих трех глаголах, образованных от одного корня, находим несколько иное соотношение значений: ''ki-r-u'' ‘надевать на себя’ ( ~ тюрк. ''kij-) — ki-s-u-r-u'' ‘надевать (на другого)’— ''k''е''-s-u'' (вежливо) ‘одеваться’ (ср. ''kë'' ‘шерсть’, ‘волос’).
+
Но в следующих трех глаголах, образованных от одного корня, находим несколько иное соотношение значений: ''ki-r-u'' ‘надевать на себя’ ( ~ тюрк. ''kij-) — ki-s-u-r-u'' ‘надевать (на другого)’ — ''k''е''-s-u'' (вежливо) ‘одеваться’ (ср. ''kë'' ‘шерсть’, ‘волос’).
  
Были и другие глаголообразующие суффиксы, напримерг ''-nар-: аki'' ‘торговля’— ''aki-nap-u'' ‘торговать’; ''ata'' ‘враг’— ''ata-nap-u'' ‘противиться’, ‘враждовать’; ''iza'' ‘ну-ка’— ''izа-nар-u'' ‘приглашать’, ‘заманивать’; ''ni'' ‘груз’, ‘ноша’— ''ni-nap-u'' ‘нести’; ''otö'' ‘звук’— ''otö-nap-u'' ‘звучать’; ''tömö'' ‘друг’— ''tömö-nap-u'' ‘сопровождать’; и''ra'' ‘гадание’— ''urа-nар-u'' ‘гадать’; ''us''е''/usu'' ‘исчезать’— ''usi-nap-u'' ‘терять’.
+
Были и другие глаголообразующие суффиксы, напримерг ''-nар-: аki'' ‘торговля’ — ''aki-nap-u'' ‘торговать’; ''ata'' ‘враг’ — ''ata-nap-u'' ‘противиться’, ‘враждовать’; ''iza'' ‘ну-ка’ — ''izа-nар-u'' ‘приглашать’, ‘заманивать’; ''ni'' ‘груз’, ‘ноша’ — ''ni-nap-u'' ‘нести’; ''otö'' ‘звук’ — ''otö-nap-u'' ‘звучать’; ''tömö'' ‘друг’ — ''tömö-nap-u'' ‘сопровождать’; и''ra'' ‘гадание’ — ''urа-nар-u'' ‘гадать’; ''us''е''/usu'' ‘исчезать’ — ''usi-nap-u'' ‘терять’.
  
 
По аналогии с этими глаголами мы можем выделить суффикс ''-nap-'' и в следующих глаголах: ''aga-nap-u'' ‘возмещать’, ‘искупать’, ''aza-nap-u'' ‘вить (веревку)’, ''oki-nap-u'' ‘добавлять’ ('' > oginau), okö-nap-u'' ‘совершать’, ''mazi-nap-u'' ‘совершать магическое действие’, ''tugu-nap-u'' ‘возмещать’.
 
По аналогии с этими глаголами мы можем выделить суффикс ''-nap-'' и в следующих глаголах: ''aga-nap-u'' ‘возмещать’, ‘искупать’, ''aza-nap-u'' ‘вить (веревку)’, ''oki-nap-u'' ‘добавлять’ ('' > oginau), okö-nap-u'' ‘совершать’, ''mazi-nap-u'' ‘совершать магическое действие’, ''tugu-nap-u'' ‘возмещать’.
Строка 1471: Строка 1467:
 
Многие глаголы 1-го спряжения образованы от именных или адъективных корней при помощи глаголообразующего согласного, к которому присоединяется та или иная флексия, состоящая из гласного:
 
Многие глаголы 1-го спряжения образованы от именных или адъективных корней при помощи глаголообразующего согласного, к которому присоединяется та или иная флексия, состоящая из гласного:
  
* ''pa'' ‘лезвие’—''pag-u'' ‘сдирать (шкуру)’;
+
* ''pa'' ‘лезвие’ —''pag-u'' ‘сдирать (шкуру)’;
* ''ka'' ‘запах’— ''kag-u'' ‘нюхать’;
+
* ''ka'' ‘запах’ — ''kag-u'' ‘нюхать’;
* ''to'' ‘точильный камень’— ''tog-u'' ‘точить’ (ср. ''tögë/togu'' ‘совершать’, ''töga'' ‘проступок’);
+
* ''to'' ‘точильный камень’ — ''tog-u'' ‘точить’ (ср. ''tögë/togu'' ‘совершать’, ''töga'' ‘проступок’);
* ''nа'' ‘зелень’— ''nag-u'' ‘косить’, ‘рубить’ (горизонтально).
+
* ''nа'' ‘зелень’ — ''nag-u'' ‘косить’, ‘рубить’ (горизонтально).
  
 
По подсчетам Миякэ Такэо [см. 70, 93], 24% срединных форм от 2000 непроизводных однокоренных глаголов в ЯЯ (включая и ДЯЯ) выступают и в роли отглагольных имен (с изменением места ударения, если оно высокого регистра). Такие имена можно рассматривать как производные флективные по происхождению формы. Так, в СЯЯ ''nagi<sup>2</sup>'' ‘штиль’, судя по ударению, является отглагольным именем от ''n''а''g-u<sup>1 </sup>''’косить’ (море во время штиля ровное, как выкошенное поле). Глагол СЯЯ ''nag-u<sup>1</sup>'' ‘стихать’ восходит к глаголу 3-го спряжения в ДЯЯ ''nagï/nagu-ru.'' Но слово со значением ‘штиль’ 30 раз записано в памятниках в виде ''nagi'', а не ''nagï.'' Следовательно, это значение является переносным, а форма восходит к глаголу 1-го спряжения. Корень ''nag-'' входит и в состав глагола 4-го спряжения ''nag-ar-u'' ‘течь’, ‘плыть по течению’ (с семантическим компонентом «двигаться почти горизонтально»).
 
По подсчетам Миякэ Такэо [см. 70, 93], 24% срединных форм от 2000 непроизводных однокоренных глаголов в ЯЯ (включая и ДЯЯ) выступают и в роли отглагольных имен (с изменением места ударения, если оно высокого регистра). Такие имена можно рассматривать как производные флективные по происхождению формы. Так, в СЯЯ ''nagi<sup>2</sup>'' ‘штиль’, судя по ударению, является отглагольным именем от ''n''а''g-u<sup>1 </sup>''’косить’ (море во время штиля ровное, как выкошенное поле). Глагол СЯЯ ''nag-u<sup>1</sup>'' ‘стихать’ восходит к глаголу 3-го спряжения в ДЯЯ ''nagï/nagu-ru.'' Но слово со значением ‘штиль’ 30 раз записано в памятниках в виде ''nagi'', а не ''nagï.'' Следовательно, это значение является переносным, а форма восходит к глаголу 1-го спряжения. Корень ''nag-'' входит и в состав глагола 4-го спряжения ''nag-ar-u'' ‘течь’, ‘плыть по течению’ (с семантическим компонентом «двигаться почти горизонтально»).
Строка 1480: Строка 1476:
 
В ЯЯ всего около 10 глагольных корней с исходом на ''-t-: möt-u'' ‘иметь’ (ср. ''mötö'' ‘основание’, ‘cтвол’ > ’под’, ‘прежде’), m''at-u<sup>l</sup>'' ‘ждать’ (ср. ''mati<sup>2</sup>'' ‘участок земли’).
 
В ЯЯ всего около 10 глагольных корней с исходом на ''-t-: möt-u'' ‘иметь’ (ср. ''mötö'' ‘основание’, ‘cтвол’ > ’под’, ‘прежде’), m''at-u<sup>l</sup>'' ‘ждать’ (ср. ''mati<sup>2</sup>'' ‘участок земли’).
  
Примечание. Если в СЯЯ от одного глагола образуется два имени— имя действия и название предмета, в первом ударение падает на второй слог, а во втором — на первый: ''tat-u<sup>1</sup>'' ‘стоять’, ‘отправляться’— ''tati<sup>2</sup>'' ‘отправление’, ''tati<sup>1</sup>'' ‘здание’; ''tat-u<sup>1</sup>'' ‘резать’ (вертикально) — ''tati<sup>2 </sup>''’кройка’, ''tati’'' ‘меч’.
+
Примечание. Если в СЯЯ от одного глагола образуется два имени— имя действия и название предмета, в первом ударение падает на второй слог, а во втором — на первый: ''tat-u<sup>1</sup>'' ‘стоять’, ‘отправляться’ — ''tati<sup>2</sup>'' ‘отправление’, ''tati<sup>1</sup>'' ‘здание’; ''tat-u<sup>1</sup>'' ‘резать’ (вертикально) — ''tati<sup>2 </sup>''’кройка’, ''tati’'' ‘меч’.
  
 
Несколько многосложных глаголов имели по два варианта: с корнем на ''-t-'' "и с корнем на ''-г-: аjаmаt-u/аjаmаг-u'' ‘ошибаться’, ''kōроt-u'' ‘разрушать’ (''köроrе/köроги-ru'' ‘разрушаться’), ''panat-u'' ‘испускать’, ‘говорить’ (при более позднем ''Fаnаs-u;'' непереходный глагол — ''раnаrе/раnаru-ги'' ‘отдаляться’).
 
Несколько многосложных глаголов имели по два варианта: с корнем на ''-t-'' "и с корнем на ''-г-: аjаmаt-u/аjаmаг-u'' ‘ошибаться’, ''kōроt-u'' ‘разрушать’ (''köроrе/köроги-ru'' ‘разрушаться’), ''panat-u'' ‘испускать’, ‘говорить’ (при более позднем ''Fаnаs-u;'' непереходный глагол — ''раnаrе/раnаru-ги'' ‘отдаляться’).
Строка 1486: Строка 1482:
 
Глаголов с конечным слогом ''-tu'' так мало, что можно усомниться в наличии продуктивного глаголообразующего суффикса ''-t-'' даже в VIII в. В большинстве случаев ''-t-'' относится к корню: ''kat-u'' ‘побеждать’ ( ~ тюрк. ''qаtlаn-'' ‘быть мужественным’), ''pit-u'' ‘мокнуть’, ‘заливаться’.
 
Глаголов с конечным слогом ''-tu'' так мало, что можно усомниться в наличии продуктивного глаголообразующего суффикса ''-t-'' даже в VIII в. В большинстве случаев ''-t-'' относится к корню: ''kat-u'' ‘побеждать’ ( ~ тюрк. ''qаtlаn-'' ‘быть мужественным’), ''pit-u'' ‘мокнуть’, ‘заливаться’.
  
Одним из наиболее распространенных глаголообразующих формантов является ''-r-: kötö'' ‘речь’, ‘слова’— ''katar-u'' ‘разговаривать’ ( ~ индонез. ''kata'' ‘говорить’); ''te'' ‘рука’— ''tor-u'' ‘брать’; ''asi'' ‘нога’— ''аsаr-u'' ‘разыскивать’; ''aka-'' ‘красный’, ‘светлый’ — ''akar-u'' ‘светлеть’, ‘краснеть’.
+
Одним из наиболее распространенных глаголообразующих формантов является ''-r-: kötö'' ‘речь’, ‘слова’ — ''katar-u'' ‘разговаривать’ ( ~ индонез. ''kata'' ‘говорить’); ''te'' ‘рука’ — ''tor-u'' ‘брать’; ''asi'' ‘нога’ — ''аsаr-u'' ‘разыскивать’; ''aka-'' ‘красный’, ‘светлый’ — ''akar-u'' ‘светлеть’, ‘краснеть’.
  
 
Но в глаголах 1-го спряжения с односложной основой на ''-г-'' этот согласный обычно относится к корню.
 
Но в глаголах 1-го спряжения с односложной основой на ''-г-'' этот согласный обычно относится к корню.
  
Чередования гласных у глаголов 3-го и 4-го спряжений с односложным корнем захватывают и коренной гласный: ''u'' ‘мочь’, ‘получать’ ( ~ тюрк. ''u-'' ‘мочь’) —''e'' ‘получая’ ('' < *ë); pu'' ‘высыхать’— ''pï'' ‘высыхая’ и т. п. Происходит известное и в других языках «наложение» одной морфемы на однозвучную другую: ''u'' служит одновременно и коренным гласным, и гласным флексии (как в русском ''знаменосец'' вместо ''знаменоносец''). При этом, если корень глагола, как подтверждают сравнения с другими языками, в ПЯЯ оканчивался на согласный (ср. ДЯ ''pï'' ‘огонь’ и кор. ''pït''), он может вновь появиться, но лишь в двусложных формах: ''pur-u'' ‘высыхающий’, но ''pï'' ‘высыхая’. Таким образом, отпадение ''-г-'' в срединной форме глаголов 3-го и 4-го спряжений еще не может служить доказательством его суффиксальной природы. Так, ''ki/ku-ru'' ‘приходить’ ~ тюрк. ''kii-.'' «Неправильность» этого глагола в ДЯЯ заключается и в том, что его срединная форма звучала не ''kï'', а ''ki'' (что является точным соответствием тюркскому ''i''). Видимо, до отпадения конечнослоговых она звучала *''kir.''
+
Чередования гласных у глаголов 3-го и 4-го спряжений с односложным корнем захватывают и коренной гласный: ''u'' ‘мочь’, ‘получать’ ( ~ тюрк. ''u-'' ‘мочь’) —''e'' ‘получая’ ('' < *ë); pu'' ‘высыхать’ — ''pï'' ‘высыхая’ и т. п. Происходит известное и в других языках «наложение» одной морфемы на однозвучную другую: ''u'' служит одновременно и коренным гласным, и гласным флексии (как в русском ''знаменосец'' вместо ''знаменоносец''). При этом, если корень глагола, как подтверждают сравнения с другими языками, в ПЯЯ оканчивался на согласный (ср. ДЯ ''pï'' ‘огонь’ и кор. ''pït''), он может вновь появиться, но лишь в двусложных формах: ''pur-u'' ‘высыхающий’, но ''pï'' ‘высыхая’. Таким образом, отпадение ''-г-'' в срединной форме глаголов 3-го и 4-го спряжений еще не может служить доказательством его суффиксальной природы. Так, ''ki/ku-ru'' ‘приходить’ ~ тюрк. ''kii-.'' «Неправильность» этого глагола в ДЯЯ заключается и в том, что его срединная форма звучала не ''kï'', а ''ki'' (что является точным соответствием тюркскому ''i''). Видимо, до отпадения конечнослоговых она звучала *''kir.''
  
Два глагола с одним и тем же корнем — непереходный и переходный — зачастую различаются суффиксами ''-ar-'' и ''-as-.'' По аналогии с такими глаголами образуются соответствующие пары путем замены коренного ''-г-'' на ''-s-: kar-u'' ‘брать в долг’ ( ~ тюрк. ''qаr-ma'' ‘грабеж’, эвенк, ''гарки'' ‘задолженность’) — ''kas-u'' ‘давать в долг’ ( ~ эвенк. г''a''е''a''л ‘задолженность’, индонез. ''kasi[k]'' ‘давать’, мар. ''к$cын'' ‘долг’, ‘задолженность’), ''kареr-u'' ‘возвращаться’ ( ~ индонез. ''kеmbаli'' ‘возвращаться’, горно-алт. ''кайра'' ‘назад’, ‘обратно’) — ''kареs-u'' ‘возвращать’, ''nar-u'' ‘становиться’ ( ~ кор. и''a-'' ‘возникать’, ‘становиться’) — ''nas-u'' ‘делать’, ‘превращать’ (ср. индонез. ''nasi'' ‘рис, сваренный для еды’), ''p^r-u'' ‘скромничать’ (умаляя себя) —''pës-u'' ‘уменьшать’, ‘сокращать’ (позднее было заменено суффиксальным глаголом ''Fеr-аs-u'').
+
Два глагола с одним и тем же корнем — непереходный и переходный — зачастую различаются суффиксами ''-ar-'' и ''-as-.'' По аналогии с такими глаголами образуются соответствующие пары путем замены коренного ''-г-'' на ''-s-: kar-u'' ‘брать в долг’ ( ~ тюрк. ''qаr-ma'' ‘грабеж’, эвенк. ''гарки'' ‘задолженность’) — ''kas-u'' ‘давать в долг’ ( ~ эвенк. г''a''е''a''л ‘задолженность’, индонез. ''kasi[k]'' ‘давать’, мар. ''к$cын'' ‘долг’, ‘задолженность’), ''kареr-u'' ‘возвращаться’ ( ~ индонез. ''kеmbаli'' ‘возвращаться’, горно-алт. ''кайра'' ‘назад’, ‘обратно’) — ''kареs-u'' ‘возвращать’, ''nar-u'' ‘становиться’ ( ~ кор. и''a-'' ‘возникать’, ‘становиться’) — ''nas-u'' ‘делать’, ‘превращать’ (ср. индонез. ''nasi'' ‘рис, сваренный для еды’), ''p^r-u'' ‘скромничать’ (умаляя себя) —''pës-u'' ‘уменьшать’, ‘сокращать’ (позднее было заменено суффиксальным глаголом ''Fеr-аs-u'').
  
 
Иначе говоря, при «столкновении» формантов спряжения с коренными фонемами побеждают, как правило, первые.
 
Иначе говоря, при «столкновении» формантов спряжения с коренными фонемами побеждают, как правило, первые.
Строка 1508: Строка 1504:
 
Личное местоимение, как правило, не может относиться к неодушевленному предмету. В таком случае применяются указательные местоимения.
 
Личное местоимение, как правило, не может относиться к неодушевленному предмету. В таком случае применяются указательные местоимения.
  
Многие местоимения отличаются от имен суффиксом ''-re'' (например: ''a-re/wu-re'' ‘я’), не сохранявшимся, однако, в родительном и притяжательном падежах. В ДЯЯ он нередко отсутствовал и в других косвенных падежах.
+
Многие местоимения отличаются от имен суффиксом ''-re'' (например: ''a-re/wa-re'' ‘я’), не сохранявшимся, однако, в родительном и притяжательном падежах. В ДЯЯ он нередко отсутствовал и в других косвенных падежах.
  
1-е лицо. В роли местоимения 1-го лица выступал корень ''a/wa'' (сохраняющийся ныне в виде ''wa-): А-w) mаtu tö klmi-gа iшrеkеmu'' (М, 103) ‘Когда [ты] ждал меня, ты, наверно, промок’; ''lmo-ga tатоtö-w) wаrе-kösö mаkаmё'' (М, 857) ‘Рукав милой я превращу в подушку’; ''A-ga ko töbаsitn'' (М, 904) ‘Мое дитя умерло (букв, улетело)’; ''Wаgа sаkаri itаku kаdаtimi'' (М, 847) ‘Мое здоровье очень пошатнулось’. Особых притяжательных местоимений нет, в качестве определения применяется личное местоимение в притяжательном падеже, например: ''а-gа/wа-gа'' ‘мой’. При этом ''aga'' всегда употреблялось перед ''nusi'' ‘хозяин’, ''kimi'' ‘господин’, ''sumеkаmï'' ‘местные боги’, ''pasimönö'' ‘любимый’, ''ko'' ‘ребенок’, ''mï'' ‘тело’, ''mune'' ‘грудь’, ''omo'' ‘лицо’, ''kopï'' ‘любовь’, ''uma'' ‘конь’, ''tamë'' ‘для’, ‘ради’; ''wa-ga'' применялось перед ''s''е''ko'' ‘милый’, ''opokimi'' ‘великий государь’, ''imo'' ‘любимая’, ''рара'' ‘мать’, ''na'' ‘имя’, ''inötï'' ‘жизнь’, ''jö'' ‘мир’, ''ipe'' ‘дом’, ''jado'' ‘жилище’, ''kado'' ‘ворота’, ''sato'' ‘деревня’, ''pune'' ‘лодка’, ''juwe'' ‘причина’ и др. [см. J. 1].
+
1-е лицо. В роли местоимения 1-го лица выступал корень ''a/wa'' (сохраняющийся ныне в виде ''wa-''): ''А-wo mаtu tö klmi-gа nurеkеmu'' (М, 108) ‘Когда [ты] ждал меня, ты, наверно, промок’; ''lmo-ga tamotö-wo wаrе-kösö mаkаmё'' (М, 857) ‘Рукав милой я превращу в подушку’; ''A-ga ko töbаsitu'' (М, 904) ‘Мое дитя умерло (букв, улетело)’; ''Wаgа sаkаri itаku kudаtinu'' (М, 847) ‘Мое здоровье очень пошатнулось’. Особых притяжательных местоимений нет, в качестве определения применяется личное местоимение в притяжательном падеже, например: ''а-gа/wа-gа'' ‘мой’. При этом ''aga'' всегда употреблялось перед ''nusi'' ‘хозяин’, ''kimi'' ‘господин’, ''sumеkаmï'' ‘местные боги’, ''pasimönö'' ‘любимый’, ''ko'' ‘ребенок’, ''mï'' ‘тело’, ''mune'' ‘грудь’, ''omo'' ‘лицо’, ''kopï'' ‘любовь’, ''uma'' ‘конь’, ''tamë'' ‘для’, ‘ради’; ''wa-ga'' применялось перед ''s''е''ko'' ‘милый’, ''opokimi'' ‘великий государь’, ''imo'' ‘любимая’, ''рара'' ‘мать’, ''na'' ‘имя’, ''inötï'' ‘жизнь’, ''jö'' ‘мир’, ''ipe'' ‘дом’, ''jado'' ‘жилище’, ''kado'' ‘ворота’, ''sato'' ‘деревня’, ''pune'' ‘лодка’, ''juwe'' ‘причина’ и др. [см. J. 1].
  
 
Впоследствии ''a-ga'' вышло из употребления, а ''are'' приобрело значение указательного местоимения ‘вон то’ (3-го плана).
 
Впоследствии ''a-ga'' вышло из употребления, а ''are'' приобрело значение указательного местоимения ‘вон то’ (3-го плана).
  
''Kare wагеdömö орlkudаsinаbа...'' (К, 117) ‘И вот. когда мы будем гнать [кабана] вниз...’ (''kare'' было союзом).
+
''Kare wагеdömö орikudаsinаbа...'' (К, 117) ‘И вот. когда мы будем гнать [кабана] вниз...’ (''kare'' было союзом).
  
 
В восточном диалекте встречалась форма ''wаrö: ïï’аrö tа-bi-ра tаbi tö отёроdö...'' (М, 4343) ‘Хотя [она] примирилась (букв, думает) с тем, что я все путешествую и путешествую...’.
 
В восточном диалекте встречалась форма ''wаrö: ïï’аrö tа-bi-ра tаbi tö отёроdö...'' (М, 4343) ‘Хотя [она] примирилась (букв, думает) с тем, что я все путешествую и путешествую...’.
Строка 1526: Строка 1522:
 
2. ''Nатиti/патиdi/оропатиti'' — вежливое ‘Вы’. Встречалось редко. В последующие века перешло в ''nand''т''i'' ‘ты’, утратив оттенок вежливости. Множественное число передавалось посредством ''nаmutаti ( < namuti + tati): Juwе-ni nаmutаti-ni mеisи'' (J, 534) ‘Поэтому приказываю вам’.
 
2. ''Nатиti/патиdi/оропатиti'' — вежливое ‘Вы’. Встречалось редко. В последующие века перешло в ''nand''т''i'' ‘ты’, утратив оттенок вежливости. Множественное число передавалось посредством ''nаmutаti ( < namuti + tati): Juwе-ni nаmutаti-ni mеisи'' (J, 534) ‘Поэтому приказываю вам’.
  
3.'' ''''imаsi'' — распространенная форма: ''imаsi-ра tаrе zö'' (К, 210) ‘Ты кто?’; ''imаsi-gа kоdömö... рutаri-ра...'' (К, 170) ‘Твои сыновья... оба...’; ''imаsi-ра аmа-tu kаmï-nö mikо-ni tukарё-таturати ja'' (К, 186) ‘Будете ли вы (рыбы) служить сыну небесного бога?’ (множественность формально не выражена): ''...töро-nö mikаdо-ni imаsi-rа-si kаku mаkаrinаbа...'' (М, 973) ‘...если вы тут же отправитесь в далекое учреждение...’; ''Jmаsitаti mïnа-ра a-ga tikаki mерi-nаri'' (Мп, 17; J. 424) ‘Вы все мои близкие племянницы’ (''imasi < imasu'' ‘изволить быть’).
+
3. ''imаsi'' — распространенная форма: ''imаsi-ра tаrе zö'' (К, 210) ‘Ты кто?’; ''imаsi-gа kоdömö... рutаri-ра...'' (К, 170) ‘Твои сыновья... оба...’; ''imаsi-ра аmа-tu kаmï-nö mikо-ni tukарё-таturати ja'' (К, 186) ‘Будете ли вы (рыбы) служить сыну небесного бога?’ (множественность формально не выражена): ''...töро-nö mikаdо-ni imаsi-rа-si kаku mаkаrinаbа...'' (М, 973) ‘...если вы тут же отправитесь в далекое учреждение...’; ''Jmаsitаti mïnа-ра a-ga tikаki mерi-nаri'' (Мп, 17; J. 424) ‘Вы все мои близкие племянницы’ (''imasi < imasu'' ‘изволить быть’).
  
 
4. ''Mimasi ( < mi- + imаsi)'' ~ более почтительная форма (чем ''imаsi): ...sитеrатikötö-nö тimаsi-ni tатарisi ате’-nö sitа-nö wa''г''a'' (Мп. 5: J, 715) ‘...дела поднебесной, которые правитель передал вам’; ''A-pa mimasitati-nö kötö-pa kikazi'' (К. 115) ‘Я ваши слова слушать не буду’.
 
4. ''Mimasi ( < mi- + imаsi)'' ~ более почтительная форма (чем ''imаsi): ...sитеrатikötö-nö тimаsi-ni tатарisi ате’-nö sitа-nö wa''г''a'' (Мп. 5: J, 715) ‘...дела поднебесной, которые правитель передал вам’; ''A-pa mimasitati-nö kötö-pa kikazi'' (К. 115) ‘Я ваши слова слушать не буду’.
Строка 1542: Строка 1538:
 
3-е лицо. Специальных слов (типа индоевропейских) по существу не было. Правда, изредка применялось ''si'' в основном с формантом притяжательного падежа ''-ga'', что свидетельствует о его местоименном характере (''wa'' и ''na'' в отличие от имен также применялись в притяжательном, а не в родительном падеже): ''...aju-nö si-ga pata...'' (М, 4191) букв. ‘...форели—ее плавники...’; ''Suminара si-ga nаkёbа...'' (j, 346) букв. ‘Бечевка, смоченная тушью (для проведения прямой линии при плотницких работах), если ее нет...’.
 
3-е лицо. Специальных слов (типа индоевропейских) по существу не было. Правда, изредка применялось ''si'' в основном с формантом притяжательного падежа ''-ga'', что свидетельствует о его местоименном характере (''wa'' и ''na'' в отличие от имен также применялись в притяжательном, а не в родительном падеже): ''...aju-nö si-ga pata...'' (М, 4191) букв. ‘...форели—ее плавники...’; ''Suminара si-ga nаkёbа...'' (j, 346) букв. ‘Бечевка, смоченная тушью (для проведения прямой линии при плотницких работах), если ее нет...’.
  
Возвратны г мгстоимгния были довольно употребительны.
+
Возвратные местоимения были довольно употребительны.
  
 
1. ''О ю\re\: Umisаti-mö onö-ga sаtisаti. imа-ра очömö-оnöто sаti kарёsаma'' (К. 193) ‘И морские орудия лова (букв, морские счастья) тоже [должны быть] свои. А теперь давай обменяемся орудиями лова: каждому свое’; ''Pune-götö-:ii оиö-gа kаsirа-wj tаrеtе'' (К, 103) ‘В каждый сосуд [восьмиглавый змей] опустил по голове (букв, свою голову)’; ''Оnö-gа nаkа-ni mаsеtе...'' (К, 321) ‘Усадив между собой...’; ''Onöre kudаrаzu-tömö...'' (К, 215) ‘Если даже я сам не спущусь...’. ''Onöre'' применялось и как бранное слово (местоимение 2-го лица), сохранявшееся и в НЯЯ: ''Onöre-juwe nörаjеtе woreba...'' (М, 3098) ‘Если [я] из-за тебя живу покрытая позором...’.
 
1. ''О ю\re\: Umisаti-mö onö-ga sаtisаti. imа-ра очömö-оnöто sаti kарёsаma'' (К. 193) ‘И морские орудия лова (букв, морские счастья) тоже [должны быть] свои. А теперь давай обменяемся орудиями лова: каждому свое’; ''Pune-götö-:ii оиö-gа kаsirа-wj tаrеtе'' (К, 103) ‘В каждый сосуд [восьмиглавый змей] опустил по голове (букв, свою голову)’; ''Оnö-gа nаkа-ni mаsеtе...'' (К, 321) ‘Усадив между собой...’; ''Onöre kudаrаzu-tömö...'' (К, 215) ‘Если даже я сам не спущусь...’. ''Onöre'' применялось и как бранное слово (местоимение 2-го лица), сохранявшееся и в НЯЯ: ''Onöre-juwe nörаjеtе woreba...'' (М, 3098) ‘Если [я] из-за тебя живу покрытая позором...’.
Строка 1590: Строка 1586:
 
Можно предположить, что по аналогии с такими наречными словами ''-te'', переосмысленное как один из показателей наречия, стало присоединяться к наречиям и прилагательным, оканчивающимся на ''-ka [МаsаkiЫtе...'' (М, 1183) ‘Если [все] будет благополучно...’], а также к таким, как ''jаgаtе'' ‘вблизи’ ( > Hn ‘вскоре’).
 
Можно предположить, что по аналогии с такими наречными словами ''-te'', переосмысленное как один из показателей наречия, стало присоединяться к наречиям и прилагательным, оканчивающимся на ''-ka [МаsаkiЫtе...'' (М, 1183) ‘Если [все] будет благополучно...’], а также к таким, как ''jаgаtе'' ‘вблизи’ ( > Hn ‘вскоре’).
  
5. Наречия из отрицательных форм. Изредка в
+
5. Наречия из отрицательных форм. Изредка в роли обстоятельств выступали и срединные отрицательные формы на ''-zu: kаnагаzu'' ‘непременно’, ''jаmаzu'' ‘беспрерывно’. Часть их выпадает из парадигмы глаголов и становится наречиями.
 
 
роли обстоятельств выступали и срединные отрицательные формы на ''-zu: kаnагаzu'' ‘непременно’, ''jаmаzu'' ‘беспрерывно’. Часть их выпадает из парадигмы глаголов и становится наречиями.
 
  
 
О многочисленных редуплицированных наречиях см. § 14.
 
О многочисленных редуплицированных наречиях см. § 14.
Строка 1612: Строка 1606:
 
===§ 23. Родительный падеж (суффикс ''-по'')===
 
===§ 23. Родительный падеж (суффикс ''-по'')===
  
Это самый распространенный падеж в ДЯЯ. В стихах «Mанъë:cю:» он применен 5185 раз [см. М IV, 333]. Это один из немногих приименных падежей, оформляющих определение (глаголы ЯЯ родительным падежом не управляют). К одному и тому же слову не могут относиться два определения на ''-nö'', но именное определение может в свою очередь определяться другим именем с ''-nö: Мukо-nö [u]ra-nö irijе-nö sudöri'' (М, 3578) ‘птицы [, живущие на] отмели в дельте реки [, впадающей в] бухту Муко’. Принадлежность, выражаемая посредством ''-nö'', понимается очень широко: ''Мukо-nö'' — приложение (название бухты); ''urа-nö'' ‘бухты’ указывает на место, куда впадает данная река; ''irijе-nö'' ‘дельты’— также указывает на место (в сложном слове ''su-döri'' ‘отмели птицы’ атрибутивность выражена позицией первого компонента).
+
Это самый распространенный падеж в ДЯЯ. В стихах «Mанъë:cю:» он применен 5185 раз [см. М IV, 333]. Это один из немногих приименных падежей, оформляющих определение (глаголы ЯЯ родительным падежом не управляют). К одному и тому же слову не могут относиться два определения на ''-nö'', но именное определение может в свою очередь определяться другим именем с ''-nö: Мukо-nö [u]ra-nö irijе-nö sudöri'' (М, 3578) ‘птицы [, живущие на] отмели в дельте реки [, впадающей в] бухту Муко’. Принадлежность, выражаемая посредством ''-nö'', понимается очень широко: ''Мukо-nö'' — приложение (название бухты); ''urа-nö'' ‘бухты’ указывает на место, куда впадает данная река; ''irijе-nö'' ‘дельты’ — также указывает на место (в сложном слове ''su-döri'' ‘отмели птицы’ атрибутивность выражена позицией первого компонента).
  
 
Обычно определение с суффиксом ''-nö'' обозначает более крупный предмет, а определяемое — мелкую часть его: ''körötnö-nö рiто-wо'' (М, 3585) ‘одежды завязки’; ''Umibe-nö jаdо-ni...'' (М, 3580) ‘В жилище на берегу моря...’(определение выражает более обширное пространство).
 
Обычно определение с суффиксом ''-nö'' обозначает более крупный предмет, а определяемое — мелкую часть его: ''körötnö-nö рiто-wо'' (М, 3585) ‘одежды завязки’; ''Umibe-nö jаdо-ni...'' (М, 3580) ‘В жилище на берегу моря...’(определение выражает более обширное пространство).
Строка 1634: Строка 1628:
 
Посредством ''-nö'' имена могли соединяться с послелогами: ''sаkl-nö götö (K'', 122) ‘как и раньше’; ''JuЫ mldu-nö mlчаwа-nö götösl jö-nö pitö w%re-pa'' (М, 1269) ‘Подобны пене на бегущей воде — люди [этого] мира [и] я’; ''Тukï-rtö uti-nö kаturа-nö götöki Iто-wэ Ikа-nl sеmu'' (М, 632) ‘Как быть [мне] с милой, которая подобна лавру на луне?’. Между глаголом и послелогом ''-nö'', по-видимому, не употреблялось: ''Juku mldu-nö kареrачu götöku...'' (М, 3625) ‘Как не возвращается бегущая вода...’; ''Amë miru götöku...'' (М, 239) ‘Как смотрят на небо...’.
 
Посредством ''-nö'' имена могли соединяться с послелогами: ''sаkl-nö götö (K'', 122) ‘как и раньше’; ''JuЫ mldu-nö mlчаwа-nö götösl jö-nö pitö w%re-pa'' (М, 1269) ‘Подобны пене на бегущей воде — люди [этого] мира [и] я’; ''Тukï-rtö uti-nö kаturа-nö götöki Iто-wэ Ikа-nl sеmu'' (М, 632) ‘Как быть [мне] с милой, которая подобна лавру на луне?’. Между глаголом и послелогом ''-nö'', по-видимому, не употреблялось: ''Juku mldu-nö kареrачu götöku...'' (М, 3625) ‘Как не возвращается бегущая вода...’; ''Amë miru götöku...'' (М, 239) ‘Как смотрят на небо...’.
  
На подобие указывал еще сложный суффикс ''-zimönö'' (ср. ''mönö'' ‘вещь’), присоединявшийся непосредственно к имени: ''Slsl-zlmönö l-рарlрusitutu...'' (М, 199) ‘Как вепрь ползая по земле...’; ''Тöri-zimönö аsаdаtl Imаsltе...'' (М, 210) ‘Подобно птицам отправляясь рано утром.,.’; ''Jukl-zimöчö juklkаjорl-tutu...'' (М, 261) ‘Как снег буду приходить сюда...’.
+
На подобие указывал еще сложный суффикс ''-zimönö'' (ср. ''mönö'' ‘вещь’), присоединявшийся непосредственно к имени: ''Slsl-zlmönö l-рарlрusitutu...'' (М, 199) ‘Как вепрь ползая по земле...’; ''Тöri-zimönö аsаdаtl Imаsltе...'' (М, 210) ‘Подобно птицам отправляясь рано утром.,.’; ''Jukl-zimöчö jukikаjорl-tutu...'' (М, 261) ‘Как снег буду приходить сюда...’.
  
 
Суффикс ''-nö'' не применялся после личных местоимений и имен, обозначающих лиц (ср. ''-ga'', § 24). После топонимов-приложений и перед послелогами ''-nö'' чередовалось с ''-ga.''
 
Суффикс ''-nö'' не применялся после личных местоимений и имен, обозначающих лиц (ср. ''-ga'', § 24). После топонимов-приложений и перед послелогами ''-nö'' чередовалось с ''-ga.''
Строка 1652: Строка 1646:
 
''-Ga'' может оформлять и подлежащее определительного предложения. Приведем в качестве примера стихотворение из «Mанъё:cю:» (М, 3580) и его буквальный перевод:
 
''-Ga'' может оформлять и подлежащее определительного предложения. Приведем в качестве примера стихотворение из «Mанъё:cю:» (М, 3580) и его буквальный перевод:
  
''Kimi-ga j''и''ku'''' ''Твое идешь
+
{| class="wikitable"
 
+
| ''Kimi-ga juku''
''Umibе-nö jdйö-ni'''' ''Взморья жилище в
+
| Твое идешь
 
+
|-
''Kïri tаtаbа'''' ''Туман поднимется если,
+
| ''Umibе-nö jdйö-ni''
 
+
| Взморья жилище в
''A-ga tatinagëku'''' ''Мое поднимаясь вздыхающее
+
|-
 
+
| ''Kïri tаtаbа''
''/ki tö sirimаsе'''' ''Дыхание — так считай.
+
| Туман поднимется если,
 +
|-
 +
| ''A-ga tatinagëku''
 +
| Мое поднимаясь вздыхающее
 +
|-
 +
| ''/ki tö sirimаsе''
 +
| Дыхание — так считай.
 +
|}
  
 
Литературный перевод: ‘Если у жилища на взморье, куда ты идешь, поднимется туман, знай, что [это мое] дыхание, — я вздыхаю [по тебе]’; ''/masi-ga naku juwe-pa nani zö (K'', 103) ‘Какова причина того, что ты плачешь?’; ''/dumo-takeru-ga pakeru tati...'' (К, 326) ‘Меч, который надел Идумо-та-керу...’.
 
Литературный перевод: ‘Если у жилища на взморье, куда ты идешь, поднимется туман, знай, что [это мое] дыхание, — я вздыхаю [по тебе]’; ''/masi-ga naku juwe-pa nani zö (K'', 103) ‘Какова причина того, что ты плачешь?’; ''/dumo-takeru-ga pakeru tati...'' (К, 326) ‘Меч, который надел Идумо-та-керу...’.
Строка 1676: Строка 1677:
 
===§ 25. -7« — устаревший формант определения===
 
===§ 25. -7« — устаревший формант определения===
  
Суффикс ''-tu'' употреблялся в устоявшихся атрибутивных именных словосочетаниях, превращающихся в сложное слово (о чем свидетельствует в отдельных случаях озвончение начального глухого определяемого): ''nipa-tu-töri'' ‘домашняя птица’ (куры); ''sa-n''о''-tu-töri'' ‘полевые птицы’ (фазаны); ''оki-tu-töri'' ‘морские птицы’; ''umi-tu-di'' (М, 1781) ‘морские пути’; ''Asipara-nö nаkа-tu-kuni (K'', 174) ‘Страна среди тростниковых равнин’ (образное название Японии); ''ama-tu-kamï (K'', 157) ‘небесные боги’; ''kuni-tu-kamï (K'', 153) ‘земные боги’; ''am''а''-tu-tumi kuni-tu-tumi'' («поritо», цит. по: J, 458) ‘преступления [против] неба, преступления [против] государства’; ''sоrа-tu-рlkо (K'', 199) ‘сын воздуха’ (''sora'' — пространство между ''ama'' ‘небом’ и ''tuti'' ‘землей’); ''wаiа-tu-mi-nö kаmï (K'', 193) ‘морской бог’: ''Siri-tu-tо-jо i-juki-tаgарi, mаре-tu-tо-jэ l-juki-tаgарi... (K'', 276) ‘Из задних ворот пойдешь, — ошибешься, из передних ворот пойдешь, — ошибешься’.
+
Суффикс ''-tu'' употреблялся в устоявшихся атрибутивных именных словосочетаниях, превращающихся в сложное слово (о чем свидетельствует в отдельных случаях озвончение начального глухого определяемого): ''nipa-tu-töri'' ‘домашняя птица’ (куры); ''sa-n''о''-tu-töri'' ‘полевые птицы’ (фазаны); ''оki-tu-töri'' ‘морские птицы’; ''umi-tu-di'' (М, 1781) ‘морские пути’; ''Asipara-nö nаkа-tu-kuni (K'', 174) ‘Страна среди тростниковых равнин’ (образное название Японии); ''ama-tu-kamï (K'', 157) ‘небесные боги’; ''kuni-tu-kamï (K'', 153) ‘земные боги’; ''am''а''-tu-tumi kuni-tu-tumi'' («поritо», цит. по: J, 458) ‘преступления [против] неба, преступления [против] государства’; ''sоrа-tu-рikо (K'', 199) ‘сын воздуха’ (''sora'' — пространство между ''ama'' ‘небом’ и ''tuti'' ‘землей’); ''wаiа-tu-mi-nö kаmï (K'', 193) ‘морской бог’: ''Siri-tu-tо-jо i-juki-tаgарi, mаре-tu-tо-jэ l-juki-tаgарi... (K'', 276) ‘Из задних ворот пойдешь, — ошибешься, из передних ворот пойдешь, — ошибешься’.
  
Создается впечатление, что ''-tu'' — нечто вроде форманта относительного прилагательного. Такое предположение подкрепляется фактами агглютинации ''-tu'' к корню качественного прилагательного: ''Тikа''''-tu'' ''арumi-nö kuni'' (К, 300) ‘Страна ближнего пресного моря’; ''töpo-tu-bitö'' (М, 857) ‘дальний человек’ (постоянный эпитет к ''matu'' ‘ждать’).
+
Создается впечатление, что ''-tu'' — нечто вроде форманта относительного прилагательного. Такое предположение подкрепляется фактами агглютинации ''-tu'' к корню качественного прилагательного: ''Тikа-tu арumi-nö kuni'' (К, 300) ‘Страна ближнего пресного моря’; ''töpo-tu-bitö'' (М, 857) ‘дальний человек’ (постоянный эпитет к ''matu'' ‘ждать’).
  
Суффикс ''-tu'' нередко присоединялся к словам со значением «верх», «низ» (от которых во многих языках образуются относительные прилагательные): ''upa-tu kuni-ni'' (К, 199) ‘в верхнюю:страну’ (на сушу со стороны моря); ''sökö''''-tu'' ''iра’iе-ni (K'', 170) ‘на каменном фундаменте’ (''sökö-tu'' ‘донный’); ''mötö-tu kuni (K'', 204, 303) ‘прежнее место жительства’, ‘родина’; ''kökö-''
+
Суффикс ''-tu'' нередко присоединялся к словам со значением «верх», «низ» (от которых во многих языках образуются относительные прилагательные): ''upa-tu kuni-ni'' (К, 199) ‘в верхнюю:страну’ (на сушу со стороны моря); ''sökö-tu iра’iе-ni (K'', 170) ‘на каменном фундаменте’ (''sökö-tu'' ‘донный’); ''mötö-tu kuni (K'', 204, 303) ‘прежнее место жительства’, ‘родина’; ''kökö-''
  
 
у''ori oku-tu kаtа-ni (K'', 218) ‘отсюда в глубь страны’ (букв, ‘отсюда в сторону глубинки’). Такие примеры позволяют предположить, что в ПЯЯ были относительные прилагательные. Ср. еще ''ma-tu-gë'' ‘ресницы’ (букв, ‘глаз волосы’).
 
у''ori oku-tu kаtа-ni (K'', 218) ‘отсюда в глубь страны’ (букв, ‘отсюда в сторону глубинки’). Такие примеры позволяют предположить, что в ПЯЯ были относительные прилагательные. Ср. еще ''ma-tu-gë'' ‘ресницы’ (букв, ‘глаз волосы’).
Строка 1772: Строка 1773:
 
По частоте употребления ''-wo'' (во всех значениях) стоит на третьем месте среди падежных суффиксов — в стихах «Манъё:--сю:» оно встретилось 1973 раза. Частицы встречаются значительно реже (так, самая употребительная частица ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’ зарегистрирована лишь 1451 раз).
 
По частоте употребления ''-wo'' (во всех значениях) стоит на третьем месте среди падежных суффиксов — в стихах «Манъё:--сю:» оно встретилось 1973 раза. Частицы встречаются значительно реже (так, самая употребительная частица ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’ зарегистрирована лишь 1451 раз).
  
Но большей частью ''-wo'' употребляется в текстах в качестве суффикса винительного падежа: ''Kam''о''-zimönö ukine-w''о ''sигеоа...'' (М, 3649) ‘Когда спал, качаясь (букв, когда делал качкосон), подобно утке...’ (''zimönö'' ‘подобно’— редкий суффикс); ''Kari-w''о ''tukapi-ni etesi-gamo'' (М, 3676) ‘Я хотел бы получить гуся в качестве посыльного’; ''Aki-nö no-wo nipopasu pagi-pa sak''е''redömö...'' (М, 3677) ‘Хотя хаги, украшающие осеннее поле, цветут...’; ''/mo-wo omopi...'' (М, 3678) ‘Тоскуя о любимой...’, но Г''uma [o]mopi kачеtе...'' (там же)’Истомившись [по] жене...’ (суффикс ''-wo'' отсутствует).
+
Но большей частью ''-wo'' употребляется в текстах в качестве суффикса винительного падежа: ''Kam''о''-zimönö ukine-w''о ''sигеоа...'' (М, 3649) ‘Когда спал, качаясь (букв, когда делал качкосон), подобно утке...’ (''zimönö'' ‘подобно’ — редкий суффикс); ''Kari-w''о ''tukapi-ni etesi-gamo'' (М, 3676) ‘Я хотел бы получить гуся в качестве посыльного’; ''Aki-nö no-wo nipopasu pagi-pa sak''е''redömö...'' (М, 3677) ‘Хотя хаги, украшающие осеннее поле, цветут...’; ''/mo-wo omopi...'' (М, 3678) ‘Тоскуя о любимой...’, но Г''uma [o]mopi kачеtе...'' (там же)’Истомившись [по] жене...’ (суффикс ''-wo'' отсутствует).
  
 
На протяжении всей истории ЯЯ существует конструкция типа ''Sönö pana-wo ajasi tö отöрitе...'' (К II, 226) ‘Посчитав эти цветы удивительными...’, где ''pana-wo'' оформлено как прямое дополнение к глаголу ''omopu'' ‘считать’, а не как подлежащее к сказуемому-прилагательному.
 
На протяжении всей истории ЯЯ существует конструкция типа ''Sönö pana-wo ajasi tö отöрitе...'' (К II, 226) ‘Посчитав эти цветы удивительными...’, где ''pana-wo'' оформлено как прямое дополнение к глаголу ''omopu'' ‘считать’, а не как подлежащее к сказуемому-прилагательному.
Строка 1884: Строка 1885:
 
Форма на ''-аj-l-оj-'' от глаголов мысли и чувства нередко имела значение самопроизвольно возникающего» действия: ''Uri раmёbа kоdömö отöроju, kuri ратёbа таsitе sinuраju'' (М, 802) ‘Когда дыню ем, — о детях думаю (букв, дети думаются); когда каштаны ем, — еще больше тоскую (букв, тоскуется)’.
 
Форма на ''-аj-l-оj-'' от глаголов мысли и чувства нередко имела значение самопроизвольно возникающего» действия: ''Uri раmёbа kоdömö отöроju, kuri ратёbа таsitе sinuраju'' (М, 802) ‘Когда дыню ем, — о детях думаю (букв, дети думаются); когда каштаны ем, — еще больше тоскую (букв, тоскуется)’.
  
Некоторые глаголы в страдательном залоге могут тракто ~ ваться как имеющие потенциальное значение: ''Miru-ni sirаjеnu umаbitö-nö ko tö'' (М, 853) ‘Но по [их] виду [я] смог понять, что [это] дети знатных людей’; ''/mo-wo'' ''omopi i-nö’ nеrаjеnu ni...'' (М, 3678) ‘Когда, думая о любимой, не могу заснуть (букв, сон не спится)...’; ''Kimi''''-ga kökörö-ра wаsиrа ~ jитаsizi'' (М, 4482) ‘А твои чувства, наверно, не смогут быть забыты’ (страдательное значение не исчезает, а лишь дополняется потенциальным).
+
Некоторые глаголы в страдательном залоге могут тракто ~ ваться как имеющие потенциальное значение: ''Miru-ni sirаjеnu umаbitö-nö ko tö'' (М, 853) ‘Но по [их] виду [я] смог понять, что [это] дети знатных людей’; ''/mo-wo omopi i-nö’ nеrаjеnu ni...'' (М, 3678) ‘Когда, думая о любимой, не могу заснуть (букв, сон не спится)...’; ''Kimi-ga kökörö-ра wаsиrа ~ jитаsizi'' (М, 4482) ‘А твои чувства, наверно, не смогут быть забыты’ (страдательное значение не исчезает, а лишь дополняется потенциальным).
  
 
Примечание. Другим средством выражения потенциальности служил префикс е- (этимологически—срединная форма глагола ''u'' ‘мочь’), присоединяемый к глаголам разных наклонений: а) изъявительного — S''a-k''с''bune-nö e-jukite раtети kараtu si стороjи'' (М, 2091) ‘Вспоминается [мне] речная пристань, куда может подойти и стать на якорь небольшое судно’; б) предположительного — ''ТаЫnе е-sеmё ja nаgаki könö jо-wо'' (М, 3152) ‘Разве [я] смогу проспать в дороге такую длинную ночь?’; в) отрицательного-—''/ma a-ga asi е-аjиmаzи'' (J, 139) ‘Сейчас мои ноги не ходят’. Префикс ''e-'' чаще оформлял глг-голы в негативных наклонениях-.
 
Примечание. Другим средством выражения потенциальности служил префикс е- (этимологически—срединная форма глагола ''u'' ‘мочь’), присоединяемый к глаголам разных наклонений: а) изъявительного — S''a-k''с''bune-nö e-jukite раtети kараtu si стороjи'' (М, 2091) ‘Вспоминается [мне] речная пристань, куда может подойти и стать на якорь небольшое судно’; б) предположительного — ''ТаЫnе е-sеmё ja nаgаki könö jо-wо'' (М, 3152) ‘Разве [я] смогу проспать в дороге такую длинную ночь?’; в) отрицательного-—''/ma a-ga asi е-аjиmаzи'' (J, 139) ‘Сейчас мои ноги не ходят’. Префикс ''e-'' чаще оформлял глг-голы в негативных наклонениях-.
  
Если объектом действия был неодушевленный предмет или часть тела, слово, называющее этот объект, может выступать не только в роли подлежащего, но и прямого дополнения (ср, украноскую конструкцию типа ''корову вбито'', возможную, правда, лишь в безличном предложении): ''Asari-site pirabuk-api-ni te''''-wo'' ''kuрiараsаjеtе...'' (J, 625) ‘Когда [он] ловил рыбу, [его] рука была стиснута раковиной моллюска...’ (букв. ‘Ловя рыбу, моллюском пирабу руку будучи схвачен...’. Из-за отсутствия в японском глаголе показателей лица нельзя установить, относится ли глагол в страдательном залоге к подлежащему-лицу или к дополнению — части тела).
+
Если объектом действия был неодушевленный предмет или часть тела, слово, называющее этот объект, может выступать не только в роли подлежащего, но и прямого дополнения (ср, украноскую конструкцию типа ''корову вбито'', возможную, правда, лишь в безличном предложении): ''Asari-site pirabuk-api-ni te-wo kuрiараsаjеtе...'' (J, 625) ‘Когда [он] ловил рыбу, [его] рука была стиснута раковиной моллюска...’ (букв. ‘Ловя рыбу, моллюском пирабу руку будучи схвачен...’. Из-за отсутствия в японском глаголе показателей лица нельзя установить, относится ли глагол в страдательном залоге к подлежащему-лицу или к дополнению — части тела).
  
 
Реже, чем суффикс ''-aj-'', в памятниках встречается суффикс пассива ''-ar-'' (присоединяемый к глаголам 1-го спряжения и неправильным глаголам типа ''ari'' и ''sinu): Моrökоsi-nÖ töроki sаkарi-ni tukараsаге mаkаriimаsе'' (М, 894) ‘Пусть [ты] будешь послан и поедешь к далеким границам Китая!’; ''Wоtökо-nömï titi-nö na-wo орitе wотinа-ра iраrепu mönö-ni are ja'' (Мп, 13; J, 810—811) ‘Только мужчины принимают имя отца; женщины же пусть будут существами неназываемыми’.
 
Реже, чем суффикс ''-aj-'', в памятниках встречается суффикс пассива ''-ar-'' (присоединяемый к глаголам 1-го спряжения и неправильным глаголам типа ''ari'' и ''sinu): Моrökоsi-nÖ töроki sаkарi-ni tukараsаге mаkаriimаsе'' (М, 894) ‘Пусть [ты] будешь послан и поедешь к далеким границам Китая!’; ''Wоtökо-nömï titi-nö na-wo орitе wотinа-ра iраrепu mönö-ni are ja'' (Мп, 13; J, 810—811) ‘Только мужчины принимают имя отца; женщины же пусть будут существами неназываемыми’.
Строка 1980: Строка 1981:
 
Особенно часто ирреальные наклонения употреблялись в речи о будущем, которое мыслилось лишь предполагаемым, желаемым и т. п.
 
Особенно часто ирреальные наклонения употреблялись в речи о будущем, которое мыслилось лишь предполагаемым, желаемым и т. п.
  
Разные ирреальные наклонения обладали формальной общностью — общей основой с окончанием ''-а-'' у глаголов 1-го спряжения, а также у неправильных глаголов типа ''ari'' и ''sinu;'' общей основой для всех ирреальных наклонений у неправильного глагола ''su'' ‘делать’ было ''se-'' (изредка ''sö-''), у ''ku'' ‘приходить’— ''kö-.'' Самостоятельно такие основы не употребляются.
+
Разные ирреальные наклонения обладали формальной общностью — общей основой с окончанием ''-а-'' у глаголов 1-го спряжения, а также у неправильных глаголов типа ''ari'' и ''sinu;'' общей основой для всех ирреальных наклонений у неправильного глагола ''su'' ‘делать’ было ''se-'' (изредка ''sö-''), у ''ku'' ‘приходить’ — ''kö-.'' Самостоятельно такие основы не употребляются.
  
 
Глаголы 2-го, 3-го и 4-го спряжений агглютинировали суффиксы ирреальных наклонений к соединительной основе.
 
Глаголы 2-го, 3-го и 4-го спряжений агглютинировали суффиксы ирреальных наклонений к соединительной основе.
Строка 2026: Строка 2027:
 
В основном относилось к действиям 1-го лица: ''Onömöonömö ukëpite mi-ko umаnа'' (К, 79) ‘Пусть каждый из нас (двоих), произнеся заклятье, родит детей’; ''Awojagï-wo kadura-ni si-tutu asobikurasana'' (М, 825) ‘Хочу веселиться дотемна, сплетая зеленые [ветви] ив в венки’; ''Okitu siratama piripite jukana'' (М, 3614) ‘Хочу набрать морских жемчужин и пойти к милой’; ''/ma aru apida-pa tanosiku-wo arana'' (М, 349) ‘Будем же веселы, пока длится [наше] время!’; ''imа-ра kögiidеnа'' (М, 8) ‘Теперь поплывем [на лодке]!’.
 
В основном относилось к действиям 1-го лица: ''Onömöonömö ukëpite mi-ko umаnа'' (К, 79) ‘Пусть каждый из нас (двоих), произнеся заклятье, родит детей’; ''Awojagï-wo kadura-ni si-tutu asobikurasana'' (М, 825) ‘Хочу веселиться дотемна, сплетая зеленые [ветви] ив в венки’; ''Okitu siratama piripite jukana'' (М, 3614) ‘Хочу набрать морских жемчужин и пойти к милой’; ''/ma aru apida-pa tanosiku-wo arana'' (М, 349) ‘Будем же веселы, пока длится [наше] время!’; ''imа-ра kögiidеnа'' (М, 8) ‘Теперь поплывем [на лодке]!’.
  
Суффикс ''-na'' мог присоединяться и к форманту соединительной основы завершенного вида ''-te: Umё-nö раnа... kаzа-si-ni sitепа'' (М, 820) ‘Давайте воткнем в волосы... цветы сливы!’; ''Таmато kаritеnа'' (М, 1157) ‘Хочу выкосить жемчужные водоросли’.
+
Суффикс ''-na'' мог присоединяться и к форманту соединительной основы завершенного вида ''-te: Umё-nö раnа... kаzа-si-ni sitenа'' (М, 820) ‘Давайте воткнем в волосы... цветы сливы!’; ''Таmато kаritеnа'' (М, 1157) ‘Хочу выкосить жемчужные водоросли’.
  
 
Все примеры на пожелание, чтобы действие совершило 3-е лицо, относятся к действиям богов: ''Мiti-nö nаkа kuni-tu-mikаmï-ра... kimi-wо mёgитi tатарапа'' (М, 3930) ‘Пусть земные боги хранят тебя... в пути’.
 
Все примеры на пожелание, чтобы действие совершило 3-е лицо, относятся к действиям богов: ''Мiti-nö nаkа kuni-tu-mikаmï-ра... kimi-wо mёgитi tатарапа'' (М, 3930) ‘Пусть земные боги хранят тебя... в пути’.
Строка 2096: Строка 2097:
 
Глаголы в этом наклонении спрягались, как прилагательные: определительная форма — ''-bë-ki'', заключительная —''bë-si.'' срединная —''bë-ku'', условной формы не было.
 
Глаголы в этом наклонении спрягались, как прилагательные: определительная форма — ''-bë-ki'', заключительная —''bë-si.'' срединная —''bë-ku'', условной формы не было.
  
Значение этого наклонения широкое. Оно включает и долженствование, и возможность, и предположение. Чаще употребляется в речи о будущем: ''/ma ко umubёki töki-ni nаrinu'' (К, 191) ‘Теперь настало время, когда [я] должна родить ребенка’; ''iто-gа mаtubёki tuk’i-pa рёnitutu'' (М, 3685) ‘Проходит месяц, в течение которого милая должна меня ждать’; ''Каре-'' s''ija оsörиbёsi'' (К, 157) ‘Бойся стрелы, которую посылают обратно’(пословица); ''...köre tukapasubësi'' (К, 164) ‘...вот кого надо послать’; ''...атоrimаtubёsi'' (К, 175) ‘[Ты]... должен спуститься с неба’; ''...tirubëku narinu'' (М, 851) ‘...вот-вот (букв, стали) должны опасть’; ''...sakurabana tugite sakubëku nari-nite arazu ja'' (М, 829) ‘...разве не должны зацвести вслед за ними цветы вишни?’; ''Тumаjа sаbtislku отороjubёsi-то'' (М, 795) ‘«[В] спальне одиноко» — подумается [мне] наверно’;* ''Nаniра-ni tösi-pa pënubëku отороju'' (М, 4362) ‘В Нанипа jя] годы мог бы провести — кажется [мне]’; ''iто-gа роsubёku аrаnаku-ni'' (М, 3712) ‘Ведь милая не может высушить [их]’.
+
Значение этого наклонения широкое. Оно включает и долженствование, и возможность, и предположение. Чаще употребляется в речи о будущем: ''/ma ко umubёki töki-ni nаrinu'' (К, 191) ‘Теперь настало время, когда [я] должна родить ребенка’; ''iто-gа mаtubёki tuk’i-pa рёnitutu'' (М, 3685) ‘Проходит месяц, в течение которого милая должна меня ждать’; ''Каре-'' s''ija оsörиbёsi'' (К, 157) ‘Бойся стрелы, которую посылают обратно’(пословица); ''...köre tukapasubësi'' (К, 164) ‘...вот кого надо послать’; ''...атоrimаtubёsi'' (К, 175) ‘[Ты]... должен спуститься с неба’; ''...tirubëku narinu'' (М, 851) ‘...вот-вот (букв, стали) должны опасть’; ''...sakurabana tugite sakubëku nari-nite arazu ja'' (М, 829) ‘...разве не должны зацвести вслед за ними цветы вишни?’; ''Тumаjа sаbtisiku отороjubёsi-то'' (М, 795) ‘«[В] спальне одиноко» — подумается [мне] наверно’;* ''Nаniра-ni tösi-pa pënubëku отороju'' (М, 4362) ‘В Нанипа jя] годы мог бы провести — кажется [мне]’; ''iто-gа роsubёku аrаnаku-ni'' (М, 3712) ‘Ведь милая не может высушить [их]’.
  
 
Формы этого наклонения могли образовываться и от видовой формы на ''-nu'' (см. § 54): /''jasiki a-ga mï mata оtinи-bёsi'' (М, 848) ‘И мое бренное тело вновь могло бы воспрянуть’ (гипотетичность).
 
Формы этого наклонения могли образовываться и от видовой формы на ''-nu'' (см. § 54): /''jasiki a-ga mï mata оtinи-bёsi'' (М, 848) ‘И мое бренное тело вновь могло бы воспрянуть’ (гипотетичность).
Строка 2130: Строка 2131:
 
Речь о будущем: ''Pitö mïna-nö mirаmu Маturа-nö Таmаsimа-wо'' (М, 862) ‘Остров Тама в Матура, который, должно быть, посмотрят все люди’. ''-Rаmu'' могло присоединяться и к видовым формантам: ''...kа-kато роtötögisu nаku jо-nö аmё-ni uturорinurаmи'' (М, 3916) ‘Неужели так и исчезнет аромат... из-за дождя [, выпавшего] ночью, когда куковала кукушка?’.
 
Речь о будущем: ''Pitö mïna-nö mirаmu Маturа-nö Таmаsimа-wо'' (М, 862) ‘Остров Тама в Матура, который, должно быть, посмотрят все люди’. ''-Rаmu'' могло присоединяться и к видовым формантам: ''...kа-kато роtötögisu nаku jо-nö аmё-ni uturорinurаmи'' (М, 3916) ‘Неужели так и исчезнет аромат... из-за дождя [, выпавшего] ночью, когда куковала кукушка?’.
  
Речь о прошлом: ''J''''аdöri-sеrиrати'' (М, 3691) ‘Нашел, наверно, упокоение’.
+
Речь о прошлом: ''Jаdöri-sеrиrати'' (М, 3691) ‘Нашел, наверно, упокоение’.
  
 
Форма на ''-гаmu'' употреблялась и тогда, когда само действие было вполне очевидным, но не была известна его причина и другие обстоятельства [см. J, 809]: ''Wа-gа sеkо-ра idu-ku jukurаmu... Nаbаri-nö jаmа-wо kери-kа kоjиrаmи'' (М, 43) ‘Куда же уходит мой милый?... Ведь [он] перейдет через гору Набари сегодня?’.
 
Форма на ''-гаmu'' употреблялась и тогда, когда само действие было вполне очевидным, но не была известна его причина и другие обстоятельства [см. J, 809]: ''Wа-gа sеkо-ра idu-ku jukurаmu... Nаbаri-nö jаmа-wо kери-kа kоjиrаmи'' (М, 43) ‘Куда же уходит мой милый?... Ведь [он] перейдет через гору Набари сегодня?’.
Строка 2176: Строка 2177:
 
Частица ''jö'' в позиции после деепричастия на ''-te'' придает ему повелительное значение: А''/e-nö katasukuni-ni mau:dete jö'' (К, 215) ‘Иди в преисподнюю (букв, в страну, где корни)!’; ''imаsi... kudаritе jö'' (К, 215) ‘Ты спускайся...’.
 
Частица ''jö'' в позиции после деепричастия на ''-te'' придает ему повелительное значение: А''/e-nö katasukuni-ni mau:dete jö'' (К, 215) ‘Иди в преисподнюю (букв, в страну, где корни)!’; ''imаsi... kudаritе jö'' (К, 215) ‘Ты спускайся...’.
  
Когда повелевают совершить несколько действий, форму повелительного наклонения принимают не все глаголы, выражающие эти действия, а только последний из них: ''Sönö ku-ni-wo tukuri kаtаmё jö'' (К, 144) ‘Строй и укрепляй эту страну!’: ''Miti pï jö'' (К II, 225) ‘Иссохни!’ (букв. ‘Наполняясь, высохни!’— обращение к человеку).
+
Когда повелевают совершить несколько действий, форму повелительного наклонения принимают не все глаголы, выражающие эти действия, а только последний из них: ''Sönö ku-ni-wo tukuri kаtаmё jö'' (К, 144) ‘Строй и укрепляй эту страну!’: ''Miti pï jö'' (К II, 225) ‘Иссохни!’ (букв. ‘Наполняясь, высохни!’ — обращение к человеку).
  
 
Как видно из примеров, такая форма употреблялась при обращении к низшим, младшим, к животным. Для более вежливого повеления употреблялись:
 
Как видно из примеров, такая форма употреблялась при обращении к низшим, младшим, к животным. Для более вежливого повеления употреблялись:
Строка 2244: Строка 2245:
 
===§ 55. Завершенный вид (форма на ''-tu'')===
 
===§ 55. Завершенный вид (форма на ''-tu'')===
  
Завершенный вид образовывался преимущественно от переходных глаголов (в отличие от совершенного вида, см. § 54). Он имел следующую парадигму спряжения: заключительная форма на ''-tu'', определительная форма на ''-turu'', срединная форма на ''-te'' и условная основа на ''-ture'', т. е. спрягался как глагол 4-го спряжения. Относился к действиям одушевленных предметов и к процессам, связанным с атмосферными явлениями [см. 6, 118 и сл.]: ''Тurugi tati mï-ni törisöрu tö imё-ni mitu'' (М, 604) ‘Видел во сне, что прикрепляю к поясу (букв, к телу) меч [и] кинжал’; ''Таmаkusigё рirаki аkёtu tö imё-ni si mijuru'' (М, 591) ‘Вижу во сне, что шкатулку открыли’; ''Nаrа-nö mijаkо-ра wаsurеkаnеtu-то'' (М, 3618) ‘Не могу позабыть столицу Нара’; ''/turu ja-w''о ''nöti mimu pitö-pa...'' (М,
+
Завершенный вид образовывался преимущественно от переходных глаголов (в отличие от совершенного вида, см. § 54). Он имел следующую парадигму спряжения: заключительная форма на ''-tu'', определительная форма на ''-turu'', срединная форма на ''-te'' и условная основа на ''-ture'', т. е. спрягался как глагол 4-го спряжения. Относился к действиям одушевленных предметов и к процессам, связанным с атмосферными явлениями [см. 6, 118 и сл.]: ''Тurugi tati mï-ni törisöрu tö imё-ni mitu'' (М, 604) ‘Видел во сне, что прикрепляю к поясу (букв, к телу) меч [и] кинжал’; ''Таmаkusigё рirаki аkёtu tö imё-ni si mijuru'' (М, 591) ‘Вижу во сне, что шкатулку открыли’; ''Nаrа-nö mijаkо-ра wаsurеkаnеtu-то'' (М, 3618) ‘Не могу позабыть столицу Нара’; ''/turu ja-w''о ''nöti mimu pitö-pa...'' (М, 364) ‘Те, кто увидят впоследствии стрелу, которую [ты] выпустишь...’ (предшествование в речи о будущем); ''Тöроku-то wаrе-ра kера mituru kато'' (М, 248) ‘[Залив] хотя и далек, но я сегодня увидел [его]!’; ''Ikаsаmа-nikа nеgïturu'' (К, 18 ‘Как (в каких выражениях) [ты его] просила?’.
 
 
364) ‘Те, кто увидят впоследствии стрелу, которую [ты] выпустишь...’ (предшествование в речи о будущем); ''Тöроku-то wаrе-ра kера mituru kато'' (М, 248) ‘[Залив] хотя и далек, но я сегодня увидел [его]!’; ''Ikаsаmа-nikа nеgïturu'' (К, 18 ‘Как (в каких выражениях) [ты его] просила?’.
 
  
 
Форму завершенного вида изредка принимают и непереходные глаголы: ''Adö mopë ka kököröganasiku imё-ni mijе-turu'' (М, 3639) ‘Почему-то взгрустнулось [и ты] привиделась {мне] во сне’; ''Kötöwari-nö götö-mö arazu aritu'' (Мп, 28; 42, 288) ‘[Чего-либо,] похожего на отказ, тоже не было’.
 
Форму завершенного вида изредка принимают и непереходные глаголы: ''Adö mopë ka kököröganasiku imё-ni mijе-turu'' (М, 3639) ‘Почему-то взгрустнулось [и ты] привиделась {мне] во сне’; ''Kötöwari-nö götö-mö arazu aritu'' (Мп, 28; 42, 288) ‘[Чего-либо,] похожего на отказ, тоже не было’.
Строка 2288: Строка 2287:
 
1) соединительная форма + ''wi-ru: Sönö sökö-ni sidumi wita-mapu töki...'' (К, 186) ‘Когда он погрузился на дно и находился там...’; ''/d''е ''wiru juw''е''-pa...'' (К, 175) ‘[Я] появился потому...’; ''Putari narabi wi'' (М, 794) ‘[Они] вдвоем находятся рядом...’; ''Sakari witе...'' (М, 150)’Находясь вдали [от тебя]...’;
 
1) соединительная форма + ''wi-ru: Sönö sökö-ni sidumi wita-mapu töki...'' (К, 186) ‘Когда он погрузился на дно и находился там...’; ''/d''е ''wiru juw''е''-pa...'' (К, 175) ‘[Я] появился потому...’; ''Putari narabi wi'' (М, 794) ‘[Они] вдвоем находятся рядом...’; ''Sakari witе...'' (М, 150)’Находясь вдали [от тебя]...’;
  
2) соединительная форма+ ''wori: Kar''е ''sunapati оsōrеtе ~ sirïzöki wori'' (К, 168) ‘Тогда [он], испугавшись, отступил’; ''Pitö mön''е''-nö urabur''е ''woru ni...'' (М, 877) ‘Хотя все люди скучают [по вас]...’; ''...miti-wo ta zö kakut''е ''woru'' (К, 175) ‘С дорогой... кто так поступает?’; ''Miti-wo s''е''ki wor''е''ba...'' (К, 164) ‘Если [он] перекрыл дороги...’;
+
2) соединительная форма + ''wori: Kar''е ''sunapati оsōrеtе ~ sirïzöki wori'' (К, 168) ‘Тогда [он], испугавшись, отступил’; ''Pitö mön''е''-nö urabur''е ''woru ni...'' (М, 877) ‘Хотя все люди скучают [по вас]...’; ''...miti-wo ta zö kakut''е ''woru'' (К, 175) ‘С дорогой... кто так поступает?’; ''Miti-wo s''е''ki wor''е''ba...'' (К, 164) ‘Если [он] перекрыл дороги...’;
  
 
3) соединительная основа + ''tutu + ari (wori): Таbi-ni аrеdö’ jоru-ра pi tömösi woru wаrе-wо jаmï-nijа iто-gа kорïtutu аrurаmu'' (М, 3669) ‘Меня, зажигающего огонь даже в пути, милая любит, наверно, и во тьме’; ''Jаmа-nö nа-nömï-jа kiki-tutu wоrаmu'' (М, 868) ‘[О ней] смогут узнать (букв, услышать) только по названию горы’; ''...tukï-wо idеmu ka tö mа-titutu woru ni jo sö kutаtikеru'' (М, 1071) ‘Пока [я] ждал, когда взойдет луна, ночь спустилась [на землю]’; ''Iре-ni sitе kорïtutu аrаzu-ра...'' (М, 4347) ‘Если, будучи дома, [я] не буду любить...’;
 
3) соединительная основа + ''tutu + ari (wori): Таbi-ni аrеdö’ jоru-ра pi tömösi woru wаrе-wо jаmï-nijа iто-gа kорïtutu аrurаmu'' (М, 3669) ‘Меня, зажигающего огонь даже в пути, милая любит, наверно, и во тьме’; ''Jаmа-nö nа-nömï-jа kiki-tutu wоrаmu'' (М, 868) ‘[О ней] смогут узнать (букв, услышать) только по названию горы’; ''...tukï-wо idеmu ka tö mа-titutu woru ni jo sö kutаtikеru'' (М, 1071) ‘Пока [я] ждал, когда взойдет луна, ночь спустилась [на землю]’; ''Iре-ni sitе kорïtutu аrаzu-ра...'' (М, 4347) ‘Если, будучи дома, [я] не буду любить...’;
  
4) соединительная основа+ ''-te+ari: ...tama-pa panaret''е е''ri tö ipazu jamo'' (М, 424) ‘Не скажешь разве ты, что жемчуг... рассыпался?’ (между формой на ''-te'' и ''ari'' —пауза; в позиции между ними могут употребляться и частицы); ''Pitö sa-pa-ni mitit''е''-pa ar''е''dömö...'' (М, 894) ‘Хотя людей много — полным-полно...’; ''ТаЫ-nаrеbа оторitаjеtе-то аriturеdō...'' (М, 3686) ‘Хотя [я] бросил думать о доме, так как [я] в пути...’. В ряде случаев по числу слогов в стихе можно судить о том, что ''-t''е + ''ari'' произносились слитно—''tar-: Muro-nö kï panaretе аrиrати'' (М, 3601) ‘Хвойное дерево, наверно, удалено •от других’;
+
4) соединительная основа + ''-te+ari: ...tama-pa panaret''е е''ri tö ipazu jamo'' (М, 424) ‘Не скажешь разве ты, что жемчуг... рассыпался?’ (между формой на ''-te'' и ''ari'' —пауза; в позиции между ними могут употребляться и частицы); ''Pitö sa-pa-ni mitit''е''-pa ar''е''dömö...'' (М, 894) ‘Хотя людей много — полным-полно...’; ''ТаЫ-nаrеbа оторitаjеtе-то аriturеdō...'' (М, 3686) ‘Хотя [я] бросил думать о доме, так как [я] в пути...’. В ряде случаев по числу слогов в стихе можно судить о том, что ''-t''е + ''ari'' произносились слитно—''tar-: Muro-nö kï panaretе аrиrати'' (М, 3601) ‘Хвойное дерево, наверно, удалено •от других’;
  
5) соединительная форма+ ''imasu'' [форма более вежливая, чем формы 1 и 2)]: ''/p''е''zakari imasu'' (М, 794) ‘Ты уходишь в мир иной’ (букв. ‘[Ты] покидаешь дом’); ''Op''о''pun''е''-w''о ''aru-mi-ni idasi imasu kimi...'' (М, 3582) ‘Ты, выводящий корабль в бурное море...’.
+
5) соединительная форма + ''imasu'' [форма более вежливая, чем формы 1 и 2)]: ''/p''е''zakari imasu'' (М, 794) ‘Ты уходишь в мир иной’ (букв. ‘[Ты] покидаешь дом’); ''Op''о''pun''е''-w''о ''aru-mi-ni idasi imasu kimi...'' (М, 3582) ‘Ты, выводящий корабль в бурное море...’.
  
 
Примеры на соединительную основу + ''ari'' не встретились. Это объясняется тем, что соединительная основа от глаголов 1-го спряжения, слившись с ''ari'', образовала форму на -е''ri'' (см. § 56).
 
Примеры на соединительную основу + ''ari'' не встретились. Это объясняется тем, что соединительная основа от глаголов 1-го спряжения, слившись с ''ari'', образовала форму на -е''ri'' (см. § 56).
  
===§ 59. Инвентив («давнопрошедшее время», формы на ''-kеri'' и ''-nlkеri'')===
+
===§ 59. Инвентив («давнопрошедшее время», формы на ''-kеri'' и ''-nikеri'')===
  
 
Форма на ''-k''е''ri'' спрягалась по типу ''ari.'' Это подтверждает мнение о том, что ''-keri'' образовалось из ''-ki'' ‘приходя’+ ''ari.'' Иначе говоря, форма на ''-keri'' является вторично синтетической.
 
Форма на ''-k''е''ri'' спрягалась по типу ''ari.'' Это подтверждает мнение о том, что ''-keri'' образовалось из ''-ki'' ‘приходя’+ ''ari.'' Иначе говоря, форма на ''-keri'' является вторично синтетической.
Строка 2306: Строка 2305:
 
Срединной формы инвентив не имел, в повелительном и запретительном наклонениях не употреблялся. Ирреальная (1-я) основа применялась только для форм на ''-kerazu'' (отрицательное наклонение) и на ''-keraku'' (субстантивация, см. §61). Форманты предположительного наклонения (''-mu, -ba'') не присоединялись к форме на ''-kеrа-.'' В речи о будущем инвентив не употреблялся.
 
Срединной формы инвентив не имел, в повелительном и запретительном наклонениях не употреблялся. Ирреальная (1-я) основа применялась только для форм на ''-kerazu'' (отрицательное наклонение) и на ''-keraku'' (субстантивация, см. §61). Форманты предположительного наклонения (''-mu, -ba'') не присоединялись к форме на ''-kеrа-.'' В речи о будущем инвентив не употреблялся.
  
''Mijabiwo-ni wаrе-ра аrlkеri'' (М, 127) ‘Учтивым кавалером я проявил себя!’; ''Puzi-nö ne-ni puri оku juki-ра minаdukï-nö тоti-ni kёпurеbа sönö jo риrikеri'' (М, 320) ‘Хотя снег, который лежит на вершине Пузи, растаял к середине шестого (букв, водного) месяца, в эту ночь [он], оказывается, снова выпал!’; ''Ijöjö mаsumаsu kаnаsikаrikеri'' (М, 793)’Становится все грустнее и грустнее]’; ''Are рutаri-ni mаsitе tаkеki wо-ра imаsikеri'' (К, 321) ‘Нашелся человек, более удалой, чем мы двое’; ''Sipo matu tö arikeru pune-wo sirazu...'' (М, 3594) ‘Не зная, что судно, оказывается, стоит, ожидая прилива...’; ''/tu-nö mа-то kаmusаblkеru ka'' (М, 259) ‘Когда же [все] успело постареть?!’; ''Тökiра-nаru iраjа-ра imа-то аrikеrеdö sumi-kеru рitö sö tökö nаkаrikеrи'' (М, 308) ‘Хотя [я убедился в том, что] каменные дома [, построенные] на века, и теперь стоят, жившие [в них], по преданиям, люди, увы, оказались невечными!’; ''Putagamijаmа-то iто-kösö аrikеrе'' (М, 1098) ‘И у горы с двойной вершиной есть, оказывается, подруга’; ''Könö mi-ki-w''о ''kamikemu pitö-pa sönö tudumi usu-ni tаtеtе utарitutu kаmikеrе kаmö mарitutu kаmikеrе kаmö'' (К III, 237) ‘Тот, кто варил это благодатное вино, поставив возле ступки свой барабан, варил, наверно, припевая, варил, наверно, приплясывая’; ''Asu-nö götö wаrе-ра kinаmu tö iрikеrеbа...'' (М, 1740) ‘Когда сказал «я приду завтра»...’.
+
''Mijabiwo-ni wаrе-ра аrikеri'' (М, 127) ‘Учтивым кавалером я проявил себя!’; ''Puzi-nö ne-ni puri оku juki-ра minаdukï-nö тоti-ni kёпurеbа sönö jo риrikеri'' (М, 320) ‘Хотя снег, который лежит на вершине Пузи, растаял к середине шестого (букв, водного) месяца, в эту ночь [он], оказывается, снова выпал!’; ''Ijöjö mаsumаsu kаnаsikаrikеri'' (М, 793)’Становится все грустнее и грустнее]’; ''Are рutаri-ni mаsitе tаkеki wо-ра imаsikеri'' (К, 321) ‘Нашелся человек, более удалой, чем мы двое’; ''Sipo matu tö arikeru pune-wo sirazu...'' (М, 3594) ‘Не зная, что судно, оказывается, стоит, ожидая прилива...’; ''/tu-nö mа-то kаmusаbikеru ka'' (М, 259) ‘Когда же [все] успело постареть?!’; ''Тökiра-nаru iраjа-ра imа-то аrikеrеdö sumi-kеru рitö sö tökö nаkаrikеrи'' (М, 308) ‘Хотя [я убедился в том, что] каменные дома [, построенные] на века, и теперь стоят, жившие [в них], по преданиям, люди, увы, оказались невечными!’; ''Putagamijаmа-то iто-kösö аrikеrе'' (М, 1098) ‘И у горы с двойной вершиной есть, оказывается, подруга’; ''Könö mi-ki-w''о ''kamikemu pitö-pa sönö tudumi usu-ni tаtеtе utарitutu kаmikеrе kаmö mарitutu kаmikеrе kаmö'' (К III, 237) ‘Тот, кто варил это благодатное вино, поставив возле ступки свой барабан, варил, наверно, припевая, варил, наверно, приплясывая’; ''Asu-nö götö wаrе-ра kinаmu tö iрikеrеbа...'' (М, 1740) ‘Когда сказал «я приду завтра»...’.
  
 
Суффикс ''-keri'' мог присоединяться и к соединительной основе глаголов совершенного вида (см. § 54): ''Sima-nö ködati-mö kamusabïnikeri'' (М, 867) ‘Даже деревья в саду, и те постарели’; ''Pisasiki töki-wо sиgïnikеrи kamö(''М, 36C0) ‘Прошлс ведь долгое время’; ''Аwоjаgï-ра kаdurа-ni subёku nаrinikе-rаzu ja'' (М, 817) ‘Не пригодятся ли зеленые ветви ивы для украшения прически?’.
 
Суффикс ''-keri'' мог присоединяться и к соединительной основе глаголов совершенного вида (см. § 54): ''Sima-nö ködati-mö kamusabïnikeri'' (М, 867) ‘Даже деревья в саду, и те постарели’; ''Pisasiki töki-wо sиgïnikеrи kamö(''М, 36C0) ‘Прошлс ведь долгое время’; ''Аwоjаgï-ра kаdurа-ni subёku nаrinikе-rаzu ja'' (М, 817) ‘Не пригодятся ли зеленые ветви ивы для украшения прически?’.
Строка 2336: Строка 2335:
 
Можно полагать, что древнеяпонские поэты использовали все виды инверсии, допустимые по законам ДЯЯ: определенна я протяженность стиха и преобладающий жанр—-танка (5—7—5—-7—7 слогов — всего 31 слог) требовали не только экономии изобразительных средств, но и как можно более свободного расположения членов предложения.
 
Можно полагать, что древнеяпонские поэты использовали все виды инверсии, допустимые по законам ДЯЯ: определенна я протяженность стиха и преобладающий жанр—-танка (5—7—5—-7—7 слогов — всего 31 слог) требовали не только экономии изобразительных средств, но и как можно более свободного расположения членов предложения.
  
Разумеется, были и иные причины инверсии: стилистические и, возможно, ритмические. Отсутствие у глаголов показателей лица давало возможность перенести подлежащее на самый конец песни, если автор не хотел говорить сразу, о ком идет речь. Иногда подлежащее стоит в самом конце вслед за сказуемым, хотя оба умещаются в одной семисложной синтагме: ''I рэri''''-sети wаrе'' (М, 3593) ‘Переночую-ка я’. Что помешало сказать наоборот: ''Wаrе'' ''iроri''''-sеtnи'' ‘Я переночую-ка’? Стиль, ритм или желание избежать зияния? В данном случае инверсию можно объяснить так: при обычном порядке слов и минимальной паузе между ''ware'' и ''iроri'' рядом оказались бы два гласных, один из которых должен был бы выпасть, и синтагма из семисложной превратилась бы в шестисложную, что нарушило бы нормативный размер стиха.
+
Разумеется, были и иные причины инверсии: стилистические и, возможно, ритмические. Отсутствие у глаголов показателей лица давало возможность перенести подлежащее на самый конец песни, если автор не хотел говорить сразу, о ком идет речь. Иногда подлежащее стоит в самом конце вслед за сказуемым, хотя оба умещаются в одной семисложной синтагме: ''I рэri-sети wаrе'' (М, 3593) ‘Переночую-ка я’. Что помешало сказать наоборот: ''Wаrе iроri-sеtnи'' ‘Я переночую-ка’? Стиль, ритм или желание избежать зияния? В данном случае инверсию можно объяснить так: при обычном порядке слов и минимальной паузе между ''ware'' и ''iроri'' рядом оказались бы два гласных, один из которых должен был бы выпасть, и синтагма из семисложной превратилась бы в шестисложную, что нарушило бы нормативный размер стиха.
  
 
К инверсии, не обусловленной длиной стихов, относятся случаи, когда путем перестановки двух семисложных синтагм, заключающих песню, можно было сохранить обычный порядок слов.
 
К инверсии, не обусловленной длиной стихов, относятся случаи, когда путем перестановки двух семисложных синтагм, заключающих песню, можно было сохранить обычный порядок слов.
Строка 2428: Строка 2427:
 
|}
 
|}
  
В точном переводе (без учета японского порядка слов) надо отразить отсутствие сказуемого: ‘Название горы, которое она получила от того, что Матура Саёпиме махала на ней платком из любви к отъезжающему мужу’ (предполагалось, что это название — ''Рirе-puru-jаmа'' ‘Гора, на которой машут платком’— слушатели песни знали). Если бы позволил размер, после определения ''tuma'' ‘муж’ можно было бы поставить ''-nö.'' Подлежащее (''Sajopim''е) и прямое дополнение (''рirе'') остались неоформленными.
+
В точном переводе (без учета японского порядка слов) надо отразить отсутствие сказуемого: ‘Название горы, которое она получила от того, что Матура Саёпиме махала на ней платком из любви к отъезжающему мужу’ (предполагалось, что это название — ''Рirе-puru-jаmа'' ‘Гора, на которой машут платком’ — слушатели песни знали). Если бы позволил размер, после определения ''tuma'' ‘муж’ можно было бы поставить ''-nö.'' Подлежащее (''Sajopim''е) и прямое дополнение (''рirе'') остались неоформленными.
  
 
О факультативности показателей именного определения (''-nö'') и прямого дополнения (''-wo'') говорит сличение двух равнозначных стихов из песен (М, 3589 и М, 3590). Ср.:
 
О факультативности показателей именного определения (''-nö'') и прямого дополнения (''-wo'') говорит сличение двух равнозначных стихов из песен (М, 3589 и М, 3590). Ср.:
Строка 2540: Строка 2539:
 
|}
 
|}
  
''Ama'' ‘небо’— неоформленное прямое дополнение, которое указывает на сферу, в пределах которой происходит движение, выраженное глаголом-сказуемым. Частица ''mögamö'' заменяет глагольное сказуемое и выражает пожелание.
+
''Ama'' ‘небо’ — неоформленное прямое дополнение, которое указывает на сферу, в пределах которой происходит движение, выраженное глаголом-сказуемым. Частица ''mögamö'' заменяет глагольное сказуемое и выражает пожелание.
  
 
Не только оформленное, но и неоформленное дополнение может стоять перед подлежащим: ''Таtutаjаmа mimа tikаdu-kаbа...'' (М, 877) ‘Когда [к] горе Татута ваш конь приблизится...’. Правда, ''Таtutаjаma'' можно рассматривать, и как слово-тему без оформления.
 
Не только оформленное, но и неоформленное дополнение может стоять перед подлежащим: ''Таtutаjаmа mimа tikаdu-kаbа...'' (М, 877) ‘Когда [к] горе Татута ваш конь приблизится...’. Правда, ''Таtutаjаma'' можно рассматривать, и как слово-тему без оформления.
Строка 2606: Строка 2605:
 
5) имели исключительно постпозиционный характер.
 
5) имели исключительно постпозиционный характер.
  
От суффиксов падежей они отличались тем, что входили ''в'' состав почти любого члена предложения (кроме, по-видимому, определения и приложения), не маркируя, однако, его синтаксическую функцию. Этой особенностью обладали частицы, ноне послелоги, которые уточняли значение определения, следуя за одним из его показателей. Третья группа служебных слов —союзные э л е м е н т ы •—соединяла придаточные предложения с главным, интонационно входя в состав придаточного предложения (пауза отделяла союз от главного предложения, следовавшего после союза).
+
От суффиксов падежей они отличались тем, что входили в состав почти любого члена предложения (кроме, по-видимому, определения и приложения), не маркируя, однако, его синтаксическую функцию. Этой особенностью обладали частицы, ноне послелоги, которые уточняли значение определения, следуя за одним из его показателей. Третья группа служебных слов —союзные э л е м е н т ы •—соединяла придаточные предложения с главным, интонационно входя в состав придаточного предложения (пауза отделяла союз от главного предложения, следовавшего после союза).
  
 
===§ 63. Частицы===
 
===§ 63. Частицы===
Строка 2706: Строка 2705:
 
''Made[ni]'' ‘так...что’, ‘пока не’, ‘до того...что’, ‘до тех пор... пока не’ по своему союзному значению близко к форманту предельного падежа ''-made'' ‘до’: ''Jаmаbikо-nö арitöjömu mаdе tитаgорï-ni ka naku'' (М, 1602) ‘Олень так ревет из любви к подруге, что отзывается эхо в горах’; ''Akipagï-ni tama tö miru made оkеru sirаtuju'' (М, 1598) ‘Белые росинки так усыпали осеннюю леспедецу, что кажутся жемчужинами’; ''Тu-kï tаtu mаdеni kimаsаnеbа...'' (М, 1620) ‘Если [ты] не придешь к [тому времени], когда взойдет луна...’ (конечная форма глагола ''tatu'' ‘всходить’ применена в речи о будущем в относительном значении непредшествования).
 
''Made[ni]'' ‘так...что’, ‘пока не’, ‘до того...что’, ‘до тех пор... пока не’ по своему союзному значению близко к форманту предельного падежа ''-made'' ‘до’: ''Jаmаbikо-nö арitöjömu mаdе tитаgорï-ni ka naku'' (М, 1602) ‘Олень так ревет из любви к подруге, что отзывается эхо в горах’; ''Akipagï-ni tama tö miru made оkеru sirаtuju'' (М, 1598) ‘Белые росинки так усыпали осеннюю леспедецу, что кажутся жемчужинами’; ''Тu-kï tаtu mаdеni kimаsаnеbа...'' (М, 1620) ‘Если [ты] не придешь к [тому времени], когда взойдет луна...’ (конечная форма глагола ''tatu'' ‘всходить’ применена в речи о будущем в относительном значении непредшествования).
  
Союз ''jori'' (от суффикса исходно-сравнительного падежа ''jo-''
+
Союз ''jori'' (от суффикса исходно-сравнительного падежа ''jori'', см. § 29) имел значения ‘с тех пор как’ и ‘чем’: ''Karigane kikisi jori padaresimo puri...'' (М, 2132) ‘С тех пор как [мы] услышали крики [улетающих] гусей, выпадает легкий иней...’; ''Wаgiтоkо-gа jоtоdе-nö sugata mitesi jori kökörö sora-nari'' (М, 2950) ‘С тех пор как [я] увидел в дверях фигуру милой, вышедшей [ко мне] ночью [на свидание], [я] почувствовал себя на седьмом небе (букв, сердце — на небе)’; ''Таmа sikitе mа-tаmаsi jori pa tаkеsоkа-ni uаги köjорi si tапоsiku ото-роju'' (М, 1015) ‘Думаю, что [вам] приятнее сегодняшний вечер, [хотя я] пришел неожиданно, чем если бы [вы меня] ждали, усыпав яшмой путь’.
 
 
''ri'', см. § 29) имел значения ‘с тех пор как’ и ‘чем’: ''Karigane kikisi jori padaresimo puri...'' (М, 2132) ‘С тех пор как [мы] услышали крики [улетающих] гусей, выпадает легкий иней...’; ''Wаgiтоkо-gа jоtоdе-nö sugata mitesi jori kökörö sora-nari'' (М, 2950) ‘С тех пор как [я] увидел в дверях фигуру милой, вышедшей [ко мне] ночью [на свидание], [я] почувствовал себя на седьмом небе (букв, сердце — на небе)’; ''Таmа sikitе mа-tаmаsi jori pa tаkеsоkа-ni uаги köjорi si tапоsiku ото-роju'' (М, 1015) ‘Думаю, что [вам] приятнее сегодняшний вечер, [хотя я] пришел неожиданно, чем если бы [вы меня] ждали, усыпав яшмой путь’.
 
  
 
Изъяснительный союз ''tö'' (ср. суффикс совместного падежа ''tö'') употребляется перед глаголом речи или мысли. Сказуемое в составе прямой речи, непосредственно предшествуя союзу, принимало заключительную форму в том случае, если в предложении не было частицы, согласующейся с определительной формой (см. § 33).
 
Изъяснительный союз ''tö'' (ср. суффикс совместного падежа ''tö'') употребляется перед глаголом речи или мысли. Сказуемое в составе прямой речи, непосредственно предшествуя союзу, принимало заключительную форму в том случае, если в предложении не было частицы, согласующейся с определительной формой (см. § 33).
Строка 2752: Строка 2749:
 
* ''-gаtеri ( < kati+ari'') § 39 производный суффикс одной из форм деепричастия одновременности, присоединялся к соединительной основе глаголов.
 
* ''-gаtеri ( < kati+ari'') § 39 производный суффикс одной из форм деепричастия одновременности, присоединялся к соединительной основе глаголов.
 
* ''götö'' ‘подобно’ §§ 23, 24 послелог, см. ''götösi. götöni'' ‘каждый’ §§ 64, 65 послелог.
 
* ''götö'' ‘подобно’ §§ 23, 24 послелог, см. ''götösi. götöni'' ‘каждый’ §§ 64, 65 послелог.
* ''götösi'' ‘подобно’— заключительная форма прилагательного-послелога, следовала за определительной формой глагола, либо за формой родительного (§ 23) или притяжательного (§ 24) падежа.
+
* ''götösi'' ‘подобно’ — заключительная форма прилагательного-послелога, следовала за определительной формой глагола, либо за формой родительного (§ 23) или притяжательного (§ 24) падежа.
 
* ''-i'' § 39 окончание соединительной формы глаголов 1-го спряжения и неправильных глаголов типа ''ar-i'' и ''sin-u;'' у глаголов типа ''ar-i'' и у глаголов с производными суффиксами, включающими в себя ''ari'', это ''-i'' было окончанием и заключительной формы (''ar-i, -tar-i, -er-i, -ker-i);'' ср. ''-u.''
 
* ''-i'' § 39 окончание соединительной формы глаголов 1-го спряжения и неправильных глаголов типа ''ar-i'' и ''sin-u;'' у глаголов типа ''ar-i'' и у глаголов с производными суффиксами, включающими в себя ''ari'', это ''-i'' было окончанием и заключительной формы (''ar-i, -tar-i, -er-i, -ker-i);'' ср. ''-u.''
 
* ''i'' § 63 усилительная частица, следовавшая за подлежащим.
 
* ''i'' § 63 усилительная частица, следовавшая за подлежащим.
Строка 2777: Строка 2774:
 
* ''-ki'' § 53 суффикс заключительной формы прошедшего времени глаголов (парадигма: ''-se, —, -ki, -si, -sika''), присоединялся к соединительной основе.
 
* ''-ki'' § 53 суффикс заключительной формы прошедшего времени глаголов (парадигма: ''-se, —, -ki, -si, -sika''), присоединялся к соединительной основе.
 
* ''ki'' § 19 срединная форма неправильного глагола ''ku'' ‘приходить’; в сочетании с ''ari'' ‘быть’ образовала формант инвентива ''-keri. ko-'' § 16 именной уменьшительный префикс.
 
* ''ki'' § 19 срединная форма неправильного глагола ''ku'' ‘приходить’; в сочетании с ''ari'' ‘быть’ образовала формант инвентива ''-keri. ko-'' § 16 именной уменьшительный префикс.
* ''kösö'' ‘а именно’— частица, при наличии которой в предложении глагол-сказуемое выступал в условной основе (на ''-ë'', § 36), глагол-сказуемое в наклонении видимости — в определительной форме (§ 50); ''kösö'' после соединительной формы имело повелительное значение (§ 51).
+
* ''kösö'' ‘а именно’ — частица, при наличии которой в предложении глагол-сказуемое выступал в условной основе (на ''-ë'', § 36), глагол-сказуемое в наклонении видимости — в определительной форме (§ 50); ''kösö'' после соединительной формы имело повелительное значение (§ 51).
 
* ''-ku—''-суффикс наречий (§21) и срединной формы прилагательных (§ 18), присоединяется к корню прилагательного на гласный; ''-ku'' входил в состав сложного суффикса ''-bëku'' (§ 47); ср. ''-aku.''
 
* ''-ku—''-суффикс наречий (§21) и срединной формы прилагательных (§ 18), присоединяется к корню прилагательного на гласный; ''-ku'' входил в состав сложного суффикса ''-bëku'' (§ 47); ср. ''-aku.''
 
* ''ku'' ‘приходить’, ‘наступать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''kö, ki, ku, kuru, kure'').
 
* ''ku'' ‘приходить’, ‘наступать’ § 19 неправильный глагол (парадигма: ''kö, ki, ku, kuru, kure'').
Строка 2788: Строка 2785:
 
* ''-mi'' —суффикс причинного деепричастия от прилагательных (§ 18) и долженствовательно-потенциального наклонения глаголов (§ 47).
 
* ''-mi'' —суффикс причинного деепричастия от прилагательных (§ 18) и долженствовательно-потенциального наклонения глаголов (§ 47).
 
* ''mi-'' § 16 именной префикс почтительности.
 
* ''mi-'' § 16 именной префикс почтительности.
* ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’—частица, входила в состав уступительного деепричастия (§ 39), следовала за заключительной формой глагола (§ 36) или именем с показателем косвенного падежа или без показателя падежа.
+
* ''mo'' ‘и’, ‘также’, ‘даже’, ‘хотя’ —частица, входила в состав уступительного деепричастия (§ 39), следовала за заключительной формой глагола (§ 36) или именем с показателем косвенного падежа или без показателя падежа.
 
* ''moga[mo]'' § 63 частица, выражавшая пожелание.
 
* ''moga[mo]'' § 63 частица, выражавшая пожелание.
 
* ''-mu'' § 41 суффикс предположительного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; входил также в состав сложных суффиксов: ''-kеmu, nikеmu, -nаmu, -tеmи;'' ср. ''-më.''
 
* ''-mu'' § 41 суффикс предположительного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; входил также в состав сложных суффиксов: ''-kеmu, nikеmu, -nаmu, -tеmи;'' ср. ''-më.''
Строка 2817: Строка 2814:
 
* ''-nisi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени совершенного вида; см. ''-niki.''
 
* ''-nisi'' § 53 сложный глагольный суффикс определительной формы прошедшего времени совершенного вида; см. ''-niki.''
 
* ''-nö'' § 23 суффикс родительного падежа; входит также в состав ряда указательных местоимений в определительной форме (§ 20, ср. ''-r''е); оформляет подлежащее придаточных предложений, иногда приложение (чередуясь с ''-ga);'' выражал также уподобление: ''jаmа-nö'' ‘горы’ или ‘подобно горе’; ср. ''-ga.''
 
* ''-nö'' § 23 суффикс родительного падежа; входит также в состав ряда указательных местоимений в определительной форме (§ 20, ср. ''-r''е); оформляет подлежащее придаточных предложений, иногда приложение (чередуясь с ''-ga);'' выражал также уподобление: ''jаmа-nö'' ‘горы’ или ‘подобно горе’; ср. ''-ga.''
* ''nömï'' § 62 ‘только’— ограничительная частица.
+
* ''nömï'' § 62 ‘только’ — ограничительная частица.
 
* -яö''su'' § 23 диалектный (восточный) вариант суффикса ''-nasu.''
 
* -яö''su'' § 23 диалектный (восточный) вариант суффикса ''-nasu.''
 
* ''-nu'' § 44 суффикс определительной формы отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; ср. ''-zu.''
 
* ''-nu'' § 44 суффикс определительной формы отрицательного наклонения, присоединялся к ирреальной (1-й) основе глаголов; ср. ''-zu.''
Строка 2897: Строка 2894:
 
==Список сокращений==
 
==Список сокращений==
  
* араб.— арабский
+
* араб. — арабский
* башк.— башкирский
+
* башк. — башкирский
* бур.— бурятский
+
* бур. — бурятский
* венг.— венгерский
+
* венг. — венгерский
* вьетн.— вьетнамский
+
* вьетн. — вьетнамский
* горно-алт.— горно-алтайский
+
* горно-алт. — горно-алтайский
* драв.— дравидийский
+
* драв. — дравидийский
* др.-инд.— древнеиндийский
+
* др.-инд. — древнеиндийский
* др.-кит.— древнекитайский
+
* др.-кит. — древнекитайский
* др.-нем.— древненемецкий
+
* др.-нем. — древненемецкий
* др.-рус.— древнерусский
+
* др.-рус. — древнерусский
 
* ДЯ — древнеяпонский
 
* ДЯ — древнеяпонский
* ДЯЯ— древнеяпонский язык (III—
+
* ДЯЯ— древнеяпонский язык (III—VIII вв.) и.-е. — индоевропейский праязык
* VIII вв.) и.-е.— индоевропейский праязык индонез.— индонезийский (малайский)
+
* индонез. — индонезийский (малайский)
* ительм.— ительменский кавк.— кавказские каз.— казахский кирг.— киргизский кит.— китайский
+
* ительм. — ительменский
* ког.— язык Когурё (одного из трех древнекорейских царств) кор.— корейский коряк.— корякский кхм.— кхмерский лат.— латинский лит.— литовский луорав.— луораветланский маньчж.— маньчжурский мар.— марийский монг.— среднемонгольский монгор.— монгорский нан.— нанайский нем.— немецкий нен.— ненецкий нивх.— нивхский ног.— ногайский НЯ — новояпонский орок.— орокский ороч.— ороче кий осет.— осетинский
+
* кавк. — кавказские
* полин.— полинезийский протодрав.— протодравидийский протоурал.— протоуральский ПЯЯ — протояпонский язык РК — родственный корень рум.— румынский рус.— русский санскр.— санскрит слав.— праславянский согд.— согдийский сол.— солонский
+
* каз. — казахский
* ср.— сравни (при указании на слово, связь которого с данным не может считаться доказанной)
+
* кирг. — киргизский
* ср.-кит.— среднекитайский
+
* кит. — китайский
* ср.-кор.— среднекорейский
+
* ког. — язык Когурё (одного из трех древнекорейских царств)
 +
* кор. — корейский
 +
* коряк. — корякский
 +
* кхм. — кхмерский
 +
* лат. — латинский
 +
* лит. — литовский
 +
* луорав. — луораветланский
 +
* маньчж. — маньчжурский
 +
* мар. — марийский
 +
* монг. — среднемонгольский
 +
* монгор. — монгорский
 +
* нан. — нанайский
 +
* нем. — немецкий
 +
* нен. — ненецкий
 +
* нивх. — нивхский
 +
* ног. — ногайский
 +
* НЯ — новояпонский
 +
* орок. — орокский
 +
* ороч. — орочский
 +
* осет. — осетинский
 +
* полин. — полинезийский
 +
* протодрав. — протодравидийский
 +
* протоурал. — протоуральский
 +
* ПЯЯ — протояпонский язык
 +
* РК — родственный корень
 +
* рум. — румынский
 +
* рус. — русский
 +
* санскр. — санскрит
 +
* слав. — праславянский
 +
* согд. — согдийский
 +
* сол. — солонский
 +
* ср. — сравни (при указании на слово, связь которого с данным не может считаться доказанной)
 +
* ср.-кит. — среднекитайский
 +
* ср.-кор. — среднекорейский
 
* СЯ — современный японский
 
* СЯ — современный японский
 
* СЯЯ — современный японский (национальный) язык (с XIX в.)
 
* СЯЯ — современный японский (национальный) язык (с XIX в.)
* тагал.— тагальский (таrалог)
+
* тагал. — тагальский (таrалог)
* тайск.— тайский
+
* тайск. — тайский
* тамил.— тамильский
+
* тамил. — тамильский
* татар.— татарский
+
* татар. — татарский
* ~ (тильда)—соответствует
+
* ~ (тильда) — соответствует
* тох.— тохарский
+
* тох. — тохарский
* тув.— тувинский
+
* тув. — тувинский
* тур.— турецкий
+
* тур. — турецкий
* туркм.— туркменский
+
* туркм. — туркменский
* тюрк.— oбщe(дpeвнe)тюpкcкий
+
* тюрк. — oбщe(дpeвнe)тюpкcкий
* удм.— удмуртский
+
* удм. — удмуртский
* узб.— узбекский
+
* узб. — узбекский
* уйг.— уйгурский
+
* уйг. — уйгурский
* ульч.— ульчекий
+
* ульч. — ульчекий
* фин.— финский
+
* фин. — финский
* хак.— хакасский
+
* хак. — хакасский
* чеш.— чешский
+
* чеш. — чешский
* чув.—■ чувашский
+
* чув. чувашский
* эвенк.— эвенкийский
+
* эвенк. — эвенкийский
* эвен.— эвенский
+
* эвен. — эвенский
* эск.— эскимосский (язык азиатских эскимосов) эст.— эстонский Я — японский яв.— яванский
+
* эск. — эскимосский (язык азиатских эскимосов)
* якут.— якутский
+
* эст. — эстонский
 +
* Я — японский
 +
* яв. — яванский
 +
* якут. — якутский
 
* ЯЯ — японский язык
 
* ЯЯ — японский язык
* J —- «Jidаibеtsu-kоkugо-dа i j i t е п, Jo:daihen» («Большой словарь родного языка по эпохам. Древность»), 1967.
+
* J — «Jidаibеtsu-kоkugо-dаijitеn, Jo:daihen» («Большой словарь родного языка по эпохам. Древность»), 1967.
* К «Коzikī» («Анналы»), 1936 (под редакцией и с комментариями Е. Nаkаjimа).
+
* K «Kozikï» («Анналы»), 1936 (под редакцией и с комментариями Е. Nаkаjimа).
* К II — «Коzikī» («Анналы»), цит. по: «Nihоп-bungаku-tаlkеi», dаi-1-kan, 1925.
+
* K II — «Kozikï» («Анналы»), цит. по: «Nihon-bungаku-tаikеi», dаi-1-kan, 1925.
* К III —-«Коziкi» («Анналы»), цит. по: «Коziкi, Nöritо», — «Nihоп-ко tеп-biшgаки-tаiкеl», 1, dаi-12-satsti hакко:, 1968 (под редакцией и с комментариями Kurапо Кепji, Таkеdа Yu:kichi).
+
* K III — «Kozikï» («Анналы»), цит. по: «Kozikï, Nöritо», — «Nihon-koten-biшgaku-tаikei», 1, dаi-12-satsu hakko:, 1968 (под редакцией и с комментариями Kurano Kenji, Таkеdа Yu:kichi).
* М — «Man’yo:shu:» — цит. по: Man’yo:shu:», I, II, III, IV, — «Nihоп-коtеп-bungаки-tаiкеi», 4—7-kan, dai-9-satsu hакко:, 1968 (за буквой М, которая стоят в круглых скобках после примеров, следует номер стихотворения в антологии «Maнъë:cю:», сохраняемый во всех изданиях).
+
* M — «Man’yo:shu:» — цит. по: Man’yo:shu:», I, II, III, IV, — «Nihon-koten-bungaku-tаikei», 4—7-kan, dai-9-satsu hakko:, 1968 (за буквой М, которая стоят в круглых скобках после примеров, следует номер стихотворения в антологии «Maнъë:cю:», сохраняемый во всех изданиях).
* При ссылке на комментарии после буквы М (в квадратных скобках) указывается номер тома (I, II, III, IV) и страница. Кроме того, использовалась книга: O:tsuka Еtsuzо:, Bцmpo:-ni riкi-уаltu-sеru Мап’-yo:shu:-no кепкуu: (Грамматическое исследование антологии «Maнъë:cю:»), dаi-I-slш:, 1931, dai-2-shii:, 1933. Мп — «Мikötönöri» («Указы») — за пометой Мп, после запятой, следует номер указа, затем, после точки с запятой, — шифр работы (по списку литературы или по списку сокращений) и страница, откуда взят данный пример.
+
* При ссылке на комментарии после буквы М (в квадратных скобках) указывается номер тома (I, II, III, IV) и страница. Кроме того, использовалась книга: O:tsuka Еtsuzо:, Bumpo:-ni rikkуаku-sеru Man’yo:shu:-no kenkуu: (Грамматическое исследование антологии «Maнъë:cю:»), dаi-I-shu:, 1931, dai-2-shu:, 1933.
* SМ —S. Маrtin, Lехlсаl Еvi-dепсе Rеlаtlng Коrеап Jарапеsе, — «Lаngцаgе», 1966, № 2 (за пометой SМ, после запятой, следует номер слова, под которым оно помещено в данной работе Мартина).
+
* Mn — «Мikötönöri» («Указы») — за пометой Mn, после запятой, следует номер указа, затем, после точки с запятой, — шифр работы (по списку литературы или по списку сокращений) и страница, откуда взят данный пример.
 +
* SМ — S. Маrtin, Lехiсаl Еvidence Rеlаting Коrean Jараnesе, — «Lаnguagе», 1966, № 2 (за пометой SМ, после запятой, следует номер слова, под которым оно помещено в данной работе Мартина).
  
 
==Краткая библиография==
 
==Краткая библиография==
Строка 2956: Строка 2990:
 
''Нa русском языке''
 
''Нa русском языке''
  
1. Г л ус к и на А. Е., Манъёсю, тт. 1, 2, 3. Перевод с японского, вступительная статья и комментарии, М., 1971—1972.
+
1. Глускина А. Е., Манъёсю, тт. 1, 2, 3. Перевод с японского, вступительная статья и комментарии, М., 1971—1972.
  
 
2. Глускина А. E.,O некоторых фактах древнеяпонского языка и литературы, — «Вопросы японского языка», М., 1971.
 
2. Глускина А. E.,O некоторых фактах древнеяпонского языка и литературы, — «Вопросы японского языка», М., 1971.
Строка 2966: Строка 3000:
 
5. Колпакчи Е. М., Из истории японского сложного предложения, — сб. «Советское востоковедение», т. VI, 1949.
 
5. Колпакчи Е. М., Из истории японского сложного предложения, — сб. «Советское востоковедение», т. VI, 1949.
  
6. Колпакчи Е. М., Очерки по истории японского языка, т. 1. Морфология глагола,’М.— Л., 1956.
+
6. Колпакчи Е. М., Очерки по истории японского языка, т. 1. Морфология глагола,’М. — Л., 1956.
  
 
7. Петрова О. П., О генезисе японских омонимов ''вата,''— «КитайЯпония. История и филология», М., 1961.
 
7. Петрова О. П., О генезисе японских омонимов ''вата,''— «КитайЯпония. История и филология», М., 1961.
Строка 2990: Строка 3024:
 
''Нa западноевропейских языках''
 
''Нa западноевропейских языках''
  
17. Наguепаuеr Сh., Оriginеs dе lа Сivilisаtion Jаропаisе. Intrоduсtion а Гёtudе dе lа рrёhistоirе du Jароп, Рrеmlёrе раrtiе, Раris, 1956.
+
17. Наguеnаuеr Сh., Оriginеs dе lа Сivilisаtion Jаропаisе. Intrоduсtion а Гёtudе dе lа рrёhistоirе du Jароп, Рrеmlёrе раrtiе, Раris, 1956.
  
18. Каmеl Таkаshi, Сhinеsе Воrrоwings in Рrеhistоriс Jарапеsе, Тоkуо, 1954.
+
18. Каmеl Таkаshi, Сhinеsе Воrrоwings in Рrеhistоriс Jараnesе, Тоkуо, 1954.
  
19. Котаtsu Isао, Тhе Jарапеsе Реорlе, Оrigins оf thе Реорlе аnd thе Lаnguаgе, Тоkуо, 1962.
+
19. Котаtsu Isао, Тhе Jараnesе Реорlе, Оrigins оf thе Реорlе аnd thе Lаnguаgе, Тоkуо, 1962.
  
20. Маrtin S. Е., Lехiсаl Еvidепсе Rеlаting Коrеап tо Jарапеsе, —«Lаnguаgе», 1966, № 2.
+
20. Маrtin S. Е., Lехiсаl Еvidепсе Rеlаting Коrеап tо Jараnesе, —«Lаnguаgе», 1966, № 2.
  
 
21. Маtsuтоtо N о b u h i г о, Lе Jаропаis еt lеs Lаnguеs Аustrоаsiаtiquеs. Ёtudе dе vосаbulаirе сотраrё, Раris, 1928.
 
21. Маtsuтоtо N о b u h i г о, Lе Jаропаis еt lеs Lаnguеs Аustrоаsiаtiquеs. Ёtudе dе vосаbulаirе сотраrё, Раris, 1928.
  
22. Мillеr R. А., Тhе Jарапеsе Lаnguаgе, Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss, 1967.
+
22. Мillеr R. А., Тhе Jараnesе Lаnguаgе, Тhе Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss, 1967.
  
 
23. Мurауаmа Shiсhirо, Моngоlisсh und Jараnisсh — еin Vеrsuсh zum Lехikаlisсhen Vеrglеiсh, — «Аsiаtisсhе Fоrsсhungen», Вd 17. «Соllесtапеа Моngоliса», Wiеsbаdеп, 1966.
 
23. Мurауаmа Shiсhirо, Моngоlisсh und Jараnisсh — еin Vеrsuсh zum Lехikаlisсhen Vеrglеiсh, — «Аsiаtisсhе Fоrsсhungen», Вd 17. «Соllесtапеа Моngоliса», Wiеsbаdеп, 1966.
  
24. Мurауаmа Shiсhirо, Аbоиt thе Оrigin оf thе Jарапеsе Lаnguаgе, Куоtо, 9.IX.1958 (VПIth Intеrпаtionаl Соngrеss оf Аnthrоро-lоgiсаl аnd Еthnоlоgiсаl Sсiепсеs).
+
24. Мurауаmа Shiсhirо, Аbоиt thе Оrigin оf thе Jараnesе Lаnguаgе, Куоtо, 9.IX.1958 (VПIth Intеrпаtionаl Соngrеss оf Аnthrоро-lоgiсаl аnd Еthnоlоgiсаl Sсiепсеs).
  
25. Р h i 1 i р р i D. L., Коjiki, Univеrsitу оf Тоkуо Рrеss, 1969 (перевод на английский язык и комментарии).
+
25. Рhiliррi D. L., Коjiki, Univеrsitу оf Тоkуо Рrеss, 1969 (перевод на английский язык и комментарии).
  
26. Rаhdеr J., Еtутоlоgiсаl Vосаbulагу оf Сhlпеsе, Jарапеsе, Коrеап аnd Аinu, Fifth раrt, —«Огbis», Lоиvаin, 1963, vоl. 12, № 1.
+
26. Rаhdеr J., Еtутоlоgiсаl Vосаbulагу оf Сhinesе, Jараnesе, Коrеап аnd Аinu, Fifth раrt, —«Огbis», Lоиvаin, 1963, vоl. 12, № 1.
  
27. Rаmstеdt G. J., А Сотраrision оf thе Аltаiс Lаnguаgеs with Jарапеsе (1924), — «Jоиrпаl dе lа Sосlёtё Finпо-Оugriеппе», 55, Неl-sinki, 1951.
+
27. Rаmstеdt G. J., А Сотраrision оf thе Аltаiс Lаnguаgеs with Jараnesе (1924), — «Jоиrпаl dе lа Sосlёtё Finпо-Оugriеппе», 55, Неl-sinki, 1951.
  
28. Wепсk G., Jараnisсhе Рhопеtik, Вd II. Diе Рhопеtik dеr Мапуōgапа, Wiеsbаdеп, 1954. ''Нa японском языке <sup>1</sup>''
+
28. Wепсk G., Jараnisсhе Рhonеtik, Вd II. Diе Рhonеtik dеr Мапуōgапа, Wiеsbаdеп, 1954. ''Нa японском языке <sup>1</sup>''
  
 
29. Аnd о: Маsаtsugu, Коdаi-kоkugо-по kеnkуu: (Исследования по древнеяпоискому языку), 1924.
 
29. Аnd о: Маsаtsugu, Коdаi-kоkugо-по kеnkуu: (Исследования по древнеяпоискому языку), 1924.
Строка 3028: Строка 3062:
 
34. «Коkugоgаku» («Отечественное языкознание»), Sаеki Umеtото, Nаkаdа поriо, Науаshi O:i henсhо, 1961.
 
34. «Коkugоgаku» («Отечественное языкознание»), Sаеki Umеtото, Nаkаdа поriо, Науаshi O:i henсhо, 1961.
  
35. «Коkugоgаku-jitеп» («Словарь отечественного языкознания»), 1955.
+
35. «Коkugоgаku-jiten» («Словарь отечественного языкознания»), 1955.
  
 
36. Моriуаmа Таkаshi, Jo:dаi-ni zаnsоп-suru ''ö-u'' tаiо:-ni tsuitе — imi-по bunkа-ni kаnsuru iсhi-shirоп (О соответствии ''ö-u'' — реликтовом явлении в древнюю эпоху. Опыт исследования дифференциации значений), — «Коkugоgаku», 1964, № 55.
 
36. Моriуаmа Таkаshi, Jo:dаi-ni zаnsоп-suru ''ö-u'' tаiо:-ni tsuitе — imi-по bunkа-ni kаnsuru iсhi-shirоп (О соответствии ''ö-u'' — реликтовом явлении в древнюю эпоху. Опыт исследования дифференциации значений), — «Коkugоgаku», 1964, № 55.
Строка 3034: Строка 3068:
 
37. «Nihоngо-по rеkishi» («История японского языка»), henshu:kо:топ Dоl Таdао, Моrizuе Yоshiакi, 1-kаn. «Мinzоки-по коtоbэ-по tапjо:» («Зарождение языка народности»), Неibоnshа, 1963.
 
37. «Nihоngо-по rеkishi» («История японского языка»), henshu:kо:топ Dоl Таdао, Моrizuе Yоshiакi, 1-kаn. «Мinzоки-по коtоbэ-по tапjо:» («Зарождение языка народности»), Неibоnshа, 1963.
  
38. О : п о Susumu, Nihоngо-по kigen (Истоки японского языка), 1957.
+
38. О:no Susumu, Nihоngо-по kigen (Истоки японского языка), 1957.
  
39. О: по Susumu, Nihоngо-по rеkishi, 8-hаn, 1955.
+
39. О:no Susumu, Nihоngо-по rеkishi, 8-hаn, 1955.
  
40. О z а w а Shigео, Коdаi-nihоngо tо chu:sei-тоngоrugо — sопо jаkkап-по tаngо-по — hikаku-kеnkуu: (А Сотраrаtivе Studv оf sоте Wоrds in Оld Jарапеsе аnd Мiddlе Моngоliап), 1958.
+
40. Оzаwа Shigео, Коdаi-nihоngо tо chu:sei-тоngоrugо — sопо jаkkап-по tаngо-по — hikаku-kеnkуu: (А Сотраrаtivе Studv оf sоте Wоrds in Оld Jараnesе аnd Мiddlе Моngоliап), 1958.
  
 
41. Sаеki Umеtото, Nзrа-jidаi-по kоkugо (Родной язык в эпоху Нара), 4-hаn, 195Э.
 
41. Sаеki Umеtото, Nзrа-jidаi-по kоkugо (Родной язык в эпоху Нара), 4-hаn, 195Э.
Строка 3048: Строка 3082:
 
Прочая литература
 
Прочая литература
  
''Нa русском u болгарском языках''
+
''Нa русском и болгарском языках''
  
 
43. Аба ев В. И., Историко-этимологический словарь осетинского языка, 1, М, — Л., 1958.
 
43. Аба ев В. И., Историко-этимологический словарь осетинского языка, 1, М, — Л., 1958.
Строка 3056: Строка 3090:
 
45. Воробьев М. В., Древняя Япония, М., 1958.
 
45. Воробьев М. В., Древняя Япония, М., 1958.
  
46. Д о л г о п о л ь с к и й А. Б., Гипотеза древнейшего родства языковых семей северной Евразии с вероятностной точки зрения, — «Вопросы языкознания», 1954, № 2.
+
46. Долгопольский А. Б., Гипотеза древнейшего родства языковых семей северной Евразии с вероятностной точки зрения, — «Вопросы языкознания», 1954, № 2.
  
 
47. Долгопольский А. Б, Гипотеза дргвнейшего родства языков Северной Евразии (проблемы фонетических соответствий), М., 1964 (VII Международный конгресс антропологических и этнографических наук).
 
47. Долгопольский А. Б, Гипотеза дргвнейшего родства языков Северной Евразии (проблемы фонетических соответствий), М., 1964 (VII Международный конгресс антропологических и этнографических наук).
Строка 3076: Строка 3110:
 
55. Поливанов Е. Д., Статьи по общему языкознанию, М., 1958.
 
55. Поливанов Е. Д., Статьи по общему языкознанию, М., 1958.
  
56. Р я с я н е н М., Оо урало-а .тайском языкозом родствз, —«Вопросы языкознания», 1958, № 1,
+
56. Рясянен М., Оо урало-алтайском языкозом родствз, —«Вопросы языкознания», 1958, № 1,
  
 
57. Стари нин В. П., К вопросу о семантическом аспекте сравнительно-исторического метода (изосемантические ряды С. С. Майзеля), — «Советское востоковедение», 1955, № 4.
 
57. Стари нин В. П., К вопросу о семантическом аспекте сравнительно-исторического метода (изосемантические ряды С. С. Майзеля), — «Советское востоковедение», 1955, № 4.
Строка 3090: Строка 3124:
 
61. Щерба Л. В., Русские гласные в количественном и качественном отношении. СПб., 1912.
 
61. Щерба Л. В., Русские гласные в количественном и качественном отношении. СПб., 1912.
  
62. Щерба Л. В., О диффузных звуках, — сб. «Академия наук Н. Я. Марру», М.—Л., 1935.
+
62. Щерба Л. В., О диффузных звуках, — сб. «Академия наук Н. Я. Марру», М. —Л., 1935.
  
63. Щ е р ц л ь В. И., О словах с противоположными значениями, Воронеж, 1884.
+
63. Щерцль В. И., О словах с противоположными значениями, Воронеж, 1884.
  
 
64. Шерцль В. И., Названия цветов и символическое значение их, Воронеж, 1884.
 
64. Шерцль В. И., Названия цветов и символическое значение их, Воронеж, 1884.
Строка 3098: Строка 3132:
 
65. Шерцль В. И., О конкретности в языках, Воронеж, 1885.
 
65. Шерцль В. И., О конкретности в языках, Воронеж, 1885.
  
''На англuйском языке''
+
''На английском языке''
  
66. Ноwеl ls W. W., Тhе Jотоп Рорulаtion оf Jарап. А Studу bу Diсriminаnt Апаlуsis оf Jарапеsе аnd Аinu Сrаniа, — «Рареrs оf thе Реаbоdу Мusеum оf Аrсhаеоlоgу аnd Еthnоlоgу», Наrwаrd uп-tу, vоl. LVII, № 1, Саmbridgе (Маssасhusеtts), 1966.
+
66. Ноwеl ls W. W., Тhе Jотоп Рорulаtion оf Jарап. А Studу bу Diсriminаnt Апаlуsis оf Jараnesе аnd Аinu Сrаniа, — «Рареrs оf thе Реаbоdу Мusеum оf Аrсhаеоlоgу аnd Еthnоlоgу», Наrwаrd uп-tу, vоl. LVII, № 1, Саmbridgе (Маssасhusеtts), 1966.
  
67. Мillеr R. А., Оld Jарапеsе Рhопоlоgу аnd thе Коrеап—Jарапеsе Rеlаtlоnshlр. —«Lаnguаgе», 1967, vоl. 43. № 1.
+
67. Мillеr R. А., Оld Jараnesе Рhonоlоgу аnd thе Коrеап—Jараnesе Rеlаtlоnshlр. —«Lаnguаgе», 1967, vоl. 43. № 1.
  
68. Мillеr R. А., Тhе Jарапеsе Rеflехеs оf Рrоtо-АItаiс *''d-, */*•'' аnd *''с-,''— «Jоиrпаl оf thе Аmеriеап Оriеntаl Sосiеtу», 1968, vоl. 88, № 4.
+
68. Мillеr R. А., Тhе Jараnesе Rеflехеs оf Рrоtо-АItаiс *''d-, */*•'' аnd *''с-,''— «Jоиrпаl оf thе Аmеriеап Оriеntаl Sосiеtу», 1968, vоl. 88, № 4.
  
69. Мillеr R. А., Jарапеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Lаngiiаgеs, Сhiсаgо, 1971.
+
69. Мillеr R. А., Jараnesе аnd thе Оthеr Аltаiс Lаngiiаgеs, Сhiсаgо, 1971.
  
 
''Нa японском языке''
 
''Нa японском языке''
  
 
70. Мiуаkе Таkео, Kihondo:shi-no mеishikа-аkiisеntо-hо’.sоkii, —«Коtоbа», 1940, II, № 9.
 
70. Мiуаkе Таkео, Kihondo:shi-no mеishikа-аkiisеntо-hо’.sоkii, —«Коtоbа», 1940, II, № 9.

Текущая версия на 16:44, 22 сентября 2012

Syromiatnikov.DrevnejaponskijJazyk.Cover.jpg


Н.А.СЫРОМЯТНИКОВ

ДРЕВНЕЯПОНСКИЙ ЯЗЫК


Очерк написан на материале прозаических и поэтических памятников VIII в. и освещает основные аспекты языкатого периода (фонетику, письменность, лексику, грамматический строй).

Содержит большое количество сопоставлений японских корней с корнями других языков, главным образом урало-алтайских и малайских.

К очерку прилагается индекс аффиксов и служебных слов, а также краткая библиография

Сыромятников Н.А.
Древнеяпонский язык / Н.А. Сыромятников. — 2-е изд. — М.: Вост. лит., 2002. — 176 с. — (Языки народов Азии и Африки/Осн. сер. Г.П. Сердюченко). — ISВN 5-02-018344-Х (в обл.).

От редколлегии

Книга доктора филологических наук Николая Александровича Сыромятникова (1911-1984) «Древнеяпонский язык» была опубликована в 1972 г. в серии «Языки народов Азии и Африки».

Конечно, за прошедшие три десятилетия наука о японском языке VIII в. и более ранних веков развивалась. Особенно много было сделано в Японии, хотя больше в отношении частных, нежели общих проблем. Нельзя не отметить многолетнюю деятельность профессора Мураяма Ситиро (1908-1995), особенно его книги «Nihоngo no kigen» («Происхождение японского языка», 1973, совместно с Обаяси Таре), «Nihоngo no gоgen» («Происхождение японского языка», 1974), «Nihоngo no hikаku-kеitаirоntеki-kеnkуuu» («Сравнительно-морфологическое исследование японского языка», 1985). Среди западных исследований особо надо указать на работы американского ученого Роя Эндрью Миллера по родственным связям японского языка, прежде всего на книгу «Jарanеsе аnd thе Оthеr Аltаiс Languаgеs» (Сhiсаgо—Lоndоп, 1971), материал которой не успел учесть Н.А.Сыромятников.

В нашей стране из проблем, затронутых в книге, активно разрабатывалась, прежде всего С.А.Старостиным, проблема происхождения и родственных связей японского языка. Исследования С.А.Старостина по данной тематике в полном виде опубликованы в его книге «Алтайская проблема и происхождение японского языка» (М., 1991). В ней подробно обоснована точка зрения об алтайском происхождении японского языка. С.А.Старостин также реконструировал праяпонскую фонологическую:систему впервые в статье «К вопросу о реконструкции японской фонологической системы» в сборнике «Очерки по фонологии восточных языков» (М., 1976), а в книге, выпущенной в 1991 г., дал пересмотренный вариант этой реконструкции.

Некоторые вопросы языка японских памятников VIII в. рассматриваются в литературоведческой книге Л.М.Ермаковой «Речи богов и песни людей. Ритуально-мифологические истоки японской литературной эстетики» (М., 1995). Следует отметить и то, что большинство крупнейших японских памятников рассмотренного в книге периода за три последних десятилетия переведены на русский язык. Вслед за упомянутым в книге русским изданием «Манъёсю» появились переводы «Кодзики», «Нихонги», «Норито».

Если древнеяпонская литература у нас довольно активно переводится и изучается, а родственные связи японского языка впервые стали исследоваться на широком материале, то собственно лингвистический анализ языка ранних японских памятников после Н.А.Сыромятникова по-настоящему в нашей стране не проводился. Многое из того, о чем говорится в данной книге, по-прежнему актуально. Поэтому редколлегия серии сочла возможным переиздать книгу, написанную одним из крупнейших отечественных специалистов по японскому языкознанию.

* * *

Н.А.Сыромятников родился 1 (14) декабря 1911 г. в г. Чугуеве Харьковской губернии в семье инспектора народных училищ. В 1929 г. он поступил на японское отделение Всеукраинского вечернего техникума и одновременно учился на филологическом факультете Харьковского педагогического института.

В 1931 г. Н.А.Сыромятников переехал во Владивосток и поступил на третий курс восточного факультета Дальневосточного университета. В 1933 г. он окончил университет и остался там же преподавать японский язык. Его первая работа — дипломное сочинение о переходных и непереходных глаголах.

В 1938 г. Н.А.Сыромятников уехал в Ленинград для учебы в аспирантуре. Темой будущей диссертации он избрал язык кёгэнов — памятников японской литературы XVI в., отражавших разговорную речь того времени. Эта тема занимала Н.А.Сыромятникова в течение многих лет.

В первые месяцы войны Н.А.Сыромятников оставался в Ленинграде, где пережил самый тяжелый блокадный период. В начале 1942 г. он был призван в военно-морской флот и в июне 1942 г. снова попал на Дальний Восток в качестве преподавателя курсов военных переводчиков Тихоокеанского флота. В конце 1943 г. его перевели в Москву, где он стал преподавателем Военного института иностранных языков. Одновременно он преподавал японский язык в Дипломатической школе НКИД (МИД) СССР, на историческом факультете МГУ и в других учебных заведениях. Возобновил он и учебу в аспирантуре, теперь заочной. В 1950 г. Н.А.Сыромятников покинул Военный институт и перешел в Институт востоковедения АН СССР, с которым связана вся его дальнейшая жизнь и деятельность. Когда в начале 1958 г. в Институте образовался Отдел языков, Николай Александрович вошел в его состав и оставался здесь до конца жизни.

Становление Н.А.Сыромятникова как лингвиста было достаточно сложным. Продолжая заниматься кёгэнами, он увлекся японской фонетикой и фонологией. В Военном институте он самостоятельно разработал курс японской фонетики; курс не был опубликован, но оказал влияние на методику ее преподавания в московских вузах. Затем Н.А.Сыромятников написал статью «Система фонем японского языка», которая появилась в 1952 г. и стала его первой большой публикацией, если не считать вышедшего годом ранее «Японско-русского словаря», составленного им вместе с Л.А.Немзером. Статья Н.А.Сыромятникова о фонемах и сейчас представляет несомненный интерес.

Занятия языком кёгэнов и других японских памятников XVI в. привели Н.А.Сыромятникова к исследованию весьма сложного вопроса о категории времени в японском языке. Постепенно он пришел к мысли, что именно эта тема должна быть диссертационной. К 1953 г. была готова большая работа, посвященная анализу категории времени в японском языке с XVI в. до современности.

После защиты диссертации в 1956 г. Н.А.Сыромятников продолжал работать над рукописью о временах, подвергая ее значительной правке. В 1971 г. как итог более чем двадцатилетнего труда вышла большая книга «Система времен в новояпонском языке». Н.А.Сыромятников выдвинул новую концепцию, в соответствии с которой основное значение времени в японском языке — не абсолютное, а относительное, связанное с предшествованием или непредшествованием времени данного действия времени некоторого другого действия, взятого за точку отсчета. Эта книга Николая Александровича и другие его работы о временах не только заняли заметное место в нашей японистике, но и повлияли на исследования проблемы времен в отечественном востоковедном языкознании вообще.

Он продолжал исследования японского языка XVI в., постепенно охватывая весь период от появления в начале этого века первых памятников, отражающих разговорную речь, до конкретного преобразования японского языка в середине XIX в. Две книги Н.А.Сыромятникова по этой тематике: «Становление новояпонского языка» (М., 1965) и «Развитие новояпонского языка» (М., 1978) — стали первым монографическим исследованием японского языка того времени не только в отечественной японистике, но вообще в японоведении за пределами самой Японии. В книгах довольно детально описана фонологическая система раннего новояпонского языка, хорошо засвидетельствованная в изданных португальцами текстах на латинском алфавите; столь же подробно описана грамматика, в несколько меньшей степени — лексика. Эти две фундаментальные книги, пожалуй, составляют наибольший вклад Николая Александровича в науку. В 1979 г. Н.А.Сыромятников успешно защитил докторскую диссертацию.

В течение многих лет Н.А.Сыромятников совмещал лингвистическую деятельность с составлением словарей. Первый из них — средний по объему «Японско-русский словарь» — был составлен им еще в начальный период научной деятельности совместно с Л.А.Немзером под редакцией Н.И.Фельдман. Словарь выдержал в СССР три издания (1951, 1960, 1965) и дважды издавался в Японии (1952, 1966). В течение двух десятилетий словарь был основным пособием, которым пользовались все наши японисты.

Затем Н.А.Сыромятников вошел в авторский коллектив «Большого японско-русского словаря» под редакцией Н.И.Конрада, работа над которым продолжалась около полутора десятилетий. Двухтомный словарь, вышедший в 1970 г., содержит более 100 тыс. слов. Как сказано в предисловии к словарю, Н.А.Сыромятникову принадлежит 15,58% объема словаря. До сих пор это самый большой в нашей стране японский словарь. Он также переиздавался в Японии (в одном томе) в 1971, 1973, 1975 гг.

За участие в составлении словаря Н.А.Сыромятников был удостоен Государственной премии СССР. По окончании работы над большим словарем Н.А.Сыромятников приступил к работе над новым вариантом своего первого словаря, снова совместно с Л.А.Немзером, но после смерти Н.И.Фельдман редактором стал Б.П.Лаврентьев. Этот словарь, вышедший в свет в 1984 г., в значительной степени составлен заново. Кроме составительской работы Николай Александрович взял на себя труд снабдить заглавные слова указанием на ударение (во всех предыдущих словарях ударения не проставлялись) и написал приложенный к словарю краткий очерк японского ударения.

В 70-е годы помимо упоминавшегося третьего словаря он написал очерк «Классический японский язык», посвященный языку IX—XII вв. Этой работой, завершенной в 1975 г. и вышедшей в 1984 г. в серии «Языки народов Азии и Африки», он закончил цикл описаний истории японского языка от древнейших памятников VIII в. до начала современного этапа его развития во второй половине XIX в. (остался неописанным период с XIII по XV в., но от этого времени до нас почти не дошло памятников, отражающих разговорную речь).

Он работал также над разделами так до сих пор и не законченной коллективной «Грамматики японского языка», написал ряд статей, в частности посвященных новейшим тенденциям в развитии японского языка в том виде, в котором они отражаются в письменных, прежде всего в газетных, текстах.

Труды Николая Александровича Сыромятникова не только вошли в историю отечественного востоковедного языкознания, но и до сих пор представляют интерес для изучающих японский язык.

Предисловие

Под древнеяпонским языком (далее — ДЯЯ) понимается язык японской народности в период примерно с III в. нашей эры (когда он уже отделился от родственных диалектов островов Pю:кю:) [см. 18, 60]1 по VIII в. включительно. С 710 по 794 г. столица Японии находилась в г. Нара. Этот период нередко называют «эпохой Нара». По своему фонетическому строю, почти полному отсутствию заимствований из китайского и санскрита и ряду грамматических особенностей (в том числе ч диалектных) ДЯЯ представляет определенный этап в развитии японского языка (далее — ЯЯ).

В 794 г. столица была перенесена в Хэйан (ныне Кё.то). Язык классической японской литературы с IX по XII в. («эпоха Хэйан») представляется более нормализованным, воспринявшим уже значительное количество китайских морфем, в результате чего изменилась и система фонем. Именно язык «эпохи Хэйан» (а не «эпохи Нара») лег в основу старописьменного языка, пополнявшегося и в дальнейшем многими китаизмами, но сохранявшего в силу традиции грамматику X—XI вв.

Эпохи Нара и Хэйан современные историки относят к периоду раннего феодализма (середина VII—XII в.).

В памятниках VIII в. отражены не все диалекты, а в основном центрально-западный и частично восточный [см. «Аdu-mа-utа» («Востока Песни») — часть антологии «Maнъë:cю:»]. В данном очерке по недостатку места восточные диалектизмы приводятся лишь спорадически.

Иероглифическая письменность проникла в Японию из Китая (через Корею) значительно ранее VIII в. Но для истории ЯЯ представляют ценность лишь те части надписей на камне, металлических и деревянных предметах, в которых иероглифы

1 В квадратных скобках даются отсылки на упоминаемые или цитируемые работы, которые помещены в списках под рубриками «Краткая библиография работ по древнгяпонскому языку» и «Прочая литература». Первая цифра обозначает номер работы в указанных списках, вторая цифра, отделенная от первой запятой, обозначает страницу (если она указывается). При ссылке на несколько (две и более) работ между их номерами (или после номеров их страниц, если они указываются) ставится точка с запятой.

использованы в качестве слоговых букв. передающих звучание слов ДЯЯ. Таких памятников, относящихся к VI—VII вв., осталось немного. Гораздо больше разнообразных по жанру текстов было создано в VIII в. К ним относятся 古事記 Коzikï ‘Анналы’ (букв. ‘Старых дел записи’, далее — «Кодзики»; при первом упоминании названия памятников, состоящие из китайских корней, здесь и далее даются и в иероглифическом написании), записанные в 712 г. со слов сказителя. Они повествуют об истории Японии (Jаmаtö), начиная от первобытного хаоса и «эры богов» до начала VII в. Мифы, предания, легенды отражают завоевание союзом племен, проживавших на южном острове Тукуси (нынешнее Кю:сю:), центрально-западного района (это событие теперь относят к концу III в. [см. 44, 173]), прибытие по Японскому морю новых переселенцев с материка, борьбу с аборигенами и т. д. Большая часть текста является переводом на китайский, но немало слов записано знаками, примененными в роли слоговых букв. Это многочисленные имена богов и вождей, топонимия, слова магического содержания, песни. По ним мы можем судить о звучании многих слов ДЯЯ и его грамматике.

Еще больше текстов, записанных силлабически, в 万葉集 МаNеus′u: [букв. ‘Десяти тысяч листьев собрание’, далее — «Манъё:сю:» (современное произношение)] — в антологии, куда вошло 4516 избранных песен VI—VIII вв. [см. 1]. В этих текстах соблюдается японский порядок слов. Как отмечает К. Е. Черевко, под влиянием родного языка японских авторов, писавших по-китайски, в тексте «Кодзики» имеют место отклонения от правил китайской грамматики [см. 16]. Очевидно, отступления от китайской нормы встречаются и в других памятниках на китайском языке, созданных в Японии.

Другие памятники написаны в основном стилем  камбун  (漢文 букв. ‘ханьское письмо’), т. е. по правилам китайского старописьменного языка. Таковы: 風土記 Fu:dоkï (букв. ‘Обычаев земель записи’) [см. 9; 10; 11] — описание провинций, 日本書記 Nifоns′оkï (‘Японские хроники’, далее — «Нихонги») и др.

Ряд устойчивых словосочетаний содержится в таких памятниках, как Nöritо ‘Молитвословия’ и Mikötönörï ‘Указы’, которые составлялись для возглашения перед народом. В текстах их есть немало знаков, примененных как слоговые буквы.

Следует, однако, отметить, что тексты большинства памятников VIII в. дошли до нас в более поздних списках. Так, древнейшие из сохранившихся рукописей «Кодзики» относятся к XIII в. Но проверка (по восьми гласным, см. «Фонетика и фонология», § 7) показала высокую аутентичность их текста.

Все эти памятники (как и прочие менее значительные) в результате огромной работы японских филологов хорошо изучены и изданы. Звучание слов, записанных иероглифически, восстановлено по аналогии. Вся лексика, зафиксированная в текстах, вошла в специальный словарь (J2).

Данный очерк посвящен мертвому языку, т. е. является исследованием языка текстов. Все, что отсутствует в них или встречается так редко, что не может считаться тогдашней нормой, опущено, каким бы употребительным ни было данное слово или формант в последующие эпохи. Отмечается и дальнейшее развитие тех или иных языковых явлений. Если речь идет о черте, свойственной ЯЯ на протяжении всей известной его истории, о ней говорится в настоящем времени, например: «грамматических родов нет»; если же данное явление в VIII в. еще не существовало или претерпело в дальнейшем изменения, или исчезло полностью, — в прошедшем, например: «аффрикат еще не было», «стечения гласных в слове, как правило, не допускались» («как правило» — значит, были исключения).

Работа предназначается, с одной стороны, для японистов, желающих пополнить или систематизировать свои познания в ДЯЯ, с другой — для лингвистов других специальностей, могущих почерпнуть из ДЯЯ много полезных данных для сравнения с изучаемыми ими отдельными языками или найти общие черты, свойственные целым семьям языков, особенно урало-алтайских. Для полноты типологической характеристики ДЯЯ перечислены и категории, которые ему не свойственны.

В небольшом по объему очерке надо было, сохраняя соразмерность частей, коснуться огромного количества проблем. Я вынужден был поступиться теми из них, разработка которых потребовала бы большего места. Поэтому в очерке не освещаются специально структура сложного предложения и ряд других синтаксических вопросов, хотя соответствующий материал приведен. Однако читатель найдет здесь почти полный набор морфологических средств связи между членами предложения, а также служебных морфем, выражающих грамматические и лексико-грамматические значения в ДЯЯ. Японисты, усвоившие материал, приведенный в очерке, смогут читать современные комментированные издания памятников.

Хотя по ДЯЯ существует огромная литература (в частности, на ЯЯ), изученность отдельных сторон его неодинакова. Лучше других освещены грамматика и лексика. Но и сейчас еще в самых полных толковых словарях ДЯЯ нередко при слове имеется помета «неясно». Значения многих слов определены лишь предположительно (если они встречались редко, а потом и вовсе вышли из употребления).

2 См. «Список сокращений» в конце очерка. Этот словарь, вышедший из печати в декабре 1967 г., является лучшим пособием по ДЯЯ. Но, к сожалению, в нем не даются сравнения с сопредельными языками. Указаны лишь явные заимствования из китайского, корейского и санскрита в исторический период. Если слово, взятое из этого словаря, помещено в «ем в порядке алфавита, в очерке ссылка на словарь опускается.

Первые словари ДЯЯ были составлены в первой половине X в., когда чтение памятников VIII в. уже требовало специальных знаний и справочных пособий. Значения слов в этих словарях (например, в «Wamyo:ruijusho:», 934 г.) обозначались синонимичными иероглифами, звучание — знаками, выступающими в роли слоговых букв. Старые слова пояснялись живыми, разговорными [см. 22, табл. 7, где приведен снимок страницы из словаря «Wаmуo:ruijushо:» в издании 1617 г.].

Фонологический строй ДЯЯ стал гораздо яснее лишь с 1931 г., когда Хасимото Синкити окончательно установил, что в ДЯЯ было восемь кратких гласных фонем [см. 31, а также § 7 в данном очерке]. Однако, как, например, в докторской диссертации проф. Е. М. Колпакчи [см. 4], цитация памятников по-прежнему производилась при помсщи транскрипции, передающей звучание современного нам ЯЯ [то же в 1; 2; 3; 6; 8; 9; 10; 11], так как в 40-х годах еще не появились словари, различавшие о и ö, е и ё, i и ï во всех словах, зафиксированных в памятниках VIII в. слоговым письмом. Сейчас такой словарь (J) вышел, и в данной работе все слова даются в фонологической транскрипции, отражающей произношение VIII в. Правда, часть слов в памятниках записана иероглифами, исходя из их смысла, а не произношения, а словари X в. различают только пять гласных (a, i, u, e, o) и не дают возможности полностью восстановить древний вокализм. В таких случаях гласные точно не установленного качества я обозначал буквами ó, é, ı.

Наименее разработан вопрос о корнеобразовании в дописьменный период, а также вопрос о том, какие общие корни имеются у ДЯЯ и других языков.

О родстве корней ДЯЯ между собой высказывались отдельные догадки (например, была замечена семантическая, морфологическая и фонетическая близость между глаголами kir-u ‘резать’, kur-u ‘выдалбливать’, kör-u ‘рубить’ и kаr-u ‘косить’; см. J). Массовое сопоставление сходно звучащих корней производили представители возникшей в XVIII в. школы «Оngisеtsu», девизом которой было «iсhion — ichigi» («один слог — одно значение»). Заслугой этой школы является уяснение того, что написание сходно звучащих слов разными иероглифами не может служить доказательством их разного происхождения.. Неодинаковость их написания объясняется тем, что этим словам в китайском языке соответствуют разные корни. Так, ‘глаз’ и mi- ‘видеть’ в ЯЯ — родственные корни (далее РК), хотя в китайском языке соответствующие морфемы 目 му ‘глаз’ и 見 цзян ‘видеть’ не имеют ничего общего по звучанию. Значит, занимаясь этимологией так называемого исконного слоя лексики, следует вовсе отрешиться от иероглифики.

Представители данной школы фактически отрицали наличие исконных омонимов: то, что звучит одинаково, должно иметь, по их мнению, и общее значение. Но они приравнивали корень к открытому слогу, хотя в действительности корень глаголов, подобных kir-u, имеет последним звуком согласный, а многие другие японские морфемы полисиллабичны. Тем самым корней ЯЯ оказалось, по их мнению, всего несколько десятков. Известное влияние на такую точку зрения оказал, видимо, материал китайского языка с его моносиллабичными корнями и слоговое письмо, помешавшее провести морфологическую границу между последним согласным корня и гласным окончания в глаголах. Но сам факт появления таких воззрений (которые отстаиваются и некоторыми авторами в XX в.) говорит в пользу органической связи между звучанием и значением корней ЯЯ.

Преодолеть недоверие тех, кто сомневается в возможности установления дописьменных заимствований и более древних общностей между ДЯ и другими языками, можно путем широких исследований, основанных и на сравнительно-историческом методе, и на изучении РК самого ДЯЯ. Пока же и лучшие словари ДЯЯ не решаются прибегать к сравнениям лексики ДЯЯ с лексикой языков Северной и Юго-Восточной Азии даже в плане выявления дописьменных заимствований. Лишь новое издание памятников [см. К III; М I, II, III, IV] является отрадным исключением: многие соответствия с алтайскими языками там приводятся в примечаниях. Сравнение ДЯЯ с другими языками ведется лишь небольшим кругом энтузиастов — лингвистов разных стран. Если вкратце суммировать их достижения на сегодня, можно сделать вывод, что ДЯЯ не был изолированным языком ни по своей лексике, ни по чертам фонетического и грамматического строя. Учет звучания и значения корней других языков, общих с корнями ДЯЯ, дает возможность установить родство и между теми корнями ДЯЯ, которые могли бы показаться мало похожими. В результате лексика ДЯЯ предстает перед нами как система.

Чтобы не посчитать случайное совпадение общей морфемой, нужно сравнивать каждую данную морфему ДЯЯ с ее соответствиями не в одном, а в нескольких языках, где она встречается. («Вероятность случайного звукового совпадения одинаковых по значению морфем... четырех или пяти языков ничтожно мала» [46, 54].) При этом из материалов разных эпох отдается предпочтение более древним. Лишь при отсутствии в «Древнетюркском словаре» (1969) соответствующей лексемы или более близкого к древнеяпонскому значения можно прибегать к словарям современных тюркских языков. Монгольские морфемы берутся прежде всего из средневековых памятников [см. 23; 40] в произношении XIII в., корейские—в произношении XV в. (когда появилось буквенное письмо) [см. 20].

Введение (происхождение ДЯЯ)

§ 1. Общая характеристика

ДЯЯ полисиллабичен: помимо полусотни односложных слов все остальные простые слова дву- и трехсложны, например: kаtа ‘сторона’, tökörö ‘место’, kёburi ‘дым’, musаsаbi ‘белка-летяга’3. Производные и сложные слова могут состоять из нескольких морфем. Состав слога — СV (согласный + гласный) или (в начале слова) V. В слове не допускались стечения ни согласных, ни, как правило, гласных. Аффрикат еще не было.

Уточняющий член предложения предшествует уточняемому. Сказуемое — в конце (как в корейском и других алтайских языках).

Грамматических родов, суффиксов принадлежности, эргативной конструкции, артиклей, изафета нет.

Агглютинативные суффиксы множественности применяются у личных местоимений и крайне редко у имен, обозначающих (почти исключительно) одушевленные предметы. Это общая черта с корейским и китайским языками.

Склонение агглютинативное, но гласный суффикса не изменяется под влиянием гласного корня — сингармонизма нет. Однако многие корнеслова огласованы одинаково, что, очевидно, свидетельствует о наличии гармонии гласных в протояпонском языке (далее ПЯЯ). Подлежащее главного предложения большей частью и прямое дополнение в половине случаев оставались неоформленными.

Спряжение глаголов флективно-агглютинативное. Они спрягаются по наклонениям, временам, залогам и видам в основном синтетически (при помощи внешних флексий и суффиксов). По лицам и числам они не изменяются. Существуют и вежливые формы глаголов. Глаголы и прилагательные имеют особые флексии, указывающие на их синтаксическую позицию (определительную, заключительную, срединную) и суффиксы, выражающие характер связи сказуемого придаточного предложения с главным (одновременность, уступительность и т. п.).

3 Можно полагать, что четырех- и пятисложные слова являются производными или сложными, например: аtаrаsi ‘новый’ (si — словообразовательный суффикс многих прилагательных). См. § 18.

§ 2. Распространение ДЯЯ

Носители диалектов ДЯЯ проживали на острове Тукуси (ныне Кю:сю:), южную часть которого занимали племена Раjаtö/Раjаpitö и Kumаsö, видимо малайского происхождения, и в юго-западной части самого крупного острова архипелага (ныне Хонсю:). На северном большом острове (нынешнем Хоккайдо:) и на северной части Хонсю: проживали племена Еbisu/Еmisi (айну?).

Археологи почти не находят в Японии палеолитических стоянок [см. 45, 7]. Неолитическая культура получила название дзë:мoн (букв, ‘веревочные узоры’) по орнаменту, характерному для ее керамики. Носители этой культуры, проживавшие на Японских островах в течение нескольких тысячелетий, занимались охотой, рыболовством, собирательством; из домашних животных у них были только собаки [см. 45, 52].

«Население каменного века Японии по расовым признакам отличалось от всех ныне существующих народов» [45, 102]. Судя по скелетам, древние обитатели Японии состояли из нескольких племен. Айну относились к одному из их антропологических типов, но не к самому характерному. В целом эти племена были менее монголоидны, чем нынешние японцы.

С острова Тукуси на рубеже нашей эры и позже на них надвигались монголоидные племена — носители культуры Яёи (название дано по месту раскопок: микрорайон Яёи в г. Токио), имевшие лошадей, коров, обрабатывающие металлы. Их материальная культура близка к культуре Древней Кореи, через которую они должны были пройти, следуя с азиатского материка с севера на юг [см. 45, 42]. В самом начале нашей эры они занесли на острова земледелие. Согласно антропологическим данным, только они могли быть предками современных японцев, хотя участие аборигенов в отдельных местностях не исключается [см. 66, 38—39].

§ 3. Роль языка айну

Айну принадлежали к другой расе. Древние японцы описывают их как бородатых людей с глубоко посаженными глазами. У них есть складка на веках, которой нет у народностей монгольской расы [см. 38, 10—50]. И по фонетическому и по лексическому составу язык айну сильно отличается от ДЯЯ: он имеет много слогов типа СVС, а следовательно, и стечения согласных в слове. В десяти обследованных диалектах айну [см. 33] много слов начинается на r-, чего в ДЯЯ и других алтайских языках совершенно не было. Глухие и звонкие фонологически не различаются. Наконец, общие с ДЯЯ слова хотя и есть, но для языков, которые находились в непосредственном контакте много веков, их количество не так уж велико. Видимо, айну — язык, который не только не родствен японскому, но не выступал даже в качестве языка-субстрата. Однако на топонимию (особенно севера Японии) айну оказал большое влияние.

Что же касается прочей лексики языка айну, сходной с японской, то по крайней мере часть ее является заимствованной из японского: ДЯ4 sipo > aйнy sippo ‘соль’; mesi > aйнy mеsi ‘вареный рис’; ko > aйнy ‘мука’; sakë > aйнy sаkе ‘сакэ’; tuti ‘зeмля’ > aйнy tоу ‘обработанное поле’, ‘земля’ (вообще); iрi ‘вареный pиc’ > aйнy iре ‘еда’; pasi > aйнy раsuу ‘палочки для еды’; kuрар- ‘держать во pтy’ > aйнy kuрара ‘кусать’ (сохраняется древнеяпонский глагольный суффикс -ар-) и др.

К древнейшим общим словам я отнес бы следующие: nöbоr-u ‘подниматься’ (nöbо-s-u ‘пoднимaть’) ~ aйнy nupuri ‘гора’; no/nu- ~ айну nuр ‘поле’ (необрабатываемое); роr-u ‘рыть’, pora ‘пещера’ ~ айну pora ‘пещера’, ‘берлога’; nаgi ‘штиль’ ~ айну nау ‘болото’; sоrа ~ айну nisоrо ‘небо’; me ~ айну mаt ‘женщина’ (синоним menoko < яп. me-no-ko); te ~ айну tеk ‘рука’ (вся); kара ~ айну kар ‘кожа’; pone ~ айну pone ‘кость’; ~ aйнy kеnuma ‘волосы на теле’ [при numa ‘волосы’ (вообще)]; ~ айну setur ‘спина’; kаk- ~ айну kiki ‘скрести’; kurе ‘сумерки’ ~ айну kur ‘тень’; ‘тело’ ~ айну mim ‘мякоть рыбы’: kuр- ‘есть’ ~ айну ku ‘пить’; nöm- ‘пить’ ~ айну ni/num ‘сосать’; kаmu/kаmï ‘бог’ ~ айну kаmuу ‘бог’, ‘медведь’ и др. [см. 33].

Хотя старых письменных памятников на языке айну нет, в пользу отнесения этих слов к более древнему общему слою, чем «культурные слова», заимствованные из японского в айнский, говорит и их неполная семантическая и фонемная общность (за тысячелетия их значения должны были несколько разойтись; у сравнительно новых заимствований этого не произошло).

Ряд айнских слов, хотя и обладает некоторым сходством с японскими, имеет более близкие соответствия в малайском, корейском и других языках. Так, айну аре ‘огонь’ ~ индонез. арi (ср. ДЯ ); айну kоtаn ‘деревня’ (как в Си-котан — названии одного из Курильских островов) ~ индонез. ( < caнcкp.) kоtа ‘город’, халха хот < мoнг. kоtо (ср. ДЯ роtöri ‘сторона’, ‘край’); айну papus ~ пpoгoypaл. pe(p)t ‘губа’ (ср. ДЯ kuti-biru).

В целом старых общих слов сравнительно намного. Кроме того, они чаще всего явтяюгся достоянием не только данных двух языков. При изучении таких слов надо учитывать, как звучат и что означают их соответствия в других языках.

4 В дальнейшем при сопоставлении со словами других языков помета ДЯ обычно не предшествует словам древнеяпонского языка, если они приведены на первом месте.

§ 4. Черты, общие с алтайскими языками

Урало-алтайская теория происхождения ДЯЯ, подкрепленная антропологическими и археологическими данными, базируется на большой типологической и материальной общности ДЯЯ с корейским, тунгусо-маньчжурскими, монгольскими и тюркскими языками. Это проявляется в наличии многих общих фонетических явлений, в сходном строении предложений и одинаковом порядке их членов, в существовании многих близких грамматических конструкций и во все увеличивающемся количестве обнаруженных общих морфем (в том числе и служебных).

Фонетически все эти языки объединяет: полисиллабичность слова, а зачастую и корня (в отличие от синитических, т. е. китайско-тибетских, тайских, вьетнамского с их односложными корнями), отсутствие стечений согласных в начале и исходе слова (в отличие от индоевропейских, нивхского, старотибетского), гармония гласных (в разной степени), отсутствие (в исконных словах) начального r-, а в подавляющем большинстве алтайских языков и l- (в отличие от синитических, индоевропейских и айну), переход i первого слога в а (или в другой гласный) под влиянием гласного второго слога (так называемый перелом гласного i) и т. п.

Исчезновение гармонии гласных в отдельных алтайских языках обычно объясняется влиянием других языков (например, таджикского на узбекский и т. п.). То же можно предположить и для древнейшего этапа ДЯЯ. Отсутствие начальных звонких в ДЯЯ находит себе параллель в корейском и в ряде тюркских языков. Противопоставление звонких и глухих в середине слова, отсутствующее в корейском и айну, есть в монгольских, тунгусских и в некоторых тюркских языках.

По  грамматическому  строю (особые срединные и причастные формы, условно-временные и уступительные деепричастия и т. п.) ДЯЯ сближается с алтайскими языками. Всем этим языкам свойственна агглютинативная суффиксация при склонении. Спряжение глаголов в ДЯЯ в основном флективное (т. е. корень глагола без внешней флексии, как правило, не употребляется), хотя некоторые флективные формы могут в свою очередь принимать агглютинативные суффиксы. Глаголы ДЯЯ не имеют личных окончаний, как и глаголы корейского, маньчжурского, халха, т. е. других языков, находящихся на юго-восточной окраное алтайского ареала. И тут, вероятно, сыграл роль субстрат. Усваивая язык пришельцев, аборигены упрощали его грамматику. Факультативность показателей ряда падежей (кроме пространственных), групповая суффиксация также свойственны многим агглютинативным языкам.

По  лексическому составу  ДЯЯ имеет много сходного с корейским и другими алтайскими языками. Сходны названия частей тела [см. 12, 127—128], явлений природы [см. 12, 129], цветов (черного, белого, красного), ряда животных и растений, орудий и оружия, одежды и способов ее изготовления, названия действий и качеств. С корейским ДЯЯ имеет свыше 300 общих корней [см. 38; 20], со среднемонгольским — 250 [см. 23; 40]. Немало общего обнаружено с древнетюркским, современными тюркскими и тунгусо-маньчжурскими языками. Есть немало корней, общих и с уральскими (финно-угорскими) языками.

Не следует думать, что если бы лексика ДЯЯ целиком восходила к протоалтайскому языку, она должна была бы сохраниться в ДЯЯ полностью. Как показал Свадеш, каждое тысячелетие выпадает и заменяется другими корнями 19% основного словарного фонда. Следовательно, количество общих элементов в языках разных семей, даже восходящих к общему предку, не может превышать нескольких сот. Так, в тохарском языке найдено 670 индоевропейских корней.

Почему же до сих пор ЯЯ преподается и изучается как изолированный, чьи родственные связи в лучшем случае объявляются недостаточно изученными? Дело в том, что общность некоторых типов морфем не может служить убедительным доказательством генетического родства языков.

1. Звукоподражательные слова могут быть сходны по звучанию и значению. Но это еще не говорит об их общем происхождении, так как, подражая одинаковым звукам в природе, предки японцев и других народов могли подобрать для их передачи похожие комплексы звуков независимо друг от друга: tа-tаk-u ‘стучать’ ~ индонез. tuk, рус. тук-тук; tödörö-ni ‘грохоча’, ‘гремя’ ~ хак. mадыра- ‘трещать’, ‘грохотать’, тоғдыра- ‘греметь’; iki ‘дыша’ ~ нивх. ыкыкы ‘тяжело дышать’; suр- ‘сосать’, susur- ‘прихлебывать’ ~ фин. suu ‘рот’, халха сүү(н) ‘молоко’, тюрк. sur sur öp- ‘схлебывать’, индонез. susu ‘соски’ и т. п. Но звукоподражания могут быть и древнейшими общими элементами у родственных языков. К тому же они редко заимствуются. Их сходство объясняется наличием сходных фонем и их сочетаний в разных языках, что является элементом типологической общности. Есть и вовсе несходные звукоподражательные слова. Так, соответствия для ДЯ роtötögi-su ‘кукушка’, kigisi ‘фазан’ тюка не найдены.

2. Так называемые дескриптивные (образоподражательные) слова, обозначая предметы по их форме и внешнему виду, могут быть близкими по звучанию и значению в языках разных семей: kubi ‘шея’ ~ тур. kubur ‘длинный сосуд в форме цилиндра’, ‘длинный и тонкий, как труба’, бур. губи-гар ‘продолговатый и прямой’, ‘с длинным вытянутым корпусом’, индонез. gubаh ‘нанизывать (бусы)’, ‘связывать (в гирлянду)’, коми гум ~ ‘полый стебель’, удм. гумы ‘полый стебель растения’, ‘все похожее на полый цилиндр’, индонез. kеbuk ‘полая деревянная (или бамбуковая) трубка’, осет. k’ubаl ‘шея’, ‘голова’ («относится к группе слов звукового типа kbl, обозначающих круглое» [43]), нем. Корf ‘голова’; kukï ‘стебель’ ~ удм. кук ‘нога’, ‘лапа’, ‘ножка’, индонез. kаki ‘нога’, kuk ‘хомут’, kuku ‘ноготь’, ‘коготь’, рус. коготь и др. (звуковой тип kVkV/kVgV обозначает согнутое, гнущееся).

Признание наличия дескриптивных слов, общих для многих языков (см. § 11), в корне меняет подход к сравнению их лексики. Различия между корнями языков разных семей оказываются меньшими, чем ранее полагали.

3. «Культурные слова» (наименования орудий, сельскохозяйственных растений и животных, тканей, видов вооружения, металлов) могут заимствоваться вместе с самими предметами, которые они обозначают. Поэтому наличие общего слоя культурных слов также не доказывает родства языков (хотя часть их может быть и исконно общей). Однако пути распространения таких слов в дописьменную эпоху представляют большой интерес. Хотя возможность заимствований в принципе никто не отрицает, конкретно признаны лишь немногие заимствования из китайского и санскрита: uma < дp.-кит. *mra ( ~ монг. морин > pyc. мерин), кор. маль ‘лошадь’; umё < cp.-кит. mu̯аi ‘слива’; kаmi ‘бyмaгa’ < cp.-кит. *kam (簡) ‘бамбуковая дощечка (для записей)’; saje < cp.-кит. sаi ‘игральные кости’; sami < кит. < caнcкp. s′rаmаnеrа (или согд. sаmаnа [см. J, 340]) ‘послушник’; tapu < кит. [卒]塔婆 ( < caнcкp.) ‘пагода’, ‘обелиск’ (СЯ tо:); pati < caнcкp. pа:trа ‘патра’ (миска нищего монаха) и др.

Между тем легко показать, что, например, сельскохозяйственная терминология (в особенности древнейшая) пришла в Японию из алтайских языков и частично из языков Юго-Восточной Азии: mugi ‘злаки’ ~ тюрк. budɣаi, монг. buꜧudаi, кор. миль ‘пшеница’, маньчж. мучжи ‘ячмень’, нанай муди ‘овес’ (ср. тагал. munggо ‘бобы’); apa ‘чумиза’ ~ тюрк. аrра ‘ячмень’, мари арва ‘мякина’, тагал. ара ‘шелуха зерна’ (ср. кор. аль ‘зерно’, ‘икринка’); inе/inа- ‘рис (на корню)’ ~ тагал. hinоg ‘спелый’, кор. u- ‘рисовый’, илокано innароу ‘сваренный рис’ (ср. индонез. idjо ‘покупать рис на корню’, татар. иген ‘хлеба’, коми ид ‘ячмень’); kömё ‘рис в зерне (очищенный)’ ~ тюрк. kömäč ‘лепешка, выпекаемая в золе’, вьетн. cớm ‘вареный рис’; рijе ‘куриное просо’ ~ кор. nхu ‘просо’, цоу (на Тайзане) fïеsï ‘очищенный рис (или просо)’, тюрк. üjür ‘просо’; kаbu ‘репа’ ~ тагал. kаbuti ‘гриб’, тюрк. čаɣmur ‘репа’ (ср. рус. кабач-ок), индонез. gаmbаs ‘кабачок’ (дескриптивное слово, название дано по округлой форме); suk- ‘пахать’, ‘чесать’, suki ‘лопата’, плуг’ ~ маньчж. сухэ ‘топор’, индонез. sungkаl ‘лемех’, тюрк. suqï- ‘щекотать’, татар. сука-лау ‘пахать’ (ср. чув. суха, рус. соха); аzе ‘валик (на поле)’, ‘межа’, маньчж. ачань ‘место, где сходятся горы’, ‘межа’, тюрк. özäk ‘узкий проход в горах’, осет. аrаеn/аwаеzае ‘межа’; ‘поле (заливное)’ ~ кор. mma ‘земля’, коми ты ‘поле’; раtа ‘поле (суходольное)’ ~ ср.-кор. рhаt ‘поле’, индонез. раdаng ‘равнина’, ‘поле’, алт. *pata ‘поле’, драв. *pa:t(t)V ‘участок земли’, и.-е. *pet(H)- ‘широкий’, ‘расстилаться’, халха, бур. атар ‘целина’, тагал. раtаg ‘ровный’, ‘гладкий’ и др.

При сравнении таких слов нужно брать их не поодиночке, а целыми комплексами, учитывая, что при заимствовании, например земледелия, в язык входит не одиночный термин, а целая группа их.

Сравнительно-исторический метод требует установления строгих фонетических соответствий между языками: каждый, звук в словах одного языка должен находить одинаковое соответствие в сравнимых словах другого языка по крайней мере в идентичных позициях. Во многих языках происходит переход p- > f- > h- > 0- (ноль звука). Современный японский в этом; плане можно назвать h-языком, ДЯЯ будем считать p-языком, хотя процесс спирантизации р- (p- > F-), возможно, уже начинался. Лишь в старых монгольских памятниках находим h- (в монгорском, маньчжурском, венгерском f-). В других монгольских языках начальное h- уже исчезло, как и в некоторых тюркских (в языках, где были начальные звонкие, ДЯ р- могло соответствовать b-). Индонезийский, тагальский, корейский, айну, нанайский, уйгурский, хакасский, чувашский, финский, коми, марийский и др. сохраняют древнее р-. А начальное h- в малайских языках соответствует нулю согласного в японском [см. 37, 179]: аmё ‘дождь’ ~ тагал. hаmóg ‘роса’, тюрк. jаmɣur/jaɣmur, маньчж. ага ‘дождь’; аm- ‘плести’, аmi ‘сеть’ ~ тагал. hаbi ‘тканье’, индонез. аmbаi ‘верша’, аmbаl ‘ковер’, тюрк. аv ‘сети’, и.-е. аu- ‘сплетать’, ‘ткать’, эск. амуг’ак’ук’ ‘выбирает из воды рыболовную снасть’ (ср. кор. кымуль ‘сети’); ura ‘гадание’ ~ тагал. hulа ‘гадание’ (ср. тюрк. ïrïm) и т. п.. Следовательно, мы можем приравнивать ДЯ р- (ныне h-) ко всем соответствиям в современных языках, если знаем, что они восходят к р- или b-: раsi/раzi ‘конец’, ‘начало’ ~ тюрк. bаš, хак. пас ‘голова’, ‘вершина’, ‘начало’; раgi ‘нога’, ‘голень’ ~ эвенк. халган, сол. алган ‘нога’, нанай палган ‘ступня’, кор. раl, эрзя пильге ‘нога’ (ср. тагал. paa и тох. В раi).

Значит, ДЯЯ, не имевший конечных согласных, сохранял только начальнослоговые: ДЯ pagi < ПЯ *palgen; рi ‘солнцe’ < ПЯ *pit [ ~ кор. пит ‘цвет’, ‘свет (солнца)’, удм. пишты-’светить’ (о солнце)].

§ 5. Субстрат — малайско-полинезийские языки

Малайско-полинезийские языки имеют общие черты не только с ДЯЯ, но и с урало-алтайскими языками. У них тоже нет грамматических родов, они полисиллабичны, не имеют стечений согласных в начале и исходе слов. Как и в ДЯЯ, в них есть много имен, лишенных словообразовательных аффиксов. Е. Д. Поливанов находил, что наличие музыкального ударения является общей чертой для японского и тагальского [см. 55, 246]. Множественность имен в ряде малайских языков также большей частью остается невыраженной. И вообще факультативность ряда грамматических категорий в этих языках соответствует в общем положению в корейском и ДЯЯ. В малайских языках находят и агглютинацию. Роль редупликации (для выражения множественности, видовых значений и т. п.) велика.

Но значительны и отличия от ДЯЯ: 1) сказуемое находится перед подлежащим или следует непссредственно после него; 2) определение следует за определяемым (как и в других языках Юго-Вссточной Азии — кхмерском, вьетнамском, тайском, частично в бирманском); 3) префиксация играет бо́льшую роль, чем суффиксация; 4) многие глаголы формально не отличаются от имен (как и в синитических языках); при присоединении префикса чередуется нередко начальный согласный корня: тагал. sаk-sák ‘поножовщина’ — mа-nаk-sák ‘вонзить’, ‘ранить (убить) ножом’. Однако озвончение начального глухого второго компонента сложного слова в ЯЯ можно рассматривать как разновидность такого чередования.

В ДЯЯ префиксов было больше, чем в последующие эпохи. Е. Д. Поливанов находил у ЯЯ общий с языками Филиппин префикс mа- [см. 55, 143—144], обозначающий в ЯЯ интенсивность качества, а в тагальском образующий прилагательное от имени. Но mа- — кор. мэн- ‘самый’, бур. мун ‘истинный’, ‘настоящий’, коми mеd- ‘наи-’ (приставка превосходной степени), тюрк. еꜧ ‘самый’ (ср. mаg- ~ тюрк. еŋ- ‘сгибать’, т. е. ДЯ m- ~ тюрк. 0-). В эвенкийском языке эта морфема употребляется суффиксально: -ма — суффикс имени прилагательного, -мама ~ суффикс, усиливающий степень качества. В ДЯЯ суффиксально употребляется служебная морфема -rаsi ‘видимо’ ~ индонез. rаsа ‘чувство’, ‘как будто’, ‘по-видимому’ (см. § 49).

Как бы то ни было, отличия в строе не служат препятствием для проникновения лексики из одного языка в другой, в том числе и в дописьменный период. К субстратным малайско-полинезийским словам в ДЯЯ можно отнести: tарё ‘тапа’ (ткань из луба коры бумажной шелковицы) ~ полинез. tара (ср. тюрк. tер- ‘пинать’, ‘молотить’, что соответствует технологии изготовления ткани из куска коры); tарu-s- ‘повалить’ ~ индонез. tарuk ‘бить по лицу’, tарung ‘бить’, ‘колотить’, тюрк. töрü-lä- ‘бить по голове’, töрün ‘вниз’; tаbi ‘раз’ ~ монг. dаb-qur ‘раз’, ‘слой’, ‘этаж’, индонез. tubitubi ‘неоднократно’, ‘снова и снова’; tаgit-i ‘бурное течение’ ~ тагал. tаgistis ‘капание’, ‘капель’, кор. чагыль-чагыль — звукоподражание (о бурлящей густой жидкости), тюрк. čαɣila- ‘шуметь’, ‘журчать’; sаjа ‘стручок’, ‘ножны’ ~ индонез. sаjа ‘чашка из скорлупы половины кокосового ореха’, эвенк. сая ‘соединение пальцев у основания’, ‘щель между копытцами (оленя)’; sаwо ‘шест’ (для отталкивания с лодки) ~ тагал. sаgwаn ‘весло’, тайск. сау ‘трость’, ‘палка’, ‘шест’, халха саваа ‘палка’, фин. sаuvа ‘посох’, ‘палка’; sаgа-si ‘крутой’ (о горе) ~ индонез. sаgаng ‘наклонный’, ‘пологий’; saka ‘наклон’, ‘скат’, ‘гребень (петуха)’ ~ тюрк. sаqа ‘подножие горы’, тагал. sаkа ‘пахотное поле’, фин. säkä ‘загривок’, ‘холка’; sаr- ‘уходить’, ‘оставлять’, ‘покидать’ ~ индонез. sаrаk ‘расставшийся’, ‘расставание’, тагал. sаlin ‘перемещение’, кор. sal-/sïl- < cp.-кop. sоl- ‘исчезать’, халха сала-лт ‘разлука’ и др.

Как и население других крупных островов земного шара, древние японцы говорили на языке пришельцев. Языки-субстраты оказывают в таких случаях влияние в основном на фонетический строй. Судя по отличиям ДЯЯ от других алтайских языков, субстрат обладал следующими особенностями:

1) r и l не различались фонологически (ср. корейский, в котором эти звуки являются позиционными вариантами одной фонемы);

2) дифтонгов и аффрикат не было;

3) состав слога — СV или V;

4) в слове не было ни стечений согласных, ни стечений гласных;

5) в отличие от айну и корейского звонкие согласные были особыми фонемами, хотя в анлауте они не встречались.

Из языков западной части Тихоокеанского бассейна в наибольшей степени этими особенностями обладают полинезийские языки. Но заселение полинезийцами Гавайских и других островов центральной части Тихого океана относят к эпохе после IV—V вв. А племена — носители культуры дзë:мoн жили на территории нынешней Японии за несколько тысяч лет до нашей эры. Значит, они не могли быть полинезийцами. В условиях каменного века они не могли еще сложиться в народность. Каждое из племен должно было говорить на своем племенном языке. Следовательно, можно предполагать, что был не один язык-субстрат, а несколько, хотя и родственных между собой. Они влияли на формирование различий между диалектами ДЯЯ.

До сих пор считалось, что малайско-полинезийский и урало-алтайский слои лексики ДЯЯ никак не связаны между собой. С этой точки зрения и я критиковал малайско-полинезийскую теорию происхождения ДЯЯ [см. 12, 118—122]. Однако факты говорят о том, что в этих языковых семьях есть немало слов общего происхождения. Если ставить перед собой задачу выявления общих морфем (значения которых могут несколько видоизмениться в том или ином языке), надо сравнивать не названия предметов, а именно морфемы. Если же исследуют вопрос о том, насколько разошлись те или иные родственные языки, когда примерно это произошло, обычно сравнивают названия ста (или двухсот) наиболее древних предметов, действий и качеств.

М. Свадеш установил, что за 1000 лет заменяется около 19% таких слов. Два языка, разошедшиеся 1000 лет тому назад, имеют около 66% общих слов основного словарного фонда, разошедшиеся 2000 лет тому назад — 44%. Такие лексико-статистические подсчеты показали, что «начало дивергенции тагальского и индонезийского языков восходит примерно к III—V вв. н. э.» [51, 103]. Сравнение в этом плане ДЯЯ с современным языком Токио показало, что разрыв между ними должен составить около 1200 лет [см. 19, 60], что примерно соответствует историческим данным. Расхождение между диалектом острова Окинава и диалектом Kë:тo произошло 1450—1700 лет тому назад [см. там же].

Если предположить, что айну — язык, родственный японскому, то они должны были разойтись 7000—10000 лет тому назад [см. 19, 61], что, конечно, невероятно, так как в то время носителей культуры Яёи (а возможно, и предков айну) еще не было на Японских островах.

Таким образом, метод Свадеша позволяет получить сведения о времени расхождения заведомо родственных языков. Как считал и сам Свадеш, этот метод не может служить средством установления (или отрицания) родства. Для этого исследуются общие морфемы, даже если их значения настолько разошлись, что они уже не называют один и тот же предмет: ДЯ ‘волосы’ О:нo сопоставляет с тур. kıl ‘волосы’ (не на голове). Но привлекая еще монг. qilgа-sun, эвенк. килага-хун ‘конский волос’, тагал. kiling, кор. кальги ‘грива’, тагал. kilау ‘бровь’, эвенк. кела-ман ‘ресница’, мы видим, что слова малайских языков оказываются иногда ближе к алтайским, чем японские: аri ~ эвенк. ири-кта/яра-кта, тюрк. kаrïnčа, индонез. kаrеnggа ‘муравей’. Нередко корни этих языков одинаково близки между собой: оr- ‘ткать’ ~ тюрк. ör- ‘вязать’, ‘плести’, кор. о[ль]к- ‘наматывать’, ‘связывать’, индонез. оlоk-оlоk ‘вышивание’; aruk-/arik- ‘ходить’ ~ монг. аlqum ‘шаг’, фин. jаlkа ‘нога’, тюрк. аrqïš ‘караван’, ‘гонец’, индонез. аrаk ‘шествие’ (в малайских языках сочетание согласных устраняется вставкой гласного); kudаk- ‘разбивать’, kudu ‘отбросы’, ‘отходы’ ~ тагал. kudkоd ‘растирание в порошок’, ‘помол’, удм. кыд ‘отруби’, ‘шелуха’, тув. куду-рук ‘хвост’, ‘охвостье’ (остатки от обработки зерна).

Однако даже при полном совпадении звучания и значения два слова из разных языков можно признать общими по происхождению лишь в том случае, если каждая фонема слова одного языка имеет то же соответствие еще хотя бы в нескольких словах другого языка. Надо учесть и словообразовательные особенности. Так, например, сопоставляя ДЯ susum-’продвигаться вперед’ с его аналогами, надо сначала установить роль редупликации (полной и неполной, см. § 14), иметь в виду, что не во всех языках su будет удвоено. Зная, что -m- нередко можно рассматривать как глаголообразующий формант ДЯЯ, т. е. как особую морфему, мы также не можем рассчитывать, что найдем -m в сочетании именно с данным корнем в других языках. Таким образом, надо сопоставлять не слова, а лишь их корни:

  • susum- ~ индонез. susung ‘двигаться навстречу’, susul ‘преследовать’, удэ susаg ‘убегать обратно’, маньчж. сосоpо-/sosuru- ‘отступать назад’, тюрк. sučï- ‘прыгать’, ‘скакать’, удм. сузьы- ‘достать’ (до чего-либо), коми су- ‘настичь’;
  • susu ‘сажа’ ~ кор. сут [ < sus (SМ, 208)] ‘уголь’, бур. сусал ‘головешка’, удм. су ‘сажа’, коми сусан ‘грязнуля’, фин. susi ‘уголь’;
  • susuk- ‘мыть’ ~ тюрк. suq/sоq- ‘погружать в жидкость’, susɣаq ‘черпак’, susïq ‘ведро’, индонез. susuk ‘канал’;
  • suk- ‘расчесывать’ ~ тагал. sukláу ‘расческа’, индонез. sugаr ‘расчесывать (волосы рукой)’, эст. sugа ‘гребень’, тюрк. su- ‘тянуть’ (но удм. согы ‘чесалка’);
  • sukuр- ‘черпать’ ~ эвенк. соко- ‘начерпать’, тюрк. suɣ/sub/suv ‘вода’, индонез. sungаi ‘река’ (ср. sudu ‘черпак’);
  • sudi ‘жила’, ‘линия’ ~ монг. sudа-sun ‘артерия’, маньчж. sudаlа ‘кровеносный сосуд’, тув. судал ‘жила’, индонез. surih ‘линия’ (ср. sudi ‘чистый’, sudut ‘угол’);
  • sur- ‘тереть’, ‘красть’ ~ индонез. suruk ‘пролезть’, ‘скрыться’; тюрк. sürt- ‘втирать’, коми дзурт- ‘точить’, ‘добывать огонь трением’;
  • sunе ‘костный мозг’ ( > CЯ ‘голень’) ~ индонез. sungsum ‘костный мозг’, тюрк. süŋük ‘кость’;
  • sumi ‘уголь’ ~ удм. шум ‘сажа’, тагал. suub-in ‘окуривать’ (ср. халха сүүмий-х ‘становиться тусклым’), коми шом ‘уголь’;
  • sum- ‘жить’ ~ кор. сум ‘дыхание’, эвенк. сумна- ‘биться (о сердце)’, индонез. sumрit ‘стрелять из духовой трубки’;
  • sumi ‘внутренний угол’ ~ кор. сум- ‘прятаться’, эвенк. сумэm- ‘скрывать’, ‘укрывать’, туркм. cyмa:m- ‘скрываться’;
  • sum- ‘проясниться’, ‘стать чистым’ ~ тюрк. süzük ‘прозрачный’, индонез. sumur ‘колодец’, маньчж. sumin ‘глубокий’;
  • sumеrа ‘правитель’ ~ индонез. sumurung ‘привилегированный’, тув. сымыраа-чы ‘колдун’.

Приведенные в очерке сопоставления это лишь часть собранного сравнительного материала. Все они (как это сделано тут для слов на su-) проверены с точки зрения регулярности звуковых соответствий и неминуемых ее нарушений при сопоставлении родственных корней (см. § 11).

Арисака Хидэо высказал мнение о том, что в ДЯЯ было не s, а ). Он отмечает, что знаки, впоследствии применявшиеся для написания слогов , shi, su, shе, , в китайской письменности того времени обозначали слоги, которые имели начальным согласным шипящие, свистящие и аффрикаты, глухие и звонкие, придыхательные и непридыхательные [см. 30, 143]. Однако поскольку ни один японский диалект не сохранил тут мягкой аффрикаты, в начале эпохи Хэйан было, по его мнению, ts [см. 30, 149]. Действительно, алтайские шипящие имеют в ДЯЯ такие же соответствия, как и свистящие. По крайней мере часть тюркских š и č соответствует ДЯ s: тюрк. šïš ‘вертел’ (также ‘oпyxoль’) ~ ДЯ sisi ‘мясо’ (то, что надевается на вертел), sas-u ‘колоть’, ‘пронзать’; тюрк. šu, šü, ču (постпозитивная усилительная частица при повелительной форме глагола) ~ ДЯ -sö (суффикс запретительной формы глагола); тюрк. šоr ‘соленый’ ~ ДЯ siро ‘соль’; тюрк. čïbïq/čubuq ‘прут’, ‘стебель’ ( > pyc. чубук) ~ ДЯ siba ‘кусты’, ‘веточки кустов’, ‘прутья’; тюрк. čim-siz ‘без морщин’ ~ ДЯ siwa ‘морщина’; тюрк. čabaq ‘мелкая рыба’ ~ ДЯ saba ‘скумбрия’; тюрк. čaɣïr ‘молодое вино’ ~ ДЯ sakё ‘водка’, тюрк. či ‘роса’, ‘сырой’, ‘влажный’ ~ ДЯ si-midu ‘чистая вода’ и др.

Правда, есть и другие соответствия. Так, тюрк. č- ~ ДЯ k-: тюрк. čaɣmur ~ ДЯ kabu[ra] ‘репа’ (ДЯЯ использует тут оба способа адаптации слова с конечным согласным: и отбрасывание его, и добавление гласного); тюрк. čal ‘серовато-белый’ ( > pyc. чaл-ыи) ~ яп. kari-рa ‘береза’ (этимологически ‘белое дерево’); тюрк. č- ~ ДЯ t- тюрк. čaq ~ ДЯ töki ‘время’; тюрк. caɣïla- ‘шуметь’, ‘журчать’ ~ ДЯ tagit-’бурно течь’; тюрк. ču:q- ‘пылать’ ~ ДЯ tuk- ‘зажигаться’ и немногие другие.

Если бы ДЯ s действительно произносилось бы , то тюрк. tf (ч) имело бы в ДЯЯ всегда одинаковое соответствие. На самом же деле имеется три соответствия вместо ожидаемого одного, что можно объяснить одной из двух причин: или тюркское č восходит к трем разным звукам, каждый из которых имеет в ДЯЯ свое соответствие, или в ДЯЯ не было шипящих и аффрикат, в результате чего чуждый звук č воспринимался по-разному. Зато тюрк. s всегда соответствует ДЯ s.

Комментаторы «Maнъë:cю:» принимают и для VIII в. произношение tsa, tsu, tsо (вместо sa, su, sо) при si, [см. М I,. 32—33]. Но те, кто занимается сравнением с другими языками, восстанавливают sa, si, su, sе, sо. Дело в том, что полинезийским языкам шипящие чужды. Думается, что под влиянием языков-субстратов ПЯЯ утратил шипящие и аффрикаты, если они у него были.

Фонетика и фонология

§ 6. Система согласных фонем

Согласные противопоставляются по месту и способу образования. Несонорные согласные различаются и по звонкости/глухости. Перед i согласные, должно быть, палатализовались, но это давало лишь позиционный вариант. В отличие от корейского и китайского противопоставления по придыхательности/непридыхательности нет. Лабиализованные согласные появились позже [см. 58, 313].

Судя по силлабическому письму, согласных фонем было 13.

k—g s—z t—d р—b
n m
j r w

Сонанты n, m, j, r, w фонетически — звонкие, а фонологически — нейтральные, так как в ЯЯ они не имеют глухих соответствий (ср. бирманские сонанты). Так, в анлауте звонкие не встречались, но сонанты (кроме r) нередко начинают собой слово. Лишь в немногих недавних заимствованиях из китайского (далее — канго) и санскрита это правило нарушалось: bipa (J, 620) ‘чeтыpex(пяти)cтpyнный музыкальный инструмент’; bаramoni (М, 3856) ‘брахманы’ ( < caнcкp. brаhmаnа); gаkï (М, 608) ‘голодный черт’( < кит. < caнcкp.); dаniwоti (М, 3847) ‘жертвующий на храм’ ( < caнcкp. dānараti) и немногие другие. Но bаké (J, 574) ‘способ’, ‘умение’ не канго и среди древнеяпонских слов выглядело аномалией.

Слова, которые позднее стали произноситься с начальным звонким, или вообще не зафиксированы в памятниках VIII в., или еще начинались с глухого: рuti ‘пегий’ (о лoшaди) > НЯ buti; tödö ~ звукоподражание (о стуке, тoпoтe) > НЯ dоndon; töjöm-u ‘разноситься’ (о звyкe) > НЯ dоjо-mеk-u; kama > НЯ gаma ‘рогоз широколистный’; sаma ‘вид’ > НЯ zаma ( ~ тагал. sаmâ ‘зло’).

Даже ономатопоэтических слов, начинающихся на звонкий, было очень мало. На b-, d-, g- начинались лишь постпозитивные частицы и суффиксы (-bаkаri ‘только’, ‘около’, -dаmï ‘примерно’, -götö ‘подобно’, -götöni ‘каждый’), суффикс притяжательного падежа -gа, восклицательная частица -zö (чаще -sö). Это объясняется правилом ЯЯ: начальный глухой второго компонента сложного слова озвончается, если во втором компоненте нет другого звонкого (наличие сонанта не препятствует озвончению глухого): jаmаtögötö ‘японское кото’ (шестиструнный музыкальный инструмент), jаmаdöri ‘крупный фазан’ (букв, ‘горная птица’), рibаrа ‘роща кипарисовика’, wаsаsаzаkё ‘молодое сакэ’. Такое озвончение имеет место только в том случае, если первый компонент по смыслу определяет второй. В копулятивных композитах, например titiрара ‘отец и мать’, озвончения нет. Нет его и в сложных глаголах: kаkitör- ‘нарисовать’ и т. п.

Озвончение начального глухого сигнализирует о появлении единого сложного слова. Значит, это не чисто фонетическое явление, не просто «обретение голоса» под влиянием соседних гласных при попадании глухого в интервокальное положение. Однако иногда озвончение отсутствует без видимых причин: jаkаrа ‘семья’ ( ‘дом’), хотя в других сложных словах с тем же вторым компонентом озвончение есть: раrаgаrа ‘братья и сестры’ (раrа ‘живот’), ugаrа ‘семья’ (umi ‘рождая’), tömo-gаrа ‘друзья’ (-kаrа ~ эвенк. калан/халан ‘род’, монг. qаri ‘род’, ‘племя’, нивх, кал ‘род’, мари, удм. калык ‘народность’, яв. kuli ‘род’, ‘племя’, тюрк. qаlïn ‘многочисленный’, ‘стая’, ‘толпа’).

В ПЯЯ -r- и -l- должны были быть разными фонемами. Об этом можно судить по соответствиям в других языках. Так, в -kаrа '-r- < -l-, но в kara-ni ‘по причине’, ‘от’, ‘из’ находим -r- < *-r- ( ~ маньчж. карань ‘поэтому’, мари кӧра ‘из-за’, ‘ради’).

ДЯ n- может соответствовать n- в корейском, монгольских, тунгусо-маньчжурских и малайских языках: ‘земля’ ~ маньчж., удэ на, нан. на: ‘земля’, эск. на ‘место’, ‘местность’, тайск. на: ‘поле’, ‘земли’; nеgï/nеgu-ru ‘молиться’, nеgï ‘жрец’ ~ эвен. нэнги- ‘молиться’, эвенк. нэнгэ- ‘наклониться’, ‘молиться’, тув. нэгэ- ‘требовать’ ( < мoнг.), халха нэхэ- ‘требовать’, ‘домогаться’, бур. нэнгэ- ‘наклоняться’; ni ‘ноша’, ‘вьюк’ ~ ср.-кор. ni- (SМ, 33) ‘нести на голове’, ительм. niŋ ‘груз’, эвенк. ини: ‘наспинная ноша’, ‘вьюк’, коми, удм. ну- ‘нести’; nör-’возглашать’, ‘ругать’ ~ кор. норэ ‘песня’, эст. nori- ‘повздорить’; nurе/nuru-ru ‘промокать’, ‘намокать’ ~ эвенк. нурэ ‘грязь’, халха норо- ‘мокнуть’, коми нюр ‘болото’, мари норик ‘сырой’, ‘влажный’.

Однако в тюркских языках незаимствованных слов с начальным n- крайне мало: nа-ni ‘что?’ —тюрк, ‘что?’. Во многих других случаях ДЯ n- соответствует тюрк. -j: na ~ тюрк. jеr ‘земля’, nör- ~ тюрк. jur-lа- ‘петь’ [ср. 38, 170]. В корейском утрачено начальное n- перед i: i- ‘нести на голове’. ДЯ и другие языки, сохраняющие n-, отражают общеалтайское *n-. тюрк. j- ( < *n) — относительно новый звук.

В ряде корней ДЯ n- соответствует l- в тех языках, которые его имеют: nаmi ‘волна’ ~ маньчж. наму ‘океан’, эвен. нам/лам ‘море’, эвенк. ламу ‘море’, и.-е. *la:ma: ‘лужа’, ‘болото’, фин. lаmрi ‘пруд’, халха намлза-х, индонез. lаmbаi ‘колыхаться’, тагал. lаmbоg ‘плеск’, тайск. нам ‘вода’; no (M, 839); nu (М, 837) ‘целина’ ~ айну nuр ‘поле’, кор. нон ‘рисовое поле’, эск. ну-на ‘земля’, ‘местность’, ‘страна’, но удм. луд ‘поле’, ‘дикий’; nup- ‘шить’, ‘прэшивать’ ~ эвенк. лупа-’вонзить’, кор. нуби ‘стежка’ (одеяла и т. п.), нивх, нух ‘игла’, эск. нувун ‘ушко’, ‘иголка’. Такое ДЯ n- восходит к *l-.

То, что часть ДЯ n- соответствует тюрк. j-, не означает, что тюрк. j- всегда соответствует ДЯ n-. Напротив, в большинстве случаев ДЯ j- соответствует тюрк. j-: ‘дом’ ~ тюрк. jар- ‘строить’; jаk- ‘жечь’ ~ тюрк. jаq-tur- ‘зажигать’, маньчж. яха ‘жар от угольев’; jаgаtе ‘возле’, ‘близко’ ( > ’вcкope’) ~ тюpк. jaɣ- ‘приближаться’; jаma ‘гора’, ‘лес’ ~ тур. уаmaç ‘склон (горы)’, коми ямас ‘полоса земли, обнажившаяся при спаде паводка’, эвенк. я:нг ‘сопка’, ‘безлесная гора’, коряк. янгъянгай ‘гора’. Однако древнетюркское j- соответствует ж (дж) казахского и киргизского языков. Очевидно, что и древнеяпонское j- соответствует ж в киргизском и казахском языках: jаri ‘копье’ ~ кирг. жар- ‘колоть’.

В тагальском и малайском языках слов с начальным j- ( = y-) мало. ДЯ jаbu ‘чаща’ ~ тагал. уаbоng ‘буйный рост’, тюрк. jаbа ‘дикий’(?) (может быть, ‘лесной’?), ср. коми яг ‘сосновый лес’; jugаm- ‘быть кривым (изогнутым)’ ~ тагал. уukô ‘нагибание’, ‘сгибание’, тюрк. jükün- ‘поклоняться’, ‘кланяться’; jör-’приближаться’ ~ тюрк. jоr- ‘идти’,’ходить’, тагал. уurаk ‘топтание’, ‘топание’, бур. ерэ- ‘приходить’, ‘приезжать’.

ДЯ m- соответствует m- в других языках, например: ma ‘свободное место (время)’ ~ протоур. ma ‘земля’, эск. ма ‘обширное пространство’, маори ‘место или пространство’; mаk-аr- ‘уходить’ ~ тюрк. mаŋ- ‘шагать’, ‘идти’, эск. мак’а ‘течь’; mаwir- ‘идти’, ‘приходить’ ~ индонез. mаmрir ‘заходить’, ‘заезжать’; mаsi ‘лучший’, mаs-u ‘увеличивать[ся]’ ~ нан. маси ‘сильный’, халха маш ‘очень’, ‘весьма’, индонез. mаsuk ‘входить’, ‘быть включенным’, ‘поступать’, кор. тас- (SМ, 53) ‘попадать в цель’, ‘подходить’, ‘соответствовать’, ‘совпадать’; /ma- ~ индонез., тагал. mаtа, вьетн. mắt ‘глаз’; -mе ‘женщина’ (например, в рi-mе, musu-mе ‘девушка’, ‘дoчь’) ~ вeнг. mеnу ‘невестка’, ‘сноха’, халха мэгж ‘самка кабана’, кхм. ме: ‘женщина’, мe:- ‘самка’ ( ~ Я mе- в mе-dоri ‘курица’ и т. п.); mе-su ‘самка’ ~ ханты мэс ‘корова’; mo ‘и’, ‘также’, ‘даже’ ~ тюрк. / ‘и’, ‘же’, ‘также’, ‘даже’; minе ‘пик’, ‘вершина’ ~ тюрк. min-/mün- ‘подниматься’, ‘восходить’. Но таких соответствий немного, потому что слов с начальным m- в тюркском было очень мало.

Есть и слова, в которых ДЯ m- соответствует b- в тюркском и индонезийском языках: mа-kï ‘хорошая древесина’ ( > CЯ ‘дpoвa’) ~ мapи маклака ‘полено’, венг. mаglуа ‘костер’, индонез. bаkаr ‘жечь’, ср. тюрк. ba-ɣ ‘вязанка’ (эти соответствия вызывают сомнение в правильности традиционного деления mаkï на две морфзмы); mаgар- ‘перемешиваться в беспорядке’ ( > CЯ ‘иметь сходство’) ~ кирг. макал-ду ‘подобно’, индонез. bаgаi ‘подобно’, ‘одинаковый’; mugi ‘злаки’ ~ тюрк. budɣаi, маньчж. мучжи ‘пшеница’. Но таких соответствий тоже немного; тюрк. b- чаще соответствует ДЯ p-: puru- ‘старый’ (о вещах) ~ тюрк. burun ‘прежде’, ‘раньше’, индонез. рurbа ‘старинный’, удм. пересь ‘старый’, нен. пуромзь ‘ржаветь’; рıtарı ‘лоб’ ~ тюрк. bit, чув. пит ‘лицо’, индонез. реliрis ‘висок’; раsi ‘палочки (для еды)’ ~ тюрк. bаs- ‘давить’, индонез. раsаk ‘деревянный гвоздь’, ‘стержень’.

В отдельных словах ДЯ m- соответствует тюрк. 0- (ноль звука): mаk- ‘сеять’ ~ маньчж. макта- ‘сеять’, венг. mаg ‘семя’, ‘зерно’, тюрк. еk-, чув. аk ‘сеять’, мари ага ‘сев’; mёgur- ‘вертеться’, ‘кружиться’, ‘объезжать’ ~ тюрк. еgir-’окружать’, ‘обходить’, ‘вращать’, ханты мә-ɣәл ‘окружность’; mаg-аr- ‘гнуться’, ‘быть изогнутым’ ~ мари мугыр ‘изгиб’, ‘искривление’, ‘поворот’, тув. мөгөөр ‘наклоняться’, ‘нагибаться’, тюрк. еŋ- ‘гнуть’, ‘сгибать’, маньчж. онголо ‘извилина’ ( < тюpк.?).

Примечание. В одних диалектах СЯЯ g сохраняет взрывной характер во всех позициях. В других диалектах (и в национальном языке) /-g-/ (т. е. фонема g в интервокальной позиции) произносится [ŋ]. Было ли ŋ в ДЯЯ, трудно сказать. Но то, что ДЯ -g- могло соответствовать как -g-, так и -ŋ- в других языках, не вызывает сомнений.

ДЯ w- (сохранившееся в СЯЯ только в позиции перед ) соответствует w-, b-, р- (т. е. губным согласным) или 0- (нулю звука) в других языках: wоr- ‘быть’ ~ монг. bоl ‘становиться’, тюрк. bоl- ‘случаться’, ‘быть’, ‘иметься’, ‘становиться’, коми оль- ‘жить’, ‘быть’, ‘находиться’, тур. оl- ‘быть’, ‘становиться’, wi-ru ‘быть’ ~ эвенк. би- ‘есть’, бур. бии ‘есть’, ‘имеется’, слав. бы-ти; ‘хвост’ ~ коми бож ‘хвост’, мари вож ‘корень’.

Начальные глухие в корнях ДЯЯ могут соответствовать как глухим, так и звонким в других языках: kаri ‘гусь’ ~ тюрк. kаz ‘гусь’, маньчж. гару ‘лебедь’ (чередование r с z является для тюркских языков общепризнанным: чув. хур ‘гусь’); tаkё ‘гора’, ‘высота’, ‘рост’ ~ тюрк. taɣ ‘гора’, халха таг ‘плато’, индонез. dаki ‘всходить на гору’; pa ‘листва’ ~ нивх, пал ‘лес’, нен. пя, монгор. баг, венг. , туркм. бa:г ‘дерево’. Какой из двух согласных (глухой или звонкий) является более древним, надо решать особо для каждого корня.

Общее количество согласных фонем в ДЯЯ было сравнительно невелико. Но уже в классическом языке X—XII вв. оно резко увеличилось за счет появления мягких и долгих согласных. По-видимому, и в ДЯЯ были долгие согласные, хотя силлабическое письмо не располагало средствами для их обозначения. Там, слово, которое писалось kаnа ‘нож (для обстругивания досок)’ в дальнейшем пишется (и произносится) kаnnа ( ~ эвенк. кангна- ‘выстругать’, кангна-вун ‘нож для скобления стружек’, фин. hаngаtа ‘скоблить’). Для перехода в этом слове n в n: как будто нет причин. Может быть, -n- в kаnа было долгим по произношению и в ДЯЯ?

В ЯЯ, как и во многих других языках, кроме таких слов имеются слова с эмфатически удлиненным согласным, например в позиции после префикса mа- [см. 58, 305—309]. И это явление в древнеяпонских текстах не отражено, хотя такой долгий должен был возникнуть при ассимиляции coглacнoгo в исходе префикса с начальным согласным корня еще в протояпонском языке. Таким образом, хотя текстуальных доказательств наличия долгих согласных в ДЯЯ как будто и нет, предполагать их наличие мы имеем некоторые основания. Думается, что удлиняться могли лишь глухие и сонорные -m- и -n-, как и в последующие эпохи. Против такого предположения говорит лишь одноморный характер слогов, в которых в дальнейшем зафиксирован долгий согласный. Кроме того, некоторых слов с долгим (в частности, многих наречий) вообще еще не было.

§ 7. Система гласных фонем

В ДЯЯ было восемь кратких гласных: а, ё, е, ï, i, ö, о, u. К IX в. произошла конвергенция: ë × e = e, ï × i = i, ö × o = o. Сложившаяся в IX в. слоговая азбука отражает только пять гласных. Поэтому памятники VIII в. для этимологии ЯЯ являются исключительно ценными. (О том, как обозначались в них восемь гласных, см. в конце § 10.)

  • а — наиболее употребительный гласный. О появлении а в первом слоге под влиянием регрессивной ассимиляции см. § 8. Звук а встречается в конце первого компонента сложного слова, который в роли самостоятельного слова имел .
  • ё — встречался редко, в исходе слова чередуется с а: sаkё, но sаkаduki ‘чарка для сакэ’. Морфем с ё во всех слогах почему-то не было (в mёd-е ‘любовь’ — две морфемы). Слог с ё не мог соседствовать со слогом с e в одной и той же морфеме (в tеr-еr-е ‘сияет’ — три морфемы).
  • е — с другими гласными не чередовался. Значит, е, который чередуется с а, восходит к *ë: раnе ‘лодка’, но рunа-nö-рё ‘лодки нос’ (pune < *punë). В двусложном корне не было двух е.
  • ï ( = pyc. ы) — чередовался с ö в исходе слова: ‘дерево’, но kökё ‘мох’ (букв, ‘дерева волосы’), kö-nö-ра ‘древесная листва’, kö-nö-mï ‘плоды’ (лексикализация определительных словосочетаний); рï ‘огонь’, но ро-nö-ро ‘пламя’ [po- < *pö-; конечное -ро — та же морфема, что и po ‘колос’, ‘верхушка’ (см. J, 600)]. Гласный ï чередовался и с u: ‘тело’ — mukurо ‘мертвое тело’ ( ~ удм. мугор ‘тело’). Но такие случаи редки. (О переходе ï в первом слоге в u или а см. § 8.)
  • i — в составе первого слога слова может считаться древнейшим звуком. Под влиянием u или а второго слога гласный i нередко переходил в u или а (см. § 8). Может соседствовать со слогом с любым гласным.
  • ö — в составе одной неодносложной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим о. Есть немало слов, оrласованных на ö: tökörö ‘место’, kökörö ‘сердце’ и т. д.
  • о — в составе одной морфемы не мог соседствовать с другим слогом, содержащим ö. Слов, в которых два слога имели бы гласный о, было всего пять: momo ‘ляжки’, momo ‘сто’, itоkо ‘друг’, sinono — звукоподражание (о просачивании воды), kоgо — звукоподражание (о стуке). Морфем, в которых слог с о (или ö) соседствовал бы со слогом на u, тоже было мало: 13 слов с u в первом слоге и с o во втором и всего восемь слов с ö и u (в разных позициях) [см. об этом 38, 160—161].

Не было ни одного двусложного корня, в котором было бы и о и ö. Это явный признак сингармонизма: как и в алтайских языках, сохранивших гармонию гласных, в одном слове не могли находиться гласные двух разных рядов.

  • u — в СЯЯ самый узкий гласный. В отличие от древнетюркского языка, где было два разных u (u и ü), в ДЯЯ было только одно u. Тем не менее и ограниченно употреблялся в одной морфеме как с o (см. выше), так и с ö. Гласный u обнаружен в одном слове с ö лишь в трехсложных и многосложных (этимологически непростых?) словах: usirö ‘задняя сторона’ (siri ‘зад’), рukurö ‘мешок’ (от рuk-u ‘дуть’), kömurа ‘икры’, musirö ‘рогожа’ (musub- ‘связывать’).

Таким образом, правила сингармонизма распространялись лишь на одну корневую морфему (и немногочисленные форманты залогов и переходности/непереходности). Такой тип сингармонизма характерен скорее для индонезийского, чем для алтайских языков [см. 50, 218 и сл.]. В индонезийском языке u первого слога не может стоять перед слогом с о [см. там же]. Иначе обстоит дело в тагальском, где о непоследнего слога перешло в u. Видимо, наличие в ДЯЯ 13 слов с u в первом слоге и o во втором есть результат влияния языка-субстрата типа тагальского: kumo ‘туча’ ~ тагал. kumot ‘одеяло’; kuri ‘каштан’ ~ тагал. kumlim-lim ‘темный’ (ДЯ kurо- ‘черный’); kusо ‘кал’ ~ тагал. kursó/kulsó ‘понос’; рutо- ‘полный’, ‘толстый’ ~ тагал. рuktô ‘опухоль’; susо ‘полы (платья)’ ~ тагал. susо ‘груди’; tuno ‘рога’, ‘усики (насекомого)’ ~ тагал. tunok ‘клюв’. Однако большая часть многочисленных тагальских слов типа CuCo[C] имеет в ДЯЯ соответствия с несколько другой огласовкой: роsó ~ тагал. 'рusоd ‘пуп’; рunе ‘лодка’, ‘сосуд’ (фин. vеnе ‘лoдкa’) ~ тaгaл. рunò ‘дерево’, рunô ‘полный’, ‘наполненный’; рutа ‘крышка’ ~ тагал. рutоng ‘головной убор’; tugё/tugu-ru ‘сообщать’, ‘возвещать’ ~ тагал. tugón ‘ответ’ и др. Конечный гласный в корнях ДЯЯ не является в этих случаях прямым соответствием тагальскому. Гласные , появились тут, чтобы избежать необычной огласовки типа CuCo. В нескольких словах такая огласовка сохраняется и в ДЯЯ, но согласный видоизменяется: ukо ‘глупость’ ~ тагал. utó-utô ‘слабоумный’; tudор- ‘собираться’ ~ тагал. i-tutóр ‘зачерпывать пригоршнями’, má-tutóр ‘складываться’.

Таким образом, в ДЯЯ существовали следующие правила сингармонизма:

1) в одной неодносложной морфеме не могло быть двух ё, двух е или двух о. Приведенные выше пять слов с двумя o не представляют собой подлинного исключения, так как звукоподражания kоgо и sinono являются редупликациями (полной и неполной); в itо-kо — самостоятельная морфема (как в wоtö-kо ‘мужчина’, где наличие морфологической границы позволяет ö и о находиться в соседних слогах. То же, очевидно, могло быть и с двумя о): momo ‘ляжки’ является редуплицированным названием парной части тела; momo ‘сто’ — четное число (в древности предельное), тоже редупликация;

2) ö и о не могли находиться в соседних слогах, не разделенных морфологической границей;

3) ö и u встречались только в этимологически сложном слове: в kö-murа ‘икры’ второй корень murа означает скопление чего-либо, первый корень kö- этимологически связан с kоj-в kоj-u ‘толстеть’ ( ~ удм. кöй ‘сало’). Внутренняя форма слова kömura ~ «утолщение». Оно могло относиться и к верхней части руки (ср. sisi-murа ‘мясо’);

4) u и o в одной морфеме встречались лишь в виде исключения (под влиянием одного из малайских языков-субстратов, но влияние другого сокращало такие случаи до минимума).

Несмотря на такие твердые правила, система сингармонизма в ДЯЯ начала уже разрушаться: если сопоставить слоги, в которых е и ё, i и ï, о и ö продолжали дифференцироваться, с теми, в которых разница между ними исчезла, то окажется, что они различались лишь в 40 слогах из 84 возможных [см. систему слогов ДЯЯ; прочерки поставлены в четных (горизонтальных) рядах вместо слогов, уже не отличающихся в памятниках VIII в. от слогов с i, е, о, приводимых в нечетных. рядах].

Система слогов ДЯЯ
а i u е о
ka ki ku ke ko gi gu
ko
si su zi zu
ta ti tu di du
na ni nu ne no
ра pi рu ре ро ba bi bu
рё
ma mi mu me mo
*ji ]u jo
ra ri ru re ro
wi *wu

В нечетных рядах представлены почти все возможные слоги (кроме *ji и *wu, в которых согласный элемент был слишком похож на гласный; однако для более древнего состояния, чем VIII в., можно предположить наличие и этих слогов). Гласные ï и ё одинаково представлены в четных рядах. Фонемы i и ï, е и ё, о и ö после звонких согласных дифференцировались так же, как и после соответствующих глухих. Значит, глухость/звонкость предшествующего согласного не могла оказать влияния на их конвергенцию. Гласные о и ö дифференцировались почти во всех слогах, кроме слогов без согласного и слогов, начинающихся с губных р, b и w. В «Манъё:сю:» не различаются слоги mo и , что можно объяснить утратой к середине VIII в. различия между о и ö в позиции после последнего губного, где в начале века о и ö еще различались.

Всего насчитывалось 88 разных слогов. Однако, исходя из наличия системы из восьми гласных, можно предположить существование в прошлом еще 24 слогов. Так, должны были быть: *, *, *, *, *, * и т. д. (в четных рядах вместо них поставлены прочерки).

В ближайшем прошлом были слоги *ji и *wu. Это доказывается не только фонологически, но и морфологически. Так, хотя стечение гласных в слове, как правило, не допускалось, появились уже такие слова, как kui ‘раскаиваясь’ (от kuj-u ‘раскаиваться’), оi ‘старея’ (от оj-u ‘стареть’), jаsui ‘спокойный сон’, jоi ‘ночной сон’ (ср. imё/jumё ‘сон’): j- сохранялся перед u и исчезал перед i. В результате выпадения *-j- возникали стечения гласных, в том числе даже не разделяемые морфологической границей (как в глаголах): kаi ‘весло’ ~ индонез. kаjuh, монг. qаjа-ɣur ‘весло’, тюрк. qajɣïq/qajɣuq ‘лодка’, горноалт. кай- ‘скользить по поверхности воды’, эвенк. гe:-вyн (e: < ?) ‘весло’. Следовательно, ДЯ kai < *kaji. Появление слов со стечением гласных создало условия для восприятия в дальнейшем заимствований с дифтонгом на -i.

В прошлом был, видимо, и слог *wu. Так, срединная форма uwе ‘сажая (растения)’ должна была входить в одну парадигму с заключительной формой *uwu (в J записана как uu). Wi в wi-ru ( < wï-ru) ‘быть’ имело и вариант u (М, 1912; J, 108) < *wu (ср. рус. бу-ду и бы-л). Форме kuwе ‘пиная’ должна была соответствовать заключительная форма *kuw-u ‘пинать’.

В текстах памятников встречаются и слова с аu: а-urа (М, 3006) ‘гадание при помощи ног’ ( < asi ‘нога’+ura ‘гадание’), sаukерu — название растения, tаubаru ‘быть похожим’ (о лице, фигуре), раsiраkаuburi ‘мужской лакированный головной убор’, mаusu ‘говорить’. При наличии таких слов нетрудно было воспринять и китайские слова с au, сначала, возможно, те, где между а и u проходит морфологическая граница: mu-kа-u-nö sаtо (М, 3851) ‘в селе, где ничего нет’.

Таким образом, хотя стечение гласных, не разделяемых морфологической границей, встречалось еще редко, на стыке морфем сложного или производного слова оно встречается чаще. Правда, были и случаи, когда в одном и том же слове устранение зияния (посредством выпадения одного из гласных, оказавшихся рядом) то имело место, то нет: рiiduru/рiduru ‘превосходить’, оtiiru/оtiru ‘падать (в яму и т. п.)’. В ряде сложных слов оба гласных, оказавшихся рядом, сохраняются. Это можно доказать путем подсчета слогов в стихах «Манъё:сю:», где преобладают слоги в пять и семь слогов: kamo-nö раоtö-nö (М, 3090) ‘хлопанья крыльев уток’ [если бы один из гласных (а или о) выпадал, к стиху был бы добавлен еще один слог для сохранения размера]; miаkаnu imo-ni (М, 2980) ‘с любимой, на которую [я] не могу наглядеться’ (семь слогов). Об обозначении на письме стечения гласных и выпадении одного из них см. также § 10.

Каким дифференциальным признаком отличались фонемы ё, ï, ö от e, i, о, не вполне ясно. Одни полагают, что степенью раствора рта (широкие/узкие), другие думают, что лабиализованностью/нелабиализованностью (т. е. работой губ). Принятое в очерке обозначение гласных четного ряда посредством букв с двумя точками над ними является общепринятым условным способом отличения на письме одной фонемы данного ряда от соответствующей фонемы другого ряда. Во всяком случае существенно, что фонологически значимое различие между ними было: ‘глаз’ отличалось от ‘женщина’, ‘этот’ — от ‘ребенок’, ‘десять’ — от ‘дверь’, ‘тот’ — от -sо ‘десяток’, ‘бамбук для стрелы’ — от no ‘поле’, ‘тело’, ‘веялка’, ‘устье’ — от ‘три’ и mi-— префикса вежливости и т. д.

Возможно, слова отличались и по относительной высоте тона: в 30 местах в памятниках стоит иероглиф уменьшенного размера со значением ‘верх’. Может быть, так пытались обозначить высокий регистр, когда произношение с низким регистром изменяло смысл?

Наличие восьмигласия имеет большее значение и для истории японской морфологии. Оказалось, что флексией повелительного наклонения глаголов 1-го спряжения было , а «условной основы» — ё. Опираясь на эти грамматические показатели, можно восстановить древние слоги * (как в *arëba ‘если есть’, ср. аkёbа ‘если открывается’) и *re (как в *are ‘будь!’ по аналогии с аkе ‘открывайся!’) и т. п. Флексией срединной формы глаголов 1-го спряжения было -i, а глаголов 3-го спряжения —ï. Значит, можно восстановить слоги * (в *mitï ‘наполняясь’ от mitu-ru) и др. Правило о том, что в одной морфеме не могут встречаться о и ö, позволяет восстановить слоги * (как в *wötö-ko ‘мужчина’), *ö (как в *ötö ‘звук’) и т. д.

Таким образом, можно утверждать, что за несколько веков до появления памятников на ДЯЯ в нем было 110—112 разных слогов.

§ 8. Перелом гласных i, ï первого слога (i, ï > u, а, ö)

В алтайских языках i или ï первого слога может переходить в а (или другой гласный) под влиянием а (или другого гласного) второго. Наличие данного явления в ЯЯ не было признано до 1967 г. [см. 12, 122—124; 40, 325—338], так как:

1) это явление (как, впрочем, и в некоторых алтайских языках) не было всеобъемлющим: осталось немало слов с ï в первом слоге при наличии а, u во втором;

2) такой переход гласных уже в VIII в. не был живым явлением: в новых словах он почти не имел места;

3) слово с а ( < i) нередко приобретает особый оттенок значения, в результате чего создается впечатление, что это совершенно другое слово;

4) наконец, отсутствие перелома в китайском языке с его односложными морфемами не давало японским лингвистам традиционной школы материала для сравнения; знакомство с индоевропейскими языками тоже ничего не изменило, так как эта разновидность регрессивной ассимиляции гласных не играет в них большой роли (ср., впрочем, слав, иго с лат. jugum).

Лишь сравнение с урало-алтайскими языками дает возможность пролить свет на это явление и в ДЯЯ.

Одним из важных доказательств наличия перелома являются слова одинакового значения, отличающиеся лишь гласным первого слога: isаmu/аsаmu ‘предостерегать’, tigарu/tаgарu ‘различаться’, itukusi/utukusi ‘милый’ ( > ‘красивый’), iguрi/uguрi — название вида пресноводного карпа, iku/juku ‘уходить’, ikuра/ukuра ‘цель’ и т. п. [дополнительные примеры см. 12, 122-124; 40, 325 и сл.; 13, 558 и сл.; 14, ПО и сл.; 15, 60 и сл.]. Такие пары можно считать вариантами одного и того же слова.

Другим доказательством того, что перед нами не слова разного происхождения, а варианты одного и того же слова, является наличие соответствующих параллелей в других языках. При этом в одних из них может сохраняться старое i, в то время как в других появляется a, u и др.: tikа- ‘близкий’ ~ монг. čikе- ( < *tike- ‘ближайший’, ‘кратчайший’, ‘прямой’ [23, 154]), индонез. dеkаt ‘близкий’, эвенк. тагама/дага ‘близкий’. Но тюрк. jaγ- ‘приближаться’ ~ ДЯ jаgаtе ‘вблизи’, ‘воз-це’ ( > НЯ ‘вскоре’). Корни tikа- и jаgа- в ДЯЯ были уже разными, хотя и родственными корнями (см. § 14).

В ДЯЯ один и тот же корень с переломом и без перелома i может входить в состав разных частей речи: kаtа- ‘твердый’, kitаsi/kаtаsiро ‘твердая соль’, kitаmё/kitаmu-ru ‘проучить’, ‘наказать’, kаtаm- ‘укреплять’ — эвенк. катан ‘крепкий’, ‘твердый’, катав- ‘закаляться’ (о металле), монг. qаtаγu, маньчж. хаmань, тюрк. qаtïγ ‘твердый’, но удм. кыда- ‘закаляться’, кор. куды- ‘твердый’ и т. д. Коми кын, луорав. qit/qеt ‘мерзлый’ перекидывают мост к значению kıtа ‘север’ ~ монгор. кiта ‘холодный’, халха хойт ‘северный’ ( < мoнг. küγitün), тагал. hilаgà ‘север’; ср. и индонез. kidаl, ДЯ рıdаri ‘левый’ (народы, у которых дверь жилища была направлена в сторону восхода солнца, называли север «левым», например, древние тюрки и якуты [см. 56, 46]; тогда юг должен был называться «правым»; ср. minаmi ‘юг’ с mıgı ‘правый’ — якут. иŋа ‘правый’, ‘юг’). Левая сторона считалась более почетной (богиня солнца родилась из левого глаза и т. п.) [см. J, 613].

Суффикс деепричастия одновременности -nаgаrа можно сопоставить с глаголом nаgаrе/nаgаru-ru ‘течь’ и с суфриксом эвенского деепричастия одновременности -ни:кa:н/-ни:кэ:н (как и в случае с -ra — суффиксом множественности, ДЯЯ из разных вариантов огласовки суффикса, встречающихся в языках с гармонией гласных, избирает огласовку на -а-).

На чисто фонетический характер перелома i указывают глаголы, в которых этот перелом происходит лишь в формах, где во втором слоге пояriяется -а-: nigё/nigu-ru ‘бежать’, но nógаru-ru ‘спасаться бегством’, ‘мочь бежать’ ( ~ эск. ны-гуг’ак’а ‘отходит’, ‘отъезжает’, тюрк. jügür- ‘бежать’, венг. nógаt ‘подгонять’, ‘торопить’; ср. и слав, ног-а). Такой перелом (i > o под влиянием последующего -а-) можно назвать неполным, так как тут имеет место лишь частичное уподобление гласного.

Под влиянием последующего -а- звук i может переходить и в u: *jigam- > igam-/jugam- ‘искривляться’, ‘изгибаться’ ( ~ тур. iğil- ‘быть согнутым’, ‘гнуться’, эвенк. [x]икэн ‘грудная клетка’, индонез. igа ‘ребро’); *jibari > ibari/jubari/jumаri ‘моча’ [ ~ якут. iбар-сiбар ‘мелкими каплями’, индонез. tjеbаr-tjеbur ‘плюх!’, ‘бултых!’ (индонез. tj- (ч) и dj- (дж) соответствуют Я j-: jаni ‘смола’ ~ индонез. tjan ‘черная смола": jаkаrа ‘семья’ ~ индонез. tjаkаl ‘родоначальник’, ‘предки’; ikаri ‘якорь’ ~ индонез. tjаkаr ‘лапа с когтями’, djаngkаr ‘якорь’)]; *jimë > imë/jumë ‘сон’ [ ~ тюрк. jum-/jüm- ‘закрывать’, ‘зажмуривать’, эвенк. a:ми, коми yн[м-] ‘сон’, индонез. tjémé ‘слепой (с внешне неповрежденными глазами)’].

Учитывая, что переход i, ï > u, a, o в разных языках происходит неодновременно, слова ДЯЯ с i или ï в первом слоге мы вправе сопоставлять и со словами тех языков, где перелом уже совершился: simа ‘остров’ ~ кор. сом [ < cp.-кop. sуёm (SМ, 117)] ‘остров’, айну suma ‘камень’ (в диалектах shumа), эск. сяма ‘там’ (внизу, у воды), нен. ceмбe(cь) ‘держаться на поверхности не проваливаясь’, ‘не тонет’.

Мïnа ~ венг. mind, кор. мода ‘все’, ‘всё’; более поздняя форма minnа осмысляется как слово с эмфатически удлиненным n:, хотя исторически -n:- могло появиться в результате ассимиляции *-nd- (mïnna < *mïnda). Южное möne (М, 877) ‘все’ ~ монг. mеnе ‘множество’.

Рit- ‘мокнуть’ (в чем-либо), ‘заливаться’, рit-аs- ‘погружать (в жидкость)’, ‘пропитывать’, ‘воспитывать’; рit-аr- ‘расти’ (о ребенке) ~ протоурал. рitä ‘держать’, ‘содержать’, прото-драв. рit ‘молоко’, рit- ‘содержать’, эск. питак’ук’ ‘растет’, ‘цветет’, ст.-слав, numu, и.-е. *pi:-, но тюрк. bаt- ‘погружаться’, ‘нырять’, др.-инд. pá:ti ‘пьет’ (ср. халка битүүлег ‘новогоднее угощение"). Подобные слова нередки в ДЯЯ, что подтверждает мнение болгарского лингвиста проф. Ст. Младенова о том, что в японском языке имеется не менее ста древних корней, общих с индоевропейскими языками [см. 53].

Некоторые сопоставления представляют интерес и для истории материальной кyльтуpы. Так, лишь в эпоху бронзы и железа глагол sаbï/sаbu-ru мог получить значение ‘покрываться патиной’, ‘ржаветь’ ( ~ ханты sаmу, эвенк. сэмту, коми сiм, монг. ĵibi, бур. жэбэ ‘ржавчина’). Эск. сявихтa ‘кузнец’, сявик ‘нож’, по-видимому, являются заимствованными культурными словами. То, что индонез. sаbur ‘тусклый’, ‘неясный’, эвенк. сэвэр, кор. сапсап ‘шершавый’, монг. čаbidаr ‘игреневый’, нен. сямда ‘покрыться копотью’ как будто не применяются в отношении металлов, свидетельствует о том, что корень этих слов употреблялся в этих языках и в каменном веке.

Приведенные сопоставления не означают, что ДЯ а первого слога регулярно соответствует бур. э, коми i и т. д. Наоборот: учет перелома i (полного и неполного) в первом слоге дает возможность объяснить отсутствие регулярного соответствия там, где его можно было ожидать. Это относится и к фонетически не обусловленному переходу i/ï > a, u и т. п.

Хотя переход *i > a и не считается японскими лингвистами правилом, родство ряда сходных корней с i и с a в первом слоге давно замечено. Так, sаbu ‘ржаветь’ сопоставляют с mi-sibu ‘ряска на воде’ [J, 339] (ср. НЯ sibu-irо ‘рыжевато-коричневый цвет’). Если sаbu произошло от sibu, то такое преобразование нельзя назвать фонетически обусловленным переломом i. Это вид корнеобразования. (Фонетически не обусловленный перелом известен и в монгольских языках.) В до-письменный период (при появлении земледелия) наряду с kir-u ‘резать’ появилось и kаr-u ‘косить’ и т. п.

Во многих словах ДЯЯ переход *i > a произошел уже давно, и слова с а в первом слоге не имеют вариантов с i. Однако сопоставления с языками, сохранившими древнее i, дают возможность восстановить праформу: раgi ‘нога’, ‘голень’ ~ кор. раl ‘нога ниже щиколотки’ (ср. тур. bасаk ‘нога’, ‘голень’), эрзя пильге ‘нога’. Праформа *pilga претерпела перелом i еще в протокорейско-японском состоянии. Избавляясь от стечения согласных, ДЯЯ сохранял начальнослоговое -g-, а древнекорейский с его тенденцией к превращению двусложного имени в односложное отбрасывал последний слог. Nаr-u ‘плодоносить’ ~ кор. натха ‘рожать’, ‘родиться’, ‘нести яйца’, бур. нарай-ха ‘рожать’, нарай ‘новорожденный’, эвенк. нираи-ла- ‘родить’, нирэй ‘новорожденный’, якут, ньuрэй ‘новорожденный теленок’, эск. на ‘мать’. Sаs- (о естественном самопроизвольном действии) ‘падать’ (о лучах), ‘расти’ (о ветках, побегах) (ср. НЯ ‘колоть’, ‘пронзать’) ~ индонез. sаsаr ‘нацеливаться’, маньчж. си:си- ‘совать’, ‘втыкать’, ‘насаживать’, кор. ссо- ‘падать’ (о лучах), ‘жалить’, тюрк. sïs/šïš ‘вертел’ и sаšur ‘нанизывать, чередуя одно с другим’ (ср. кор. саль ‘жало’, ‘стрела’).

Конечно, не всякое а в первом слоге заменило собой древнее i. В тех словах ДЯЯ и их иноязычных соответствиях, где имеется только а, нет оснований предполагать древнее *i.

§ 9. Вопрос о слоrофонеме

Время от времени в лингвистической литературе поднимается вопрос о слогофонемах в ДЯЯ. Как правило, сторонниками этой точки зрения оказываются лингвисты, не являющиеся специалистами по ЯЯ. Так, акад. Л. В. Щерба писал: «...можно себе представить язык, в котором все слоги открытые и состоят из одного какого-либо согласного и гласного a, и в таком языке фонемами будут , , , ša и т. д., а не будет отделяться сознанием. В известном отношении к подобному состоянию, по-видимому, приближался древнеяпонский язык, что и отразилось на японском алфавите» [61, 8].

Разумеется, если мы имеем дело с языком, в котором есть только один гласный (безразлично какой, раз гласные не различаются), и каждый согласный сопровождается этим гласным, мы должны будем признать наличие в нем слогофонем. Число их будет равняться числу согласных, иначе говоря, — числу слогов, состоящих из согласного плюс гласный. Однако в ДЯЯ было не только а, но и еще семь гласных. Все они дифференцировали значения. Разных слогов насчитывалось 88, а в раннем ДЯЯ еще больше — по крайней мере 110 — число для фонем слишком большое.

Вместе с тем — и это самое главное — в языке со слогофонемами морфологические границы должны проходить по границам слогов. Морфема может быть равна слогу, быть двусложной, трехсложной или даже четырехсложной, но она не может быть меньше слогофонемы, т. е. не может состоять только из согласного или гласного, не равного слогу. Очевидно, что слова в языке со слогофонемами были бы очень длинны, что крайне неэкономно. Но теоретически нельзя отрицать возможности существования языка со слогофонемами при любом количестве гласных. Ведь вовсе не обязательно считать, что каждый звук должен быть непременно особой фонемой. Фонемой может быть, например, дифтонг, если он не разделяется морфологической границей, стечение согласных, тождественных по месту образования (типа рf, , mb, nt, nd).

Казалось бы, что условию «морфема не меньше слога» удовлетворяют корни китайского языка и — еще в большей мере — китайские заимствования в японском, поскольку они фонетически упрощены. Однако для суждения о фонеме в таких языках, как китайский и вьетнамский, имеется еще один критерий, отсутствующий в японском, — рифма. Сам акад. Л. В. Щерба, отмечая, что в китайском рифмуется не целый слог, а лишь его последняя часть (так называемая финаль), говорил, что «наличность понятия рифм в китайском языке свидетельствует все же о каком-то двучленном делении китайских „словозвуков“» [62, 453]. Ясно, что рифмоваться может как минимум фонема, а не ее часть. Во вьетнамском стихосложении слоги с трифтонгами могут рифмоваться со слогами с дифтонгами, т. е. в рифмовке не участвует не только начальный согласный, но и первый элемент трифтонга. Значит, слог не является фонемой и в этих языках.

Одним из аргументов в пользу теории слогофонемы в ДЯЯ считается тот несомненный факт, что носители языка, в котором нет закрытых слогов и стечений согласных, не в состоянии произносить согласный без гласного. Можно ли считать фонемой звук, который носитель языка не в состоянии произнести? [см. 60, 3]. На это можно ответить: если фонема не является отдельным словом, произносить ее изолированно н